10

Re: Сэм Тэйлор - Амнезия

Некоторое время он разглядывал незнакомца, который замер на месте. Джеймсу стало скучно, и он подошел ближе. Ему хотелось поймать в стекле взгляд мужчины, но тот закрывал глаза руками — видны были только ухо, щека и подбородок. И тут Джеймс совершил необдуманный поступок. Он громко и отчетливо произнес имя, которое всю дорогу твердил про себя.

— Малькольм Трюви.

Не сразу — миновало несколько мгновений — незнакомец выпрямился, однако не повернул головы. Джеймс затаил дыхание. Он смотрел в спину незнакомцу, ожидая удара, но его не последовало. Джеймс выдохнул и перевел взгляд на стеклянную витрину. И увидел, что незнакомец пристально смотрит на него.

Это долгое мучительное мгновение врезалось в память Джеймса. Они молча разглядывали перевернутые изображения друг друга. Странно, но двусмысленность ситуации нисколько не удивляла Джеймса. Его так поразило лицо незнакомца, что он забыл обо всем остальном.

Незнакомец не говорил, не улыбался, не хмурился. В его глазах Джеймс заметил осуждение и холодное удивление. Затем он подмигнул Джеймсу и осуждающе покачал головой. Казалось, он не только знал Джеймса, но и догадывался о мотивах его поступка. Джеймса тревожила мысль, что незнакомцу известно о его прошлом больше, чем ему самому.

Джеймс почти не дышал. Незнакомец открыл дверь и вошел внутрь. И только когда за ним закрылась дверь, Джеймс выдохнул. Некоторое время он стоял, разглядывая свое испуганное и растерянное отражение. И вот фигура в стекле резко развернулась и побрела прочь.


Джеймс потягивал пиво в полумраке паба. Долгое время он не мог думать ни о чем, и только на втором бокале напряжение спало и в голове начали складываться слова. Джеймс вытащил из рюкзака зеленый блокнот.


Сколько ему лет, этому незнакомцу, которого я называю Малькольмом Трюви? Примерно как мне, хотя глаза выдают искушенность и опыт. Наверное, между тридцатью и тридцатью пятью.

Мой рост и телосложение. Наверное, мышцы у меня более накачанные, но в целом выглядит он лучше: загорелая кожа, стильная стрижка, недешевая одежда. Чувство врожденного превосходства. Сила, которая приходит от знания.

Когда наши глаза встретились, я словно уменьшился в размерах и стал застенчивым восемнадцатилетним мальчишкой, который впервые попал в этот город. Что-то в его взгляде словно перечеркивало прожитые мной годы и уничтожало мою уверенность в себе.

Как назвать чувство, которое он мне внушал? Ненависть? Скорее ревность, хотя и это неточное слово. Может быть, я знал Малькольма Трюви, когда был студентом? Наверное, я подражал ему, мечтал стать таким, как он?

В глубине души даже сегодня, даже сейчас я хочу стать им. Ненавижу себя за эти мысли, но куда от них деться? Я хочу быть Малькольмом Трюви.


Джеймс с трудом разбирал собственный почерк. Рука дрожала, кружилась голова. Джеймс закрыл блокнот и посмотрел на часы. Четверть второго. Он заказал еще пинту. Медленно текли минуты. Никуда он не уедет. Не станет вычеркивать из жизни потерянные годы. План, придуманный утром, сейчас казался нелепым и смешным. Его судьба — остаться здесь, ждать и надеяться.



~~~

Когда Джеймс выполз из паба, на часах было около четырех, а небо приобрело оттенок грязной воды из ванной. Он направился к докам и долго стоял у кромки воды, разглядывая темный горизонт и бурное море. Джеймс думал о том, что оставил позади. Не верилось, что Ингрид, их старая квартира, ее новый дом, родители и брат, его бывшие коллеги — все эти люди и места когда-то существовали на свете, изменялись со временем, продолжали существовать даже сейчас, отделенные от него милями воздуха и воды.

— Не надо, не прыгай! — услышал он чей-то голос.

Джеймс обернулся и увидел у самой кромки воды подростка, развлекающего товарищей. Компания покатывалась со смеху.

Внезапно краем глаза Джеймс заметил высокие темные стены и бесконечную тропу, ведущую в никуда. Лабиринт. Как завороженный он последовал за поворотами и изгибами тропы. Когда стены исчезли, Джеймс оказался на знакомой улице. Сотни раз он видел ее в своих фантазиях, но лишь единожды наяву. Джеймс подошел к двери: «Аренда Харрисона». Рискнуть, что ли, безнадежно подумал он, все равно ведь ничего не изменится, и нажал на кнопку звонка.

На сей раз в офисе было людно, но, как и прежде, при его появлении никто не поднял глаз. Клерк, с которым Джеймсу уже довелось пообщаться, сидел за тем же столом, прижав к уху телефонную трубку и подперев рукой голову. За средним столом крашеная блондинка за тридцать с ярким макияжем и пышным бюстом общалась с клиентом. За дальним столом крупный пожилой мужчина в пиджаке склонился над клерком помоложе, что-то показывая тому на экране монитора. Джеймс втянул ноздрями воздух: запах нервного пота мешался с нежным ароматом духов. Джеймса начало клонить в сон.

— Мистер Пэдью!

От крика Джеймс открыл глаза. Молодой клерк смотрел на него со смешанным выражением гнева и облегчения.

— Да?

— Где вы пропадали? Мы уже с ног сбились вас искать!

Клерк обогнул стол и теперь стоял рядом с Джеймсом.

— Но я же оставил вам номер своего мобильного! Могли бы позвонить.

— Вы написали номер неправильно. Одной цифры не хватает. Мистер Харрисон, тот самый неуловимый клиент, о котором я вам говорил!

Пожилой клерк поднял глаза от экрана монитора и улыбнулся.

— Рад, что вы наконец-то объявились, мистер Пэдью. Пройдемте в мой кабинет.

У него был приятный мягкий голос и акцент жителя Северной Англии.

Харрисон открыл дверь в дальней части комнаты и сделал приглашающий жест Джеймсу и своему молодому коллеге. Офис был невелик, но обставлен дорого и со вкусом. Мягкий дневной свет лился сквозь высокие окна. И снова Джеймсу показалось, что он уже бывал здесь раньше. Неизвестно откуда в мозгу возникла картинка: полка, уставленная банками с лекарствами. Джеймс опустился в кожаное кресло и увидел улыбки на лицах Крэбтри и Харрисона.

— Что-нибудь выпьете, мистер Пэдью?

— Спасибо, нет. Я пришел узнать…

— Наш клиент принял ваше предложение через пару дней после того, как мы его отослали, мистер Пэдью, — перебил Харрисон. — К сожалению, мы долго не могли с вами связаться. Последние недели весь офис гудел как улей! Мистер Крэбтри чуть с ума не сошел, дожидаясь вашего звонка. И вот вы здесь! Сигару?

Джеймс отрицательно замотал головой. Он не верил ушам. Его первой реакцией стали не облегчение и радость, а раздражение и чувство вины. Сколько времени потрачено зря! И виноват во всем он сам!

— Вы уверены, что я записал номер неправильно?

Харрисон примирительно поднял руку.

— Теперь это не важно, мистер Пэдью. Вы здесь — и это главное. Мистер Крэбтри, будьте любезны, свяжитесь с нашим клиентом.

Клерк кивнул и выскользнул из кабинета.

— Итак, мистер Пэдью, полагаю, в общих чертах вы знакомы с условиями сделки?

— Знаком.

— Тогда позвольте мне посвятить вас в детали. Если вы примете предложение, то будете обязаны прожить в указанном доме год. Совершенно бесплатно. Клиент также берет на себя расходы на ремонт и проживание. Раз в неделю вы будете представлять счета мистеру Крэбтри, который оплатит их наличными сразу по предъявлении. Если нашему клиенту понравится ваша работа, по окончании ремонта вам полагаются пятьдесят процентов прибыли от продажи дома. Кроме того, сразу после подписания контракта вы получаете тысячу фунтов подъемных, чтобы как-то устроиться на новом месте. Должен предупредить, работы там хватает, мистер Пэдью.

На протяжении всего монолога Харрисон сидел, уставившись в стол перед собой. Остановившись, он поднял глаза. Джеймсу показалось, будто на лице его промелькнуло теплое, почти отеческое выражение. Затем Харрисон продолжил, и взгляд снова стал жестким.

— Теперь перейдем к вашей части контракта. Подписав его, вы обязуетесь осуществлять все ремонтные работы в соответствии с четкими указаниями нашего клиента. Вы должны работать в одиночку и не разглашать информацию ни о нем, ни об условиях сделки. Существуют еще некоторые формальности — их вы найдете в самом контракте. У вас есть вопросы?

— Могу я теперь узнать имя вашего клиента?

Лукавая усмешка появилась на лице Харрисона.

— Мистер Пэдью, его настоящего имени не знаю даже я. Если клиент решил сохранить свое имя в тайне, это его право и не имеет отношения к данному контракту. Для нас он просто «клиент». Вы удовлетворены ответом?

— Э-э… да.

— Вас интересует что-нибудь еще?

Я ведь хотел спросить о чем-то, подумал Джеймс, но не мог вспомнить, о чем именно. Перед глазами стоял образ дома с широко открытыми глазами и ртом, готового раскрыть ему все свои секреты.

— Что я должен подписать?


В «Белом медведе» Джеймс заказал бутылку шампанского. Он сидел в углу и пил стакан за стаканом. Джеймсу хотелось поделиться своей радостью с другими посетителями, но воспоминание о странном разговоре с астрологами остановило его, к тому же это запрещалось контрактом. С каждым стаканом внутри поднималась радость, и ему приходилось сдерживать ее.

Затем Джеймс вспомнил о мобильном. Он вытащил телефон из кармана и отключил. Больше никаких тревог, сплошное блаженство. Тишина: кто бы мог подумать, что тишина может звучать так по-разному? Ты сделал это, повторял себе Джеймс. Ты нашел ключ. Чтобы убедиться, Джеймс нащупал ключ в кармане брюк. Маленький, твердый и холодный. В другом кармане лежала пачка пятидесятифунтовых купюр. Джеймс поклялся, что больше их не потеряет.

Вздохнув, он поднес стакан к глазам, и мир изменился: потеплел, увеличился в размерах, засверкал. Все вокруг плясало в золотистом свете. В конце концов Джеймс так накачался шампанским, что вышел из бара шатаясь, но абсолютно счастливый.

Снаружи уже наступила ночь. Никогда еще Джеймс не видел на небе столько звезд сразу! Он спустился на Грин-авеню и заглянул в супермаркет. Из потолочных динамиков Фил Коллинз бормотал что-то суровое и зловещее. Достал ты, Фил, своей мрачностью, подумал Джеймс, покупая вино, шоколад и апельсины.

В свете фонарей Лаф-стрит выглядела таинственно. Напротив дома двадцать один Джеймс остановился и с любовью всмотрелся в его морщинистое лицо. Скоро эти деревянные веки приподнимутся, а деревянные губы заговорят. Он мог бы зайти в дом прямо сейчас, хотя проводка наверняка не работает. Джеймс подумал о человеке, которого преследовал с утра. Малькольм Трюви. Вспомнив проницательные, все понимающие глаза, Джеймс вздрогнул.

Возвращался он в подавленном настроении. Всю дорогу Джеймсу слышались шаги за спиной. В постели он выпил немного вина, закусив апельсином, но вскоре опьянение сменилось усталостью. Почистить зубы и принять таблетку от аллергии не было сил, поэтому Джеймс просто переоделся в пижаму, лег и выключил свет. Некоторое время я наблюдал, как его лицо разглаживается во сне, как стираются страх, подозрительность, сожаления и надежды. Ощущая странную нежность, я рассматривал его губы, лоб, щеки и глаза. Как же раздражал меня порой этот несносный Джеймс Пэдью! Какую жалость вызывал иногда! Мысль об ожидавших его страданиях не доставляла мне радости.

Когда глаза привыкли к темноте, я поднял одеяло и принялся разглядывать знакомые очертания: юные, на зависть упругие мышцы, сплетенные в странной, словно вопросительный знак, позе. Мне еще не доводилось подсматривать за ним спящим. Удивительное зрелище. Под пижамой угадывались очертания пениса и яичек. Неожиданно пенис напрягся, и Джеймс застонал во сне. Я тихо рассмеялся — уж я-то знал, кто ему снится. А он — он по-прежнему блуждал впотьмах.



3

Манускрипт в стене



~~~

На следующее утро Джеймс собрал вещи и двинулся в сторону Лаф-стрит. Припарковался у обочины и долго сидел в кабине, всматриваясь в ставший почти родным обветшалый лик дома. Странное это чувство — внезапно обрести то, к чему так давно, так отчаянно стремился.

Джеймса мучили сомнения. Что, если он ошибся и внутри ждет ловушка? Мелькнула мысль о побеге. Прихватить тысячу фунтов — и на самолет, навстречу солнцу и свободе. Он даже не нарушит контракта — получение тысячи фунтов не оговаривалось никакими условиями, — но именно поэтому Джеймс никогда бы так не поступил.

Наконец он заставил себя выйти из кабины. На миг Джеймсу представилось, что внезапно он очутился посреди пустой сцены, а из зала наблюдают сотни любопытных глаз. На крыльце Джеймс обернулся — улица пустынна, в окнах соседних домов ни души. Прислушался: дальний шум автострады, шорох листьев на ветру, где-то надрывается телефонный аппарат. Джеймс вставил ключ в отверстие и провернул.

Дверь отворилась без труда. Солнечный луч прорезал сумрак коридора. Джеймс шагнул внутрь, автоматически спросил: «Есть кто-нибудь?» — и снова прислушался. Тишина, лишь упрямый телефонный звонок. Наверное, у соседей.

Он вытащил ключ из замочной скважины, но дверь за собой закрывать не стал. Внутри пахло пылью и сыростью. Прежде всего нужно снять ставни, подумал Джеймс. Вместо этого он словно во сне двинулся вперед по коридору, ведя кончиками пальцев по пыльным обоям. Дойдя до конца коридора, Джеймс толкнул дверь гостиной. Диван, чайный столик, кресло и телевизор. Неосознанно он погладил теплую кожу обивки и даже начал что-то напевать, как вдруг запнулся. Все вокруг было именно таким, как он помнил, хотя до этого мгновения Джеймс и не подозревал, что воспоминания живы! Та же мебель, те же обои, все вещи на привычных местах. Углы темнели, словно на старой фотографии сепией, но сквозь доски на окне пробивался солнечный луч, освещая старую паутину, что свисала с потолка. Джеймсу мерещилось, что время в комнате остановилось, словно увязло в желе. Воспоминания, пусть яркие и живые, оказались такими мимолетными! Даже теперь Джеймс был уверен лишь в том, что бывал в этом доме раньше и ключ к разгадке спрятан где-то внутри, остальное еще предстояло вспомнить.

Внезапно до него дошло, что телефон еще звонит. Старомодный меланхоличный гудок напоминал о пустых коридорах правительственных зданий, закрытых на зиму гостиницах, о славных семидесятых — безответный звонок из прошлого. Почему он не умолкает? Неужели у соседей нет автоответчика?

Удивленный, он вернулся к входной двери и посмотрел туда, где его память поместила телефон — на стену, метрах в двух от входной двери. Сейчас там стоял деревянный ящик размером с детский гробик, запертый на висячий замок. Джеймс мог поклясться, что раньше его здесь не было. Грубо сколоченный, нелакированный, крепкий на вид. Он поднес ухо к щели и тут же отпрянул. Телефон звонил изнутри. Джеймс огляделся в поисках ключа, но его не было.

Джеймс занервничал. Неужели тот, кто звонит, не догадывается, что в доме никого нет? Почему не вешает трубку? Или он знает, что Джеймс внутри? Он вышел на крыльцо — никого. Ни одна занавеска в окнах соседских домов не дрогнула. Метрах в двухстах по дороге стояла телефонная будка. Джеймс подбежал к ней, но будка оказалась пуста. Озираясь по сторонам, он вернулся назад. Когда Джеймс вошел в дом, телефон замолчал.


Все утро он отдирал доски от окон первого этажа и переносил вещи из фургона. Освоившись, Джеймс уже не стал бы утверждать, что дом совершенно не изменился. Диванная набивка валялась на полу, на стенах темнела плесень. Уж если Малькольм Трюви действительно здесь жил, мог бы и прибраться.

Работы в доме хватало. Джеймс решил действовать постепенно. Сперва он займется первым этажом. (При мысли о том, что придется подняться на второй, у него подгибались колени.) К тому же внизу было все необходимое для жизни.

Первый этаж занимали две спальни окнами на улицу и большая гостиная, выходящая в садик. В буфете под лестницей Джеймс обнаружил дверцу. Там было темно, пахло сыростью и остывшей золой. Наверняка внизу был устроен погреб. К гостиной примыкали ванная без окон с покатым потолком и узкая кухня. Пристройка тянулась вдоль задней стены дома. Некогда белая пластиковая крыша, ныне пожелтевшая от времени, делала кухню самым светлым и холодным местом в доме.

Дверь кухни выходила в большой сад, как и помнилось Джеймсу. В отличие от дома сад выглядел ухоженным: трава не выше нескольких дюймов, раскидистая яблоня в центре лужайки. Зрелые золотисто-зеленые плоды свисали с веток. С трех сторон сад опоясывала высокая деревянная ограда. В сарае Джеймс обнаружил газонокосилку и топор. Задняя калитка выходила в переулок с запертыми гаражами.

Как ловко этот дом заполнил все выемки и щели его памяти. Когда-то он жил здесь, иначе и быть не могло! Джеймс закрыл глаза и попытался отмотать время назад. Бесполезно — пустота, обрыв. Когда он приближался к краю обрыва, его начинала бить дрожь. И Джеймс махнул на воспоминания рукой. В памяти всплыла полузабытая фраза. Метафора, которую Фрейд использовал для воспоминаний. Предметы в комнате.

Джеймс осмотрелся: диван, чайный столик, кресло, телевизор. Перестать паниковать, сказал он себе, твое прошлое спрятано в этом доме, а значит, когда-нибудь память непременно вернется, нужно только запастись терпением.


Целый день он носился как угорелый. Сначала по совету Харрисона Джеймс посетил торговый центр на окраине, где приобрел генератор, мощный пылесос, фонарь-«молнию», маску, перчатки, рабочие ботинки, крысиный яд, ведра, губки и масляный обогреватель. Потом вернулся в «Аренду Харрисона», предъявил чеки, и мистер Крэбтри тут же отсчитал пятидесятифунтовые купюры. Джеймс запустил генератор и пропылесосил спальню, гостиную и коридор. По окончании работы он весь взмок и покрылся пылью. Горячей воды в доме не было, поэтому Джеймсу пришлось сесть на велосипед и доехать до бассейна, чтобы принять душ.

По пути домой он купил пиццу и пиво. Вечер выдался тихий и славный. Привалившись спиной к яблоне, Джеймс ел пиццу и запивал ее пивом, глядя, как края облаков на западе окрашиваются в розовый цвет. Прямо над ним в выцветшем небе сиял полумесяц. Кругом висела такая зловещая тишина, что Джеймс призадумался, уж не поселился ли он в городе привидений? Прислушавшись, он уловил детский смех и музыку. И снова его охватило странное чувство: смесь надежды и страха. Что он делает в этом заброшенном доме, один, в городе, чужой всем? Джеймс не знал, куда заведет его расследование, но сейчас ему было хорошо. Холодное пиво, теплый вечерний воздух, ясное небо. Так бы и просидел всю жизнь, прислонившись спиной к гладкому стволу.

Если бы можно было остановить время, ухватить неповторимое мгновение и навеки запечатлеть в памяти! Джеймс боялся, что если не оставит запись об этом вечере, память о нем улетучится, словно пыльца, осевшая на поверхности водной глади. С другой стороны, попытайся он занести эти тени на траве, этот теплый воздух и тихую безмятежность в свой черный блокнот, и очарование исчезнет. К тому же ему ни за что не найти верных слов.

Не в силах сдвинуться с места, Джеймс прислонился к яблоневому стволу и размышлял. Возможно, если сейчас постараться хорошенько запомнить этот вечер, а после записать воспоминания, они не успеют стереться. Он посмотрел вверх. Облако напоминало слона или высокое купольное здание и менялось на глазах. Полупрозрачный клочок отделился от общей массы, образовав длинный хвост, края которого растворялись прямо на глазах. Джеймса завораживали эти изменения — в самом деле, куда исчезали края облака? — и вот оно уже растворилось в бледной синеве. Исчезло, видоизменилось, стало прошлым. Как безжалостно время, подумал Джеймс. Оно существует теперь, сейчас, и все же… что есть это сейчас? По-французски говорят maintenant — дословно «удержать время». Другими словами, настоящее — это то, что можно подержать в руках: нечто осязаемое и твердое. Нет, стремиться удержать время все равно что пытаться остановить водный поток. Только зазевайся, и время ускользнет. Единственный способ жить настоящим — никогда не пытаться остановить его, покориться его течению, не думать ни о чем…

Джеймс вздохнул. Внезапно, не считаясь с его желаниями, вопреки всем временным законам, воздух стал теплее, а небо синее. Джеймс бросил взгляд на заднюю стену дома — от солнца кирпичи словно накалились, а оконные стекла засияли золотом. Кожу согрели жаркие лучи, а вокруг зазвучали голоса. Перед ним на траве было расстелено одеяло, его фигура отбрасывала тень. Волоски на руках встали дыбом, сердце бешено колотилось. Что с ним происходит? Что означают эти странные ощущения? Трава, дерево, солнце, небо, кирпичи кружились и мерцали перед глазами. И вот зеленый, коричневый, желтый, синий и красный смешались. Все почернело.

11

Re: Сэм Тэйлор - Амнезия

Он открыл глаза и поежился от холода. Во рту пересохло, ладони вспотели. Должно быть, я заснул, подумал Джеймс. Солнце село, прекрасное мгновение ушло, просочилось сквозь пальцы. Вот так всегда…

Джеймс вздохнул, прикончил пиво и побрел в дом. На полпути он наткнулся на что-то твердое. Под ногами лежал плоский четырехугольный камень с какими-то знаками — символами или буквами, — Джеймс не мог разобрать в темноте. Он наклонился и ощупал плиту кончиками пальцев. Все-таки буквы: «И» и «Д».

Термин, означающий подсознание. Джеймс подумал о фрейдовском бессознательном: если воспоминания — это предметы, помещенные в комнате, то где скрывается подсознание? В подвале? Как странно: два разных понятия обозначаются одним словом. Идентичность в значениях «тождественности, одинаковости» и «особенности, отличительной черты». Не сразу Джеймсу в голову пришло более простое и очевидное объяснение. Он вспомнил статью про студента, который выпрыгнул из окна. Инициалы ИД принадлежали Иену Дейтону.


Джеймс улегся в спальный мешок и снова перечитал инструкцию. Самое странное требование касалось цвета. Клиент настаивал, чтобы пол, стены, оконные рамы, двери и потолки выкрасили в белый. Вопросы эстетики мало заботили Джеймса, он возражал с практической точки зрения. Из опыта Джеймс знал, что невозможно сохранить белую поверхность белой. Впрочем, спорить он не собирался — клиент всегда прав.

Джеймс зевнул и внимательно изучил печать. Внезапно в глаза ему бросилось то, что ускользнуло от внимания в первый раз. Ему категорически запрещалось открывать «ящик с телефоном», хотя сам ящик также следовало выкрасить в белый цвет. «При любых обстоятельствах нельзя отвечать на звонки». Что за ерунда — не проще ли было вырубить линию? Впрочем, жаловаться Джеймс не собирался. Контракт он подписал, теперь придется расхлебывать последствия.

Перед сном Джеймс достал фонарь и отправился в ванную. Теплая желтоватая вода еле текла, но почистить зубы, ополоснуть лицо и запить таблетку от аллергии ему кое-как удалось. Эти таблетки Джеймс должен был принимать раз в неделю, но он успел забыть, когда делал это в последний раз. Наверное, еще в Амстердаме. Джеймс чувствовал себя виноватым, но оправдывал себя тем, что приступы с тех пор не возобновлялись. Джеймс и не помнил уже, на что именно у него была аллергия. Как бы то ни было, склянка с таблетками почти опустела, а адрес, по которому следовало заказать новую, Джеймс потерял. Ладно, решил Джеймс, обойдусь, а если прихватит, схожу к врачу, пусть выпишет новый рецепт.

Вернувшись в спальню, Джеймс выключил фонарь. И внезапно его захлестнуло острое чувство одиночества. За окном стонал ветер. Джеймс выглянул наружу. У обочины стоял его фургон. Возможно ли, подумал Джеймс, чтобы, когда я наблюдал за домом из фургона, мужчина в черном пальто, которого я называю Малькольмом Трюви, тоже стоял у окна спальни и смотрел на меня? Даже сейчас я предпочел бы, чтобы кто-нибудь наблюдал за мной. Тогда я не чувствовал бы себя так одиноко. Где-то наверху от ветра распахнулась оконная рама. Джеймс старался не думать о могильном камне, который обнаружил в саду.

Наконец он забрался в спальный мешок. Занавесок на окнах не было, и стены спальни заливал оранжевый свет уличных фонарей. Джеймс вспомнил Ингрид. Если бы она оказалась рядом, хотя бы на одну ночь! Он представил себе, как Ингрид забирается к нему в мешок, как нежна ее теплая кожа… Кончить Джеймс не успел — из коридора раздалась трель, и лишь спустя пять минут звонок смолк.



~~~

Утром, впервые за последние дни, Джеймса не разбудили солнечные лучи. На окне висели белые занавески, которые он повесил вчера. Джеймс вздохнул с облегчением. Тело ломило. Пора отдохнуть, он не разгибал спины уже восемь дней.

Разбудил его шум у дверей. Джеймс встал и отправился посмотреть, в чем дело. На коврике лежала стопка писем — первая, которую он получил на новый адрес. Он поднял письма и направился на кухню. Проходя мимо гостиной, Джеймс помедлил, с гордостью обозревая чистый пол, стены и потолок. Ни пыли, ни сырости, ни гнили. А что пахнет дезинфицирующими средствами — так не страшно, скоро улетучится.

Он зажег газ под чайником и занялся письмами. Одно — от родителей, другое, адресованное «Жильцу», оказалось телефонным счетом, третье предназначалось мистеру Малькольму Трюви. Первый адресованный Трюви конверт Джеймс прицепил к стене над плитой и как раз сегодня, раз уж до сих пор никто его не хватился, собирался распечатать. Но слово «Срочно» на втором конверте заставило его изменить решение. Джеймс укорял себя за то, что даже не попытался найти получателя первого письма. И о чем он только думал?

Джеймс заварил чай, сделал тосты. Затем отцепил первый конверт от стены. Решено — сегодня же отнесет оба письма в «Аренду Харрисона», и пусть Крэбтри отошлет их Малькольму Трюви. Успокоив совесть, Джеймс занялся телефонным счетом. Никаких звонков за три месяца, только абонентская плата. И счет с собой захвачу, подумал он, не хватало еще платить за услугу, которой не пользуюсь.

Доев тосты, Джеймс распечатал письмо от родителей. Как обычно, ничего существенного. Джеймс понимал, что письма эти пишутся с единственной целью выразить родительскую заботу. Почему он порвал с той симпатичной голландкой? Чем решил заняться? Может быть, что-то случилось? Нужна помощь? Натужная родительская вежливость рождала впечатление недосказанности.

Читая письмо, Джеймс мучился чувством вины. Он был любимым и любящим сыном, и ему не доставляло никакой радости родительское беспокойство. Что он мог поделать? Написать в ответ, чтобы не волновались? Так Джеймс и поступил. Письмо вышло коротким и вряд ли успокоит отца и мать, вздохнул Джеймс и добавил постскриптум: «Что вы делаете на Рождество? Думаю заехать. Дайте знать, если что». Наверняка с их привычкой все планировать загодя родители уже давно куда-нибудь собрались, с надеждой подумал Джеймс, но, по крайней мере, их обрадует мое желание погостить.

После завтрака он отправил письмо родителям и поехал в город. В «Аренде Харрисона» Джеймс протянул конверты, адресованные Малькольму Трюви, усталому Крэбтри, но тот отказался их брать.

— Мы здесь ни при чем, мистер Пэдью.

— Но здесь же написано, что срочно!

— Клиент четко определил круг наших обязанностей. Все остальное нас не касается.

— И что прикажете с ними делать? Выбросить в корзину?

— Успокойтесь, мистер Пэдью. С чего вы решили, что они так уж важны для нашего клиента? Вы ведь даже имени его не знаете!

Джеймс не сразу нашелся с ответом.

— Э-э… просто я уверен, что внутри что-то важное.

Крэбтри бросил на Джеймса скептический взгляд.

— Почему бы вам просто не засунуть их в ящик стола, а клиент сам потом разберется, что с ними делать.

Да потому что я места себе не нахожу, так мне хочется узнать, что внутри, захотелось крикнуть Джеймсу, однако он смолчал. Затем протянул Крэбтри чеки и телефонный счет и молча смотрел, как тот отсчитывает деньги.

Из кабинета появился Харрисон и протянул Джеймсу руку.

— Как идут дела, мистер Пэдью?

Джеймс решил, что Харрисона интересует дом.

— Теперь там гораздо чище, чем было. Газ и горячую воду я починил.

— Наш клиент весьма доволен вашими успехами.

Джеймс вздрогнул.

— Разве он был внутри?

Харрисон замялся.

— Понятия не имею, мистер Пэдью. Клиент сказал, что доволен вашими успехами.

Он точно за мной шпионит, подумал Джеймс. Мысль эта пугала и раздражала, и в то же время внимание хозяина дома льстило. Малькольм Трюви шпионит за ним. Малькольм Трюви доволен его успехами. Джеймс вспомнил лицо человека, отразившееся в витрине секс-шопа. Он выглядел таким уверенным в себе… или даже так — таким уверенным во мне, неожиданно подумал Джеймс. Как сладка будет моя месть, когда я выведу его на чистую воду!


Пока закипал чайник, Джеймс разглядывал два письма на кухонном столе. Сердце выпрыгивало из груди. Успокойся, твердил он себе, сначала выпей чаю. Джеймс вышел в сад и огляделся. Низкое серое небо. Где-то в ветвях яблони чирикал воробей. От соседнего дома доносился запах готовящейся еды. Уголком глаза он уловил какое-то движение в окне второго этажа. Джеймс быстро обернулся: окно приоткрыто, но комната, насколько он мог судить, пуста. Нужно подняться наверх и закрыть окно, подумал Джеймс, не ровен час начнется дождь.

В кухне вовсю кипел чайник. Джеймс выключил газ и снова уставился на письма. Затем заварил чай, добавил в чашку молока, взвесил письма в ладонях, резко обернулся. Никого.

Становлюсь параноиком, невесело констатировал Джеймс.

Чувствуя себя заправским детективом, он поднес письмо к носику чайника и держал, пока бумага не стала влажной. Затем подковырнул клапан ножом. Письмо распечаталось на удивление легко. Джеймс уселся за стол и вытащил содержимое конверта. Внутри оказался не лист, а несколько маленьких квадратиков. На каждом квадратике была напечатана буква. Джеймс в произвольном порядке разложил квадратики на столе. И вот что они ему сказали:



ВСМЭЛАГТО


Он понятия не имел, что означает эта тарабарщина, но Джеймс прочел достаточно детективных романов, чтобы заподозрить подвох. Должно быть, это код! Что, если Малькольм Трюви прислал ему эти письма, чтобы проверить, сможет ли Джеймс разгадать загадку? Или эти девять букв — всего лишь отвлекающий маневр? Возможно, письма действительно адресованы Малькольму Трюви и содержат своего рода шифр? Джеймс напряженно размышлял. Одно слово или несколько? Он начал переставлять буквы в разном порядке, а результаты записал в зеленый блокнот.

Наверняка существовало ограниченное число комбинаций, но все они звучали совершенно бессмысленно. Мало гласных, посетовал Джеймс. Может быть, в конверте еще что-нибудь завалялось? Увы, конверт был пуст. Джеймс еще битый час возился с буквами, переставляя их и так и эдак, когда заметил одну странность. Непроизвольно он разделил буквы на четыре группы:



МТ

ЛС

АВ

ЭГО


Это ЭГО Джеймс приметил сразу. Снова никуда без старины Фрейда, усмехнулся он. Джеймс залез в словарь и прочел, что ЭГО означает «часть сознания, которая реагирует на реальность и обладает индивидуальностью». Превосходно, но что это ему дает? В то же время, рассматривая три первые пары букв, Джеймс испытывал странное чувство, как будто он уже видел эти сочетания.

Устав возиться с буквами, Джеймс вышел в сад и некоторое время стоял, вдыхая влажный воздух и разглядывая верхушки деревьев и крыши соседских домов за изгородью. Он узнавал этот вид — в мозгу аккуратно складывалась ранее виденная картинка, но даже она не могла оживить те воспоминания, возвращения которых хотел и боялся Джеймс.

Он думал, что стоит ему снова войти внутрь дома, и черный ящик памяти откроется сам собой. И в некотором смысле так оно и случилось, вот только внутри оказался еще один черный ящик, и снова Джеймс безуспешно искал ключ. Его мучили сомнения: а что, если внутри второй коробки скрыта третья и так далее, как в той русской игрушке? Впрочем, любая матрешка не бесконечна, внутри всегда прячется самая крошечная и ценная куколка. Вот в ней и хранится мое прошлое, вздохнул Джеймс.

Он остановился под яблоней и поднял глаза. Наверняка яблоки уже созрели. Джеймс протянул руку к ближнему плоду и без труда оторвал его вместе со стебельком. Размером с крикетный мяч, ровное и тяжелое. Джеймс не разбирался в сортах, но выглядело яблоко весьма аппетитно: золотисто-зеленое с красными прожилками, не слишком блестящая и не слишком твердая кожица. От сильного и резкого запаха рот наполнился слюной. Джеймс огляделся — возможно, рвать яблоки запрещено контрактом? — но вокруг никого не было, да и в контракте про яблоки вроде бы не упоминалось.

Джеймс с хрустом надкусил сочный плод. Горько-сладкий. Внезапно его захлестнуло забытое чувство. Оно не имело названия, но очень походило на те переживания, которые он испытывал, слушая «The Go-Betweens», только гораздо мощнее. Словно эмоции, которые рождала музыка, были дальним эхом истинного ощущения.

Откуда пришло это чувство? Джеймс понимал, что оно напрямую связано со вкусом яблока, но содержит в себе и нечто большее. Джеймс опустил глаза и заметил на белой мякоти розовое пятнышко, крошечный кровавый след. Он закрыл глаза, и сад завертелся дождями и солнцем, знакомыми силуэтами, закатными лучами, дальней музыкой, сладкими и тяжелыми духами. Губы темноволосой девушки приблизились к его губам, и снова все поглотила тьма. Джеймс перевел дух и открыл глаза. Что происходит? Неужели так возвращаются воспоминания?

Да и настоящие ли это воспоминания? Пытаясь осмыслить образы, мелькнувшие перед его мысленным взором, Джеймс спрашивал себя: неужели все это было на самом деле? Худенькая темноволосая девушка тянется к нему губами. А что, если он лишь выдает желаемое за действительное? Захватившие Джеймса ощущения были непрошеными и неконтролируемыми. Никакими уловками воображения ему не удалось бы вызвать эти образы, а значит, они правдивы! Джеймс хотел надкусить яблоко еще раз, но обнаружил, что не может двинуть ни рукой ни ногой. Как и в тот вечер, когда он сидел, прислонившись спиной к стволу яблони, память возвращала звук чужих голосов, потеплевший воздух, молчание и мерцающие тени в траве. Но если образ девушки вызывал надежду, то молчание и тени рождали иное чувство. Память услужливо подсказала название. Страх.

Надежда и страх. Белое и черное, доброе и злое. Джеймс привык думать, что это разные ощущения, но сегодня они казались ему двумя сторонами одного чувства. Что есть страх, как не надежда во тьме? Что есть надежда, как не страх, омытый светом? Внутри надежды скрывается страх, что ей не суждено сбыться. Внутри страха всегда таится надежда, что в этот раз пронесет. Надежда и страх. Словно луна, которую мы видим то полной, то растущей; то яркой, то туманной; то кроваво-красной, то золотой; но это всегда одна и та же серая сфера.

Откуда пришли эти мысли? Джеймс моргнул. Что заставило его размышлять о надеждах и страхах? Что произошло, когда он надкусил яблоко? Неповторимое мгновение ускользнуло. Его разум снова был чист.

Джеймс доел яблоко и понял, что проголодался. Он отправился на кухню, размышляя, что приготовить на ланч. Яйца с беконом или спагетти по-болонски? Нечаянно Джеймс наступил на могильный камень, и его пронзила дрожь. Джеймс опустил глаза — на него смотрели две буквы: ИД.

Так вот она, разгадка!


Джеймс сел за кухонный стол и снова разложил перед собой буквы, напечатанные на бумажных квадратиках. МТ, ЛС, АВ. Конечно же, это инициалы! Вот только знать бы чьи. Где он видел эти комбинации? Джеймс начал резать лук, и глаза тут же наполнились слезами. Затем вскипятил воду для спагетти, обжарил лук и фарш, разогрел баночку томатной пасты. Начался дождь. Тяжелые капли, словно булыжники, замолотили по пластиковой крыше. Джеймс открыл бутылку красного вина и налил стакан.

И внезапно вспомнил.

Он бросился в спальню и подхватил картонную коробку, где хранил документы, касающиеся расследования. На крышке Джеймс написал черным фломастером: «УЛИКИ». На кухне он открыл коробку и без труда обнаружил то, что искал, — копию газетной статьи под названием «Трагическая правда об ужасном пикнике» и имена в четвертом абзаце. Лиза Сильвертон и Анна Вэлери. ЛС и АВ. Прочтя имя Анна, Джеймс вспомнил темноволосую девушку из своего видения. Случайность?

Сосредоточься, приказал он себе. Нужно найти еще одно имя. МТ. Джеймс перевел взгляд на конверт. Неужели Малькольм Трюви? Джеймс расхохотался и замолотил кулаками по столу. Ну конечно, все так очевидно! Как можно было не заметить этого раньше?

Малькольм Трюви, Лиза Сильвертон, Анна Вэлери. Эта троица жила в доме, когда Иен Дейтон выпал из окна. Джеймс снова перечитал статью. Малькольм Трюви нигде не упоминался, но в статье писалось о некоем друге, пожелавшем остаться неназванным. Джеймс ухмыльнулся. Банальная уловка! Желание скрыть свое имя говорило само за себя.

Весь обед с лица Джеймса не сходила улыбка. Правда, он еще не понял, что означает таинственное ЭГО, да и до раскрытия мрачной тайны его врага было далеко, но это частности, они могут подождать. Он все теснее сжимал кольцо. Все ближе к правде. Ближе к центру лабиринта.



~~~

Вечером Джеймс принял ванну, побрился, почистил зубы, переоделся и отправился в студенческий бар. Ему хотелось отпраздновать свое открытие. Он брел не спеша, безошибочно находя дорогу в темноте. Чем ближе он подходил к бару, тем сильнее сжималось в груди. Сердце билось словно птаха. Должно быть, в юности я сотни раз ходил этой дорогой, думал Джеймс.

Вечером кампус неуловимо менялся: в прохладном воздухе звучал смех, массивные здания таинственно маячили во тьме, больше похожие на черные дыры, чем на объекты в пространстве. У входа в бар Джеймс вытащил старое удостоверение личности студенческих времен, и его беспрепятственно впустили внутрь. Он толкнул дверь. В темном помещении пульсировала танцевальная музыка.

В воздухе пахло сыростью и кислятиной, пол был заляпан какой-то черной грязью. В очереди у бара девица наступила ему на ногу высоким каблуком, а какой-то малый плеснул пиво на рубашку. Джеймс заказал две пинты и осушил их прямо у танцпола, разглядывая дергающиеся в стробоскопическом свете тела. Все вокруг было чуждо ему: кожа казалась слишком гладкой, глаза слишком яркими, голоса громкими, а движения резкими. Все вокруг были так возмутительно молоды! Неужели и он когда-то так же двигался и орал?

Джеймс повторил заказ, но легкость не приходила. Он по-прежнему ощущал себя чужим. Джеймс уже решил отправиться домой, когда заметил у стены копию себя самого. Этот парень был старше прочих и тоже явно чувствовал себя не в своей тарелке. Подойдя к нему, Джеймс с удивлением узнал Грэма — соседа по дому на Ньюленд-роуд.

— Привет, Грэм! Помнишь меня? — поздоровался он.

Грэм всмотрелся в Джеймса, затем отвел глаза.

— Чего тебе надо?

Грубость бывшего соседа застала Джеймса врасплох.

— Просто хотел поболтать.

— О чем? — угрюмо поинтересовался Грэм.

— Чего ты взъелся? Не злись, я угощаю.

Грэм не ответил. Тем не менее Джеймс купил Грэму пиво и поставил бокал перед ним на стойку. Грэм молча поднял бокал и пригубил.

— А кстати, что ты здесь делаешь? Кругом же одни малолетки!

— Дежурю. Приглядываю за первокурсниками.

Только сейчас Джеймс заметил его значок. «Грэм Оливер, Ньюленд-роуд, 14». Имя показалось смутно знакомым. Джеймс честно пытался завязать разговор, но Грэм продолжал его игнорировать. Внезапно в затуманенном пивом мозгу наступила ясность: Грэм Оливер! Имя из статьи о самоубийстве Иена Дейтона! Грэм Оливер делил комнату с Иеном! Не давая себе времени опомниться, Джеймс выпалил:

— Так ты жил на Лаф-стрит?

— И что с того?

— В доме номер двадцать один?

— Чего пристал?

Как ни странно, но грубость Грэма еще больше завела Джеймса. Он снова почувствовал себя частным детективом. Грэм был свидетелем той давней трагедии. И пусть пока он держится враждебно, кто, если не Грэм, поможет ему вывести Малькольма Трюви на чистую воду!

— Я хочу поговорить о том, что случилось десять лет назад.

Казалось, Грэм нисколько не удивился, но Джеймс понял, что коснулся больного места.

— Зачем это тебе?

— Я — частный детектив. Давай найдем местечко, где нет твоих первокурсников, и поговорим.

Джеймс помнил, что они с Грэмом заперлись в туалетной кабинке. Грэм хранил молчание, прислонившись к двери и недобро поглядывая на Джеймса, который мучительно подыскивал первую фразу. Неожиданно Джеймс покачнулся, чуть не выпал из кабинки и рассмеялся пьяным смехом. А ведь я здорово надрался, подумал он, но отступать было поздно. Он не имеет права упустить эту нить.

На Грэме был светлый свитер с пятнами пота под мышками и мятые коричневые брюки. Чтобы разрядить атмосферу, Джеймс решил пошутить.

— Наверняка те в зале решили, что мы наркоманы, — бодро заявил он.

— Задавай свои чертовы вопросы, — прошипел Грэм.

Внезапно Джеймс осознал, что не на шутку влип — оказаться запертым в туалетной кабинке с таким здоровяком, который испытывает к тебе необъяснимую, но оттого не менее сильную неприязнь, — вот уж не позавидуешь! Нужно быть осторожным.

— Ладно, — вздохнул он. — Твое полное имя.

— Что?

— Полное имя. Ты просто Грэм Оливер или…

— Просто.

— …Эдвард Грэм Оливер? — Грэм непонимающе смотрел на него. — Или, может быть, Эверет Грэм Оливер?

— Ты что, нажрался? — прорычал Грэм. — Что за чушь ты несешь!

Так, с таинственными инициалами ЭГО не получилось, сообразил Джеймс, попробую зайти с другого бока.

— Тебе нравилось жить на Лаф-стрит? Знаешь, теперь я там живу. Чудесный дом, красивый сад.

— Какого дьявола ты ко мне привязался?

— Мне нужна правда, — отвечал Джеймс. — Правда о Иене Дейтоне. Он был приятным соседом?

— А может быть, у тебя спрятан магнитофон? А ты, часом, не журналист?

Джеймс начал думать, что имеет дело с психопатом. Так заводиться из-за ерунды! Или для Грэма все это не было ерундой? Возможно, Грэм не безумец, а просто чувствует себя виноватым? Или ему есть что скрывать? Что-то, о чем Джеймс и не подозревает.

— Никакого магнитофона у меня нет. — В доказательство Джеймс распахнул полу пиджака. — И никакой я не журналист, я — частный детектив.

— Если я отвечу на твои вопросы, обещай, что отстанешь.

— Ладно. Отстану. Итак, ты ладил с Иеном Дейтоном?

Повисла долгая пауза. Теперь Грэм отвернулся и разглядывал дверь кабинки. Джеймс видел густую поросль темных волос под воротом свитера на спине и ощущал едкий запах пота.

— Ладил, — наконец ответил Грэм.

— Почему он покончил с собой?

Короткий горький смешок.

— Понятия не имею.

— Хорошо. Какие отношения связывали его с Анной Вэлери?

— Господи Иисусе…

— Отвечай, и я больше не стану приставать с расспросами.

— Ну, она ему нравилась.

— А тебе? Тебе она нравилась?

Долгое молчание.

— Какое отношение все это…

— Ладно. Тогда расскажи мне об остальных. Ты испытывал неприязнь к кому-нибудь из тех, кто жил в доме?

— Черт! — пробормотал Грэм.

Его плечи затряслись, но Джеймс не понимал, плачет он или смеется. Джеймс размышлял, стоит ли упомянуть имя Малькольма Трюви, но решил не торопиться. Пусть Грэм расколется сам.

— Ты считаешь кого-нибудь из них виновным в смерти Иена Дейтона?

Молчание. Яростное сопение.

— Да или нет?

— Да.

По неведомой причине тон Грэма все время оставался издевательски-саркастичным, но Джеймс хотя бы не сомневался, что тот не врет.

— Человек, которого ты обвиняешь в смерти Иена… тебе известно, где он сейчас?

Грэм резко повернулся. В глазах застыло бешенство.

— А тебе?

— Мне нет. — Джеймс изо всех сил старался, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Поэтому я и спрашиваю у тебя.

С противным смешком Грэм снова отвернулся.

— Ну, еще бы…

От волнения у Джеймса перехватило дыхание. Он был как никогда близок к разгадке!

— Этот человек живет в городе?

— Тебе виднее.

Джеймс был так потрясен, что не сразу нашелся с ответом. Откуда Грэму известно, что он видел Малькольма Трюви? Внезапно собственное неведение и неспособность вспомнить заставили Джеймса ощутить себя ущербным. Даже этот неприветливый Грэм знал о его прошлом больше, чем он сам! Последовало долгое молчание. Наконец Грэм повернулся к нему и презрительно процедил:

— Разве не так?

Джеймс смотрел ему в лицо — рот, словно алая рана посреди пышных зарослей, крупный нос, жалобный взгляд — и понимал, что знал Грэма раньше. Но прежде чем Джеймс успел вспомнить, с его губ сорвался вопрос:

12

Re: Сэм Тэйлор - Амнезия

— За что ты меня ненавидишь?

Лицо Грэма покраснело. Красными стали даже белки — их словно заволокло дымкой. Кожа на лице приобрела пурпурный цвет, а губы побелели и затряслись. Искаженное, словно из фильма ужасов, лицо Грэма маячило перед глазами Джеймса всего пару мгновений, но забыть его он не мог и несколько недель спустя.

Джеймс запомнил тень кулака и то, как падал на пол. Холодок раковины, вкус крови во рту. Следующим образом, который сохранился в памяти, стало отражение собственного окровавленного лица в зеркале и дорога домой в темноте. Джеймса трясло, и он без конца кутался в пальто.

Дома Джеймс смыл кровь с лица и лег в постель, но ему не спалось. За что Грэм Оливер так его ненавидит? Неужели он чем-то оскорбил его во время совместного проживания на Ньюленд-роуд? Вряд ли. Грэм так давно жил в этом доме, что, должно быть, просто не заметил вторжения временного пришельца. Как бы то ни было, Джеймсу было больно даже вспоминать о разговоре с Грэмом. Неужели я вел себя высокомерно? Да нет, это Грэм с самого начала разговора держался заносчиво и недружелюбно! Или Грэм ненормальный, или ему есть что скрывать.

Промучившись полночи, Джеймс встал, принял обезболивающее и заварил чай. Как неприятно все складывалось! Нужно на время забыть об этих загадках, уликах и потерянных воспоминаниях и заняться работой по дому. Приняв решение, Джеймс почувствовал облегчение. Словно гора свалилась с плеч. Он лег в постель и тут же провалился в сон.



~~~

Всю следующую неделю Джеймс не выходил из дома. Мир за окном казался мрачным и недружелюбным местом, к тому же с неба все время сыпал мелкий дождь. Он работал от восхода до заката, и к концу недели штукатурка так впиталась в поры, что лицом Джеймс стал походить на привидение, а язык превратился в терку.

В воскресенье, отмокая в ванне, Джеймс решил назавтра совершить вылазку в город. Даже думать об этом было неприятно, но у него кончались продукты, к тому же Джеймс решил купить утюг и шлифовальный станок. Он подумывал и о покупке кровати: от неудобного матраса затекали руки и ноги, и, чтобы расслабить мышцы, Джеймсу приходилось часами высиживать в горячей ванне.

Он провел под водой добрых полчаса, даже кожа на подушечках пальцев успела сморщиться. В тишине раздавались гул генератора и журчание воды в трубах. Джеймс допил пиво, опустил бутылку рядом с ванной, закрыл глаза и с головой ушел под воду. В такие мирные минуты Джеймс всегда вспоминал о своем расследовании: что на самом деле означали те инициалы в конверте, адресованном Малькольму Трюви? За этими мыслями неотступно следовали другие: Джеймса мучили воспоминания о необъяснимой ненависти Грэма Оливера. Неужели его расследованию так и суждено завершиться ничем? Может быть, прошлое стоит оставить в прошлом и жить только настоящим?

Но настоящее не приносило облегчения. Джеймса окружал неизменный мрачный ландшафт: шпатели, рулоны обоев и грязь. Он снова и снова ловил себя на том, что грезит наяву. Джеймс воображал, как закончит ремонт и получит деньги; прикидывал, как потратит их. Перед глазами вставало видение: хижина на берегу малонаселенного острова, рыбная ловля и симпатичная Пятница рядом. Иногда воображаемая подружка походила на Ингрид, иногда — на стройную темноволосую девушку. Лицо ее почти неразличимо, губы тянутся к его губам.

Джеймс вытерся и натянул пижаму. Он все еще не продвинулся дальше третьей страницы борхесовского рассказа «Фунес, Помнящий», который начал читать пару месяцев назад. По непонятной ему самому причине Джеймс воспринимал не больше одной фразы в день. Самое удивительное, что он превосходно, в мельчайших деталях, помнил то, что прочел раньше. И это несмотря на медлительность чтения, усилия, которые приходилось прилагать, чтобы продраться сквозь лабиринт хитроумных испанских придаточных и представить воочию то, что описывал автор («огромная синевато-серая грозовая туча», «вилла Лос-Лорелс»). И это Джеймс, который считал память своим больным местом! Когда я наконец дочитаю этот рассказ, думал Джеймс, он станет частью меня, а воспоминания Фунеса и героя рассказа, от имени которого велось повествование, станут моими воспоминаниями. В этот вечер он прочел следующее предложение: «Со слов моего кузена Бернардо, дело звучало как сон, смешанный с элементами прошлого». Впитав в себя эту фразу, Джеймс закрыл глаза и вздохнул. «Сон, смешанный с элементами прошлого» — чем не превосходное определение для памяти?


На следующее утро Джеймс отправился в торговый центр, где купил шлифовальный станок, утюг, стереосистему, несколько CD, запасся едой и питьем. Затем отнес чеки мистеру Крэбтри, который аккуратно отсчитал купюры. Внезапно Джеймс осознал, как изменилось его отношение к деньгам. Они больше не были для него пиявками, высасывающими жизненные соки. Теперь эти бумажные прямоугольники казались ему тонкими, почти невесомыми ломтиками свободы. Чем больше денег оседало в его карманах, тем легче ему становилось.

В последующие недели он при помощи утюга отдирал старые обои в гостиной и спальнях. Работа спорилась, но от старого клея, который размягчался от тепла и влаги, на ладонях и запястьях Джеймса пошла сыпь, и он, стремясь задушить болезнь в корне, принял сразу две таблетки от аллергии.

Наутро сыпь стала сильнее, и Джеймс отправился к доктору. Доктор нетерпеливо кивал, пока Джеймс рассказывал ему о пропущенных приемах. Затем спросил, как называются пилюли. Джеймс отвечал, что не знает названия, но захватил с собой пузырек. При виде голубых кругляшков доктор изменился в лице и предложил Джеймсу сделать анализы.

— Вы не знаете этих таблеток? — удивился Джеймс.

— Нет, но дело не во мне, — ответил доктор. — Гораздо интереснее другое: похоже, вы даже не подозреваете, что принимаете.

Доктор выписал рецепт противоаллергических пилюль и велел записаться на прием на следующей неделе. Его загадочный тон разозлил Джеймса, но спорить он не стал.


Спустя пять дней, отдирая обои в спальне, Джеймс обнаружил под ними манускрипт. Джеймс давно заметил выпуклость, но решил, что обои вздулись от сырости. И только когда на пол выпали несколько листков, он догадался, в чем дело.

В манускрипте было семнадцать страниц, пронумерованных и отпечатанных на машинке. Название написано от руки поверх высохшей замазки. Когда Джеймс прочел его, внутри у него все перевернулось. Это была она, долгожданная улика. Манускрипт назывался…



Признания убийцы

Глава 1

С подоконника, на котором я стою, мир внизу кажется прекрасным и в то же время ужасает. Полагаю, в моих умозаключениях нет ничего нового: люди не замечают красоты Божьего творения, пока под их ногами не разверзнется бездонная пропасть, навеки отделив их от вечного блаженства и чудес мироздания. Так Адам узрел Рай лишь в миг, когда утратил его. Только потеря или предчувствие потери заставляют нас испытывать благодарность за то, что дано нам свыше. Небесная синева, зелень листвы и трав. Как, должно быть, печально и как захватывающе прекрасно умереть в такой погожий летний день! Впрочем, я вижу, что презрел свои обязанности: начал повесть с конца, меж тем как должен вернуться к началу, чтобы поведать вам мрачную историю своей жизни.

Мое имя Мартин Твейт. Всего три года назад жизнь моя текла легко и безмятежно. Мне исполнилось девятнадцать, и уже полгода я состоял в помощниках знаменитого детектива доктора Ланарка. Рутинная работа: я вел переписку доктора; организовывал деловые встречи; составлял отчеты о его расследованиях и аккуратно подшивал их в папки. Но юношеская кровь бурлила, и я бредил романтикой сыщицкой работы. Как ни убеждал меня доктор Ланарк, что главное в нашем деле — логика и трезвый расчет и что прежде сыщику необходимо изучить теорию, все было без толку. Я страстно желал вырваться из-за письменного стола и вместе с другими помощниками доктора заняться поисками улик, преследуя гнусных злодеев по лабиринтам городских переулков.

Эта история началась одним мрачным ноябрьским вечером. Я возился с бумагами за письменным столом. Доктор Ланарк заперся с клиентом в кабинете. Когда клиент вошел, я был так поглощен отчетом, что не поднял головы. Я знал только его имя — Герард Огилви. Спустя полчаса, когда клиент вышел из кабинета доктора Ланарка, я поднял глаза от бумаг и увидел его лицо. Оно и теперь стоит у меня перед глазами. Бедняга! Высокий и внушительный джентльмен, а в глазах застыла такая боль, словно его непрестанно терзала непереносимая душевная мука. Вскоре из кабинета показался сам доктор, и я услышал его вздох. Я спросил, чем так расстроен наш посетитель, и доктор поведал мне его историю.

Мистер Огилви, старший сын лорда Огилви, кроме знатного происхождения обладал массой достоинств. Всего на семь лет старше меня, молодой Огилви на следующий год собирался баллотироваться в парламент. Однако еще раньше мистер Огилви должен был сочетаться законным браком с очаровательной Анжелиной Вьерж. Однако все это не объясняет, почему он вышел из вашего кабинета с таким выражением лица, возразил я. Доктор Ланарк кивнул.

— Вы правы, хотя неприятности, которые грозят мистеру Огилви, могут разрушить как его брак, так и карьеру.

Доктор открыл мне, что наш клиент получил несколько анонимных писем, в которых его невесту называли дурной женщиной, соблазнительницей и шлюхой.

Между тем, продолжил доктор, нет ничего более далекого от истины.

— Я встречался с Анжелиной Вьерж и уверяю вас, она являет собой образец женских добродетелей. Другую такую милую и невинную девушку трудно вообразить!

Если мистер Огилви собирается стать парламентарием, предположил я, то он вполне может стать жертвой шантажа.

— Так я ему и сказал, — отвечал мой работодатель.

— Значит, мистер Огилви поручил нам найти негодяя, который шлет письма? — предположил я.

— Если бы так, Твейт, если бы так…

— А разве нет?

— Мистер Огилви хочет, чтобы мы начали слежку за его невестой. Ревность, которой подвержены даже самые достойные из джентльменов, к несчастью, заставляет его не то чтобы поверить обвинениям, но мешает с порога отвергнуть их. Молодого Огилви терзают сомнения. Именно эти муки вы, вероятно, и прочли на его лице. Мистер Огилви на месяц отправляется в Южную Африку (якобы спеша к смертному одру тетушки), а мы должны в течение этого месяца днем и ночью не спускать глаз с мисс Вьерж.

— Понятно.

Возникла пауза, в течение которой доктор Ланарк раскуривал трубку. Кабинет наполнился клубами дыма. Казалось, доктор Ланарк глубоко ушел в раздумья, поэтому я вернулся к своим бумагам. Спустя несколько минут он снова заговорил, но уже обычным деловым тоном.

— Твейт, я поручаю вам расследование этого дела. Вопрос слишком щепетилен, поэтому мне нужен человек, обладающий деликатностью. Боюсь, работая на улице, мои детективы слишком огрубели, да и тонкостям поведения не обучены. А вот вы справитесь. Я целиком вам доверяю, тем не менее жду от вас ежедневных отчетов о ходе расследования.

— Благодарю, доктор Ланарк, — ответил я, изо всех сил пытаясь умерить природную живость и держаться с достоинством. — Я вас не подведу.


Еще не рассвело, а я уже покинул свою комнатенку у Кинг-Кросс и по молчаливым улицам устремился к Мейфэр, где жила мисс Вьерж. В десять минут шестого я сменил наблюдателя, который следил за ее домом ночью. Когда я появился, он курил сигарету, прячась в проеме пустующего дома на другой стороне улицы. Этот человек оказался первым подчиненным Ланарка, с которым меня свело дело, хотя мне уже приходилось встречаться с некоторыми из детективов на ступеньках задней лестницы, ведущей в кабинет шефа. Обстоятельства нашего знакомства врезались в память, и виной тому не только мое честолюбивое рвение и желание во что бы то ни стало доказать свою пригодность к сыщицкому делу, но и то, что впоследствии этому человеку суждено было сыграть в моей жизни не последнюю роль.

С первого взгляда Ивэн Доуз — ибо так его звали — удивил меня. Вместо прожженного сыщика, умелого хамелеона, которого рисовало воображение, передо мной предстал молодой человек чуть старше меня, одетый как денди. Кудрявые пряди по плечи, тонкое, почти девичье лицо, чувственные алые губы и живые глаза, что при его профессии представлялось мне серьезным изъяном, выдавая недостаток благоразумия и осторожности. Признаюсь, что рядом с ним я чувствовал себя неуклюжей деревенщиной. Я уже забыл, что он сказал мне в то утро, в памяти остался лишь тон (насмешливый, с легким оттенком превосходства), с которым Ивэн Доуз отозвался о нашем задании. Я невзлюбил его с первого взгляда. Меня раздражало показное дружелюбие Ивэна, но на деле я просто боялся, что про себя он посмеивается над моей неотесанностью.

Дневная смена продолжалась с шести утра до семи вечера. На два часа длиннее ночной, она тем не менее считалась среди детективов легкой. Днем вас не подстерегали ни холод, ни скука, ни смертельная опасность. Разумеется, я мечтал о ночной смене. Ивэн сообщил мне, что «ее светлость» погасила свет в спальне сразу после полуночи и с тех пор не подавала никаких признаков жизни. Подобные дела именовались у нас «тухлыми» или «дохлыми», в зависимости от того, менялось ли что-нибудь в поведении объекта наблюдения впоследствии. Если менялось, дело переходило из разряда «дохлых» в разряд «тухлых».

— Боюсь, тут дело дохлое, — вздохнул Ивэн, — хотя должен признаться, она чертовски мила. Я бы не отказался продолжить наблюдения у нее в спальне.

Слова Ивэна не выходили у меня из головы, хотя я изо всех сил прогонял их прочь, вглядываясь в подъезд дома номер двадцать один по Лафф-стрит. Для своих лет я был потрясающе наивен, все еще девственник, без всякого амурного опыта. Неудивительно, что я был (и это отчасти объясняется моей невинностью) юношей не в меру романтичным. Но кто мог знать, как божественно прекрасен наш объект!

С тех пор я часто пытался восстановить в памяти все подробности того дня, когда сияющая красота Анжелины Вьерж впервые предстала предо мною, но безуспешно. Все отходит на второй план и исчезает в тумане, остается лишь она. Помню только, что Анжелина была в очень простом (в своем безупречном стиле) белом платье и что, увидев ее, я навеки погиб. Земля ушла из-под ног, меня подхватил безумный вихрь. Даже сегодня, когда я вспоминаю ее лицо, голос или имя, эти ощущения живут во мне.

Весь день я следовал за ней из магазинов в рестораны, из ресторанов в особняки ее приятельниц. Она передвигалась по Лондону в кебе, пришлось и мне взять наемный экипаж. Через мои руки прошли горы счетов других сыщиков, поэтому я хорошо знал правила. На мне был темный, слегка поношенный костюм, черное пальто и цилиндр. В одном кармане лежал блокнот, перочинный ножик и карандаш, в другом — маленький револьвер. Я изо всех сил старался остаться незамеченным, но если мне это удалось, то никакой особой заслуги здесь нет. Когда объект свято уверен в собственной невинности, он не замечает слежки. Боюсь, я слегка перебарщивал в своем рвении. Я вполне мог перекусить, когда мисс Вьерж с двумя приятельницами обедала в превосходном французском ресторане «Рандеву», но так боялся упустить ее, что проторчал весь обед напротив ресторана, хотя к трем пополудни меня мутило от голода и усталости.

Другим подводным камнем сыщицкой работы, к которому я оказался совершенно неподготовленным, не менее опасным, чем заряженный револьвер, была скука. Приходилось часами стоять, смотреть и стараться не впасть в прострацию. Чтобы прогнать сон, я заполнял блокнот названиями улиц, по которым мы проезжали, с секундной точностью записывал время наших прибытий и отъездов, по ходу добавляя множество необязательных комментариев относительно погоды, случайных прохожих, и скрупулезно повторял выкрики разносчиков газет. Иногда я разбавлял эти наблюдения своими умозаключениями о характере мисс Вьерж и стыдливо-восторженными описаниями ее внешности. Я излагаю весь этот бред так подробно, потому что тот блокнот и сейчас со мной. В сущности, это мое самое первое и самое длинное любовное послание Анжелине.

Когда Ивэн пришел сменить меня — мы стояли в том же дверном проеме, где впервые встретились тринадцать часов назад, — я падал от усталости. Меня беспокоило, что напарник начнет отпускать шуточки насчет моего измочаленного вида и догадается, что с утра у меня во рту не было маковой росинки, но Ивэн, возможно угадав мое настроение, повел себя гораздо серьезнее, чем с утра.

Он спросил, случилось ли что-нибудь за день? Я коротко ответил.

— Говорил я вам, дело дохлое, — вздохнул он.

Спустя неделю мне выпало дежурить ночью. Вероятно, доктор Ланарк отпустил Ивэна отдохнуть. Следить ночью оказалось и скучнее, и холоднее. Словно бездомный бродяга, я закутался в плед и уселся на крыльце, не сводя глаз с сияющего прямоугольника — окна спальни, где время от времени за муслиновыми занавесками мелькал силуэт мисс Вьерж. Вот она нагнулась, вот снова выпрямилась. Иногда я принимался бродить вокруг дома, чтобы прогнать сон и размять затекшие ноги. Когда между одиннадцатью и двенадцатью ночи в спальне тушили свет, меня охватывало смешанное чувство одиночества и освобождения. Теперь я мог спокойно отдаться мечтам. Записывал я мало — сильный северный ветер раскачивал фонари, и, склоняясь над блокнотом, я чувствовал себя словно матрос в качку. Зловещая тишина вокруг и совершенное одиночество также способствовали моему мечтательному настроению, подстегивая воображение, словно вспышки пламени в костре. Неудивительно — а кто-то скажет неизбежно, — что все мои думы вертелись вокруг единственного человеческого существа, чей облик после семидневных наблюдений я мог различить сквозь дождь и туман, на солнце и в закатных сумерках, сзади и в профиль, издали и вблизи. (Иногда так пугающе близко, что я мог вдохнуть аромат ее духов; мог, но никогда не посмел бы коснуться блестящего черного завитка волос, нежной белой кожи на горле, худенького запястья, которое разглядел между рукавом платья и замшевым обрезом перчатки.) Я был одержим этой божественной женщиной, чьи манеры, привычки и улыбку я скрупулезно изучил, но для которой по-прежнему оставался чужаком. Впрочем, и сама Анжелина, несмотря на мой неусыпный надзор, была для меня абсолютной загадкой. Подобные мечты опасны, но в те дни я не помышлял об опасности. Я все глубже катился в пропасть, именуемую безответной любовью.

Что значит влюбиться в ту, чей взгляд никогда не встретится с вашим, для кого в силу обстоятельств вы невидимы? Безумие, мука, но в то же время чувство, приближающееся к идеальному. Я не мог ничего испортить в наших отношениях, не мог одним неосторожным словом разрушить их. Ее взгляд никогда не остановится на мне, чтобы затем равнодушно скользнуть мимо. Я никогда ее не обижу. Ей никогда не наскучит мое общество. В романах все не так. Там присутствие героя так же необходимо, как и героини, но жизнь не похожа на книги. Я до сих пор верю, что мир не знал подобной любви: за все это время я ни разу не вспомнил о себе, и ни на миг образ возлюбленной не покинул моего сердца. Я был рядом, в отличие от жениха, который находился от нее за тридевять земель, на другом континенте. Я бодрствовал, пока она не спала, а засыпал лишь тогда, когда она отходила ко сну. Даже во время ночных дежурств я постоянно ощущал ее присутствие, хотя и не мог видеть ее воочию. Она рядом, спит за этой стеной, и мне поручено охранять ее покой. Во сне каждый из нас становится уязвимым и невинным — таким, каков есть на самом деле. И вот один во всем городе, во всем мире, я бодрствую, охраняя ее покой, пока она путешествует в мрачных лабиринтах сознания, а ее обнаженное, теплое от сна тело покоится под одеялом на расстоянии броска камня от моего.


Это случилось в последнюю ночь моего дежурства, разом переведя дело из разряда «дохлых» в разряд «тухлых». На следующий день начинался пятидневный отпуск, которым доктор Ланарк решил отметить мое усердие и немного унять мой пыл. Вам не помешает отдых, сказал он мне (наверняка доктор рассудил, что самоотречение, с которым я следил за мисс Вьерж, вредно сказывается на моем здоровье). К тому же продолжать наблюдения не имело смысла — «к счастью, Твейт, к счастью», заметил доктор — ибо невиновность юной дамы не подлежала сомнению. Остаток месяца нам предстояло исполнять наши обязанности лишь для галочки. Несмотря на крайнюю усталость, я был в отчаянии, но ослушаться своего нанимателя не посмел. Признаюсь, в голове мелькнула мысль самому продолжить наблюдения, как поступают сыщики в романах, когда, несмотря на запрет, не оставляют расследование, ведомые только собственной одержимостью. Впрочем, я еще не настолько обезумел, поэтому отверг ее.

Блокнот поведал мне, что поначалу ночь на четверг не предвещала тех событий, которым суждено было свершиться позднее. Половину страницы занимало вялое перечисление унылых подробностей: «еще одна ночь, когда ветер и туман затеяли схватку не на жизнь, а на смерть. Вот передо мной четкие контуры соседнего дома, фасад заливает омерзительный свет газового фонаря, а в следующее мгновение я вижу стену мерцающего тумана, такого плотного, что, поднеся руку к лицу, я с трудом различаю ее очертания».

Затем в блокноте идет запись, сделанная торопливой рукой: «в 12.39 одинокая женская фигура выскальзывает из дверей особняка, я устремляюсь за ней». Следующая запись помечена 4.50 утра, а стало быть, единственный свидетель того, что все это мне не приснилось, — моя память. И хотя события той ночи и сейчас стоят у меня перед глазами, иногда мне бывает трудно поверить в их реальность, больше похожую на вымысел сочинителя дешевых бульварных романов.

Женщина была облачена в накидку с капюшоном, но фигура и походка не позволяли сомневаться, что это Анжелина. С расстояния в тридцать ярдов мне приходилось щуриться, чтобы не потерять из виду темный силуэт, расплывающийся в клочьях неверного тумана. Иногда меня охватывали сомнения, но приближаться я боялся: на Мейфэр было пустынно, да и Анжелина могла услышать мои шаги и испугаться. Я следовал за ней мимо нависающих громад особняков, словно утраченное воспоминание, отвергнутый фрагмент прошлого, невидимый, но неотступный. Кроме перестука лошадиных копыт, доносящегося с прилегающих улиц, я слышал только собственное дыхание и звук шагов, да ветер стонал в голых верхушках деревьев. Помню, что окружающее казалось мне нереальным: эти широкие улицы, густой туман, мерцание фонарей, бесконечность нашего бегства. Все вокруг слишком походило на сон. Фигура передо мной двигалась медленно, но решительно, словно лунатик. Однако после того, как она резко свернула с Пиккадилли в сторону Гайд-парка, я забеспокоился.

Не скрою, поначалу меня переполняли приятные чувства: возбуждение, эйфория, триумф! Именно о такой работе я и мечтал, именно ее таинственность, неопределенность и опасности манили меня! Как далеко от этих ночных улиц был мой заваленный бумагами письменный стол на Бейкер-стрит! Но когда она бегом скрылась в парке, в груди зашевелились дурные предчувствия. Я решил, что Анжелина заметила преследователя, что она испугалась за свою жизнь. Я чуть не крикнул, чтобы она остановилась, что я всего лишь хочу уберечь ее от опасностей, которые могут подстерегать впереди. Однако я переборол себя и бросился во тьму парка, чуть не попав под кеб, возница которого что-то гневно прокричал мне вслед.

Следующий час мы кружили, как охотник и дичь, корабль и сирена. Через парк по направлению к Конститьюшн-хилл, вниз по Мэлл к Ковент-Гарден, мимо Чаринг-Кросс на набережную. Сердце выпрыгивало из груди, когда я представлял, что она бросается в темные воды реки, и я мечтал, как брошусь вслед за ней и вытащу из воды на той стороне у моста Ватерлоо, где за вокзалом прячутся крысиные норы кривых переулков. В этом районе Лондона мне бывать не довелось, но я был наслышан о его репутации. Казалось невероятным, что этот район может быть знаком юной невинной девушке из благородного семейства. Глядя, как она со спокойной грацией движется по узким, слабо освещенным проулкам, ни разу не помедлив и не оглянувшись назад, словно не догадываясь о том, какой гнусный и зловещий мир ее окружает — пьяницы и сводники, воры и шлюхи, шепчущие рты, хватающие лапы, мерзкие запахи, — я зрел ангела, спустившегося в ад. В этом было что-то невыносимо жуткое и тревожащее. Что за страшная тайна скрывается за всем этим?