10

Re: Холли Блэк - Белая кошка

Как бы помягче рассказать про украденные воспоминания, чтобы не разозлилась?

— Ужин был очень вкусный, — выдавливаю я наконец.

Она поворачивается, лицо уже расслабленное, спокойное.

— Только морковку сожгла.

— Все равно вкусно. — Засовываю руки в карманы.

— Кассель, чего ты хочешь? — хмурится Маура, вытирая кастрюлю.

— Поблагодарить. Спасибо, что помогла.

— Ты про аферу со школой? Мне пока не звонили, — лукаво улыбается.

— Еще позвонят. — Я подхватываю полотенце и вытираю кухонный нож. — А посудомойки у вас нет?

— В ней лезвия тускнеют. К тому же в кастрюле овощи на дне пригорели. Кое-что до сих пор приходится делать руками. — Она забирает нож и кладет его в ящик стола.

Неожиданно меня охватывает решимость.

— Я принес тебе одну вещь.

Черт, куртка осталась в гостиной.

— Эй! — Баррон меня заметил. — Иди-ка сюда.

— Сейчас. — Быстро возвращаюсь на кухню и протягиваю Мауре ониксовый кругляшок. В свете свечей камень похож на капельку смолы. — Вот. Я помню, что ты говорила про жену мастера, но…

— Умно. Точно как твой брат — услуга за услугу, и никаких любезностей.

— Зашей в лифчик. Обещаешь?

— И обходительный такой, — наклоняет голову Маура. — Знаешь, ты на него похож, на мужа.

— Ну да, мы же братья.

— Красавчик, роскошные черные волосы. — Вроде как комплимент, только вот голос у нее странный. — И улыбочка кривая, ты специально так улыбаешься?

Я действительно иногда ухмыляюсь, когда нервничаю.

— Нет, с рождения такой.

— Но ты себя переоцениваешь. — Она подходит совсем близко. Чувствую на щеке теплое несвежее дыхание, отступаю назад и спотыкаюсь о тумбу. — До него тебе далеко.

— Ну и ладно. Просто пообещай, что наденешь амулет.

— Зачем? Что это за камень?

Оглядываюсь на дверь гостиной. Оттуда доносятся приглушенные звуки какого-то телевизионного шоу, дед их частенько смотрит.

— Талисман памяти, настоящий, хоть выглядит и не очень. Пообещай его надеть.

— Хорошо.

— Ты не мастер, и я не мастер, давай друг другу помогать. — Изо всех сил стараюсь, чтобы улыбка не вышла кривой.

— Ты о чем? — прищуривается Маура. — Думаешь, я дура? Ты один из них, уж это-то я помню.

В замешательстве качаю головой. Все это неважно. Подожду, пока не подействует амулет и она сама во всем не убедится.


— Дед вырубился, — говорит Баррон, когда я возвращаюсь в гостиную. — Придется вам здесь переночевать. Да и я, пожалуй, останусь.

Зевает.

— Я его отвезу.

Не могу здесь находиться. О стольком надо молчать. К тому же я подозреваю братьев. Нет уж, домой, упаковывать вещи.

Баррон потягивает черный кофе из чашки, красивая чашка — с блюдечком.

— Чего ты наговорил маме? Филип ее уже полчаса успокаивает.

— Она что-то знает и скрывает это от меня.

— Да брось. Она от нас скрывает миллион разных вещей.

— От меня больше, чем от тебя. Можно спросить?

Присаживаюсь на диван. Надо хотя бы попытаться его предупредить.

— Конечно, валяй.

— Помнишь, как-то в детстве мы пошли на пляж в Карни? Поймали в кустах по лягушке, твоя, совсем крошечная, ускакала, а я свою раздавил, у нее изо рта кишки вылезли. Мы решили, что она умерла, и оставили на камешке, а через минуту лягушка исчезла. Как будто подобрала свои кишки и упрыгала. Помнишь?

— Ну да, а что? — Баррон пожимает плечами.

— А тот раз, когда вы с Филипом нашли на помойке целую пачку «Плейбоя»? Вырезали ножницами картинки с голыми грудями и повесили на абажур лампы, а бумага загорелась. Еще пять баксов мне тогда дали, чтобы не проговорился маме с папой.

— Такое разве забудешь? — смеется брат.

— Ладно. А тогда, когда ты накурился паленой травы? Упал на полу в ванной и лежал. Говорил, если встанешь — голова развалится. Чтобы ты успокоился, пришлось читать вслух первую попавшуюся книжку, мамин любовный роман «Первоцвет». От корки до корки.

— А зачем спрашиваешь?

— Так ты помнишь?

— Конечно помню. Ты прочел всю книжку. Потом пришлось с пола кровь отмывать. К чему вопросы?

— Ничего этого не было. Вернее, было, но не с тобой. Лягушку я один поймал. Историю про «Плейбой» мне рассказал сосед по комнате. Это он заплатил сестренке, чтоб родителям не сдала. Третий случай произошел с Джейсом, парнишкой из нашей общаги. К сожалению, «Первоцвета» под рукой не случилось, и мы с Сэмом и еще одним мальчишкой по очереди читали «Потерянный рай» через запертую дверь. По-моему, от этого у него глюки начались.

— Неправда.

— Ну, мне, во всяком случае, показалось, что у него глюки. До сих пор при упоминании об ангелах шарахается.

— Думаешь, удачно пошутил? — вскидывается Баррон. — Я просто подыгрывал, хотел понять, к чему ты клонишь. Тебе не обвести меня вокруг пальца, Кассель.

— Уже обвел. Ты теряешь воспоминания и изо всех сил пытаешься это скрыть. Я тоже теряю память.

— Ты про Лилу? — Брат бросает на меня странный взгляд и оглядывается на деда.

— Лила в далеком прошлом.

— Помню, ты ревновал, когда мы встречались. Втюрился как маленький, все время подначивал меня ее бросить. И вот я застаю тебя в дедовом подвале, она на полу, а ты стоишь там с остекленевшими глазами.

Наверняка рассказывает, чтобы поддеть, отомстить за унижение.

— И нож, — поддакиваю я.

Ни слова о той ужасной улыбке, почему? Ведь я так хорошо ее помню.

— Да, нож. Ты утверждал, что ничего не помнишь, но все было очевидно. — Он качает головой. — Филип боялся Захарова, но родная кровь не водица, что может быть важнее семьи? Спрятал тело, помогал тебе, врал.

Он очень странно описывает убийство, словно вычитал про битву в учебнике по истории, а теперь притворяется очевидцем. Как можно сказать «кровь не водица», если перед глазами пол, измазанный настоящей красной кровью?

— Так ты ее любил?

Баррон в ответ неопределенно машет рукой.

— Лила была особенная, — криво улыбается он. — Ты, во всяком случае, так думал.

Брат не мог не знать, кто сидел в той клетке и мяукал, ел кошачью еду, пачкал пол.

— «Любила слишком я, чтобы простить ему»(5 - Расин Ж. Андромаха. Перевод И. Шафаренко и В. Шора.).


— Ты о чем? — непонимающе качает головой Баррон.

— Цитата из Расина. Говорят еще: от любви до ненависти один шаг.

— Так ты ее убил, потому что сильно любил? Или мы уже не о ней говорим?

— Не знаю. Говорим, и все тут. Просто будь осторожен…

Входит Филип.

— Кассель, на пару слов. Наедине.

— Ты что-то подозреваешь? — Баррон переводит взгляд с одного на другого. — Почему я должен быть осторожным?

— Мне-то откуда знать? — Я пожимаю плечами.

Возвращаемся в кухню. На заляпанной скатерти осталось несколько грязных тарелок и полупустых бокалов. Филип наливает в немытую кофейную чашку немного золотистого бурбона.

— Сядь. — Он смеривает меня долгим взглядом.

— Чего такой кислый? Я сильно расстроил маму?

Страшно хочется потрогать зашитые под кожу камешки, почувствовать знакомую боль. Так часто бывает с ранкой, оставшейся от вырванного зуба.

— Понятия не имею, что тебе известно, но пойми же, я всегда хотел лишь одного — защитить тебя. Ты должен быть в безопасности.

Сколько пафоса. Качаю головой, но не спорю.

— Ладно, но от чего ты меня защищаешь?

— От тебя самого.

И тут он смотрит прямо мне в глаза. На мгновение вижу перед собой того самого безжалостного громилу, которого все так боятся, — губы сжаты, желваки напряглись, темная прядь упала на лицо. Но он наконец-то смотрит мне в глаза, после стольких лет.

— О себе лучше позаботься. Я уже большой мальчик.

— Так тяжело без папы. Обучение Баррона и Уоллингфорд стоят уйму денег. А сколько уходит на маминых адвокатов! У деда были кое-какие сбережения, но пришлось все потратить. Я теперь главный и стараюсь изо всех сил. Кассель, я не хочу, чтобы наша семья испытывала нужду, чтобы мой сын бедствовал.

Филип отпивает из чашки и тихонько смеется, глаза у него блестят. Похоже, хорошо накачался, раз так треплет языком.

— Понимаю.

— Приходилось рисковать. Кассель, признаю, ты был мне нужен. Нам с Барроном и сейчас нужна твоя помощь в одном деле.

Вспоминаю, как Лила в моем сне просила о помощи. Слишком все запуталось, у меня кружится голова.

— Вам нужна моя помощь?

— Просто доверься нам. — Смотрит на меня покровительственно, старший браг учит младшего уму-разуму.

— Я доверяю собственным братьям. — По-моему, прозвучало вполне невинно, даже без сарказма.

— Вот и хорошо.

Филип сгорбился на стуле. Сейчас он совсем не похож на крутого парня и кажется грустным, усталым и почему-то обреченным. Что же происходит? Не ошибся ли я? Вспоминаю, как в детстве бегал за ним по пятам, радовался любому проявлению внимания, даже приказам. Доставал пиво из холодильника, открывал банку и с улыбкой ждал короткого снисходительного кивка.

Вот и сейчас пытаюсь его оправдать, опять жду покровительственного кивка только потому, что он наконец посмотрел мне в глаза.

— Скоро все для нас изменится. Радикально изменится. Больше не придется сводить концы с концами.

Филип взмахивает рукой, падает один из бокалов, тоненький розовый ручеек растекается по белой скатерти. Он даже не заметил.

— Что изменится?

Брат оглядывается на гостиную и встает, пошатываясь.

— Пока не могу тебе сказать. Пообещай сидеть тихо и ничего не говори маме.

Вздыхаю. Порочный круг — сам мне не доверяет, но хочет, чтобы я ему доверял. Требует подчинения. Опять приходится врать:

— Ладно, обещаю. Согласен, семья прежде всего.

Встаю и вдруг замечаю что-то на дне опрокинутого бокала. Трогаю пальцем белый липкий осадок. Кто отсюда пил?


Маура против, Баррон тоже, но я все равно волоку деда к машине. Сердце бьется как бешеное. Нет, спасибо, я не останусь спать на диване в кабинете. Говорю им, что совсем не устал, вру про свидание, которое дед якобы назначил на завтра престарелой вдове. Старик ужасно тяжелый, его так накачали вином и какой-то дрянью — он почти ни на что не реагирует.

Осадок в бокале. Это Филип, совершенно точно. Но зачем?

— Оставайся ночевать, куда ты едешь? — в тысячный раз повторяет Баррон.

— Осторожно, ты его уронишь.

— Так помоги.

Филип тушит сигарету о перила и подставляет деду плечо.

— Верни его в дом, — ворчит Баррон. Они переглядываются, и брат хмурится. — Кассель, как ты будешь старика транспортировать, если тебе уже сейчас его без Филипа не поднять?

— Он протрезвеет.

— А если нет?

Филип тянет бесчувственное тело к машине.

Собрался мне помешать? И что, спрашивается, делать? Но брат открывает дверь, помогает втиснуть деда на сиденье и пристегнуть ремень.

Выруливаю на дорогу, позади стоят Баррон, Филип и Маура. Господи, какое облегчение: свободен, почти вырвался.

Громко-громко звонит телефон. Я вздрагиваю, а дедушка и ухом не ведет. Но вроде он еще дышит.

— Алло, — беру трубку, даже не посмотрев кто.

Где тут ближайшая больница? Надо ли туда ехать?

Филин с Барроном не стали бы убивать деда, во всяком случае не у Филипа дома. А даже если бы и стали — зачем тогда уговаривать меня переночевать, оставлять умирающего на диване в собственной гостиной?

Не стали бы, точно не стали бы. Повторяю это как заклинание.

— Кассель, ты слышишь? Это Даника и Сэм, — шепчут из мобильника.

Долго я уже молчу, интересно? Смотрю на часы.

— В чем дело? Три часа ночи.

Даника отвечает, но я почти не слушаю. Чем можно человека вырубить? Снотворным? В сочетании с алкоголем — убойная сила.

На том конце провода примолкли.

— Что? Повтори-ка.

— Я говорю, у тебя кошмарная кошка, — медленно и раздраженно повторяет Даника.

— Что случилось? Она в порядке?

— Да с ней все нормально, — смеется Сэм, — но в комнате у Даники на полу лежит мертвая коричневая мышка. Твоя кошка откусила голову у нашей мышки.

— Хвостик тоненький, как веревочка.

— Той самой мыши? Легендарной мыши, на которую уже полгода ставят?

— А что случается, когда все проигрывают? Никто же не угадал. Кому платить?

— Да о чем вы? — сердится Даника. — Мне-то что теперь делать? Кошка так на меня и пялится, вся пасть в крови. Загубила небось сотни мышек и птичек. Так и вижу: они идут строем прямо к ней в рот, как в том старом мультфильме. Она теперь меня нацелилась съесть.

— Погладь ее, — советует Сэм. — Зверюга принесла тебе подарочек и хочет поощрения.

— Ты моя маленькая кошка-убийца, — довольно воркует Даника.

— Что она делает?

— Мурлычет! Хорошая киса. Кто у нас страшное чудовище? Правильно, ты! Тигpa моя маленькая, злобная тигра! Да.

— Даника, ты что? — Мой сосед уже заикается от смеха.

— А ей нравится, только послушай, как урчит!

— Не мне тебе говорить, но кошки человеческого языка не понимают.

— Кто знает? — отзываюсь я. — Может, она все понимает, потому и урчит.

— Как скажешь, старик. Так что с деньгами?

— Либо оставляем все себе, либо ищем новую мышь.

— Первый вариант.

Доезжаю до дома, отстегиваю деда и хорошенько его встряхиваю. Никакого эффекта. Бью по щекам со всей силы, старик стонет и приоткрывает один глаз.

— Мэри?

Жуть-то какая. Так звали бабушку, а она умерла много лет назад.

— Держись за меня.

Ноги у него подгибаются, идти совсем не может. Медленно, медленно. Тащу его в ванную и сгружаю прямо на кафельный пол. Смешиваю перекись водорода с водой.

Деда выворачивает. Хоть для чего-то уоллингфордовские уроки химии сгодились. Интересно, Уортон оценил бы мои познания?



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Эй, просыпайся!

Моргаю спросонья.

— Спишь как убитый. — Над диваном склонился Филип.

— Убитые не храпят, — морщится Баррон. — Хорошо ты тут все вычистил, такого порядка отродясь не припомню.

Горло сжимает, словно в тисках, я задыхаюсь от ужаса.

Возле кресла, в котором развалился дед, стоит грязное ведро. Его сильно рвало вчера, но в конце концов он пришел в себя и заснул спокойно, в здравом уме и трезвой памяти. Неужели сейчас ничего не слышит?

— Что вы ему дали? — Вылезаю из-под пледа. — С ним все будет в порядке, — обещает Филип. — К утру пройдет.

Дедушка вроде дышит ровно. Один глаз приоткрылся на секунду, или только показалось?

— Ты каждый раз психуешь, — бормочет Баррон, — а мы каждый раз убеждаем тебя, что все в порядке. Да что ему будет? Волноваться незачем.

— Оставь Касселя в покое, семья прежде всего.

— Именно поэтому волноваться и незачем, — смеется тот. — И старый и малый — обо всех позаботимся. Поторопись, пацан, Антон ждать не любит.

Что мне остается? Натягиваю джинсы и толстовку.

Они так спокойны, уверены в себе. Заторможенный мозг работает с трудом. Что там говорил Баррон? Получается, все происходит не в первый раз, меня уже забирали вот так, посреди ночи, отсюда, а может, даже из общежития, а я не помню ни черта. Только не паниковать. А раньше я спокойно реагировал?

Надеваю ботинки, от страха и прилива адреналина руки так трясутся, что пальцы в перчатки удается просунуть лишь со второй попытки. Как раз завязываю шнурки, когда Филип говорит:

— Проверим-ка твои карманы. Что?

— Выверни их, — вздыхает брат. Послушно выворачиваю карманы, вспоминая про зашитые под кожу маленькие черные камешки. Филип прощупывает швы, обыскивает меня с ног до головы. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его со всей силы.

— Что-то потерял? Ищешь мятные леденцы?

— Просто нам надо знать, что у тебя есть.

От возбуждения я полностью проснулся и не чувствую никакой усталости, только злость. Баррон протягивает руку. Без перчатки.

— Не тронь! — отшатываюсь прочь.

Забавно, я машинально перехожу на шепот, мнe даже в голову не приходит закричать или позвать на помощь. «Это семейное дело, не выноси сор из избы», — твердит идиотский внутренний голос.

— Ладно, ладно, — примирительно поднимает руки Баррон, — но это не шутки. Старые воспоминания окончательно вернутся только через несколько минут. Не забывай: мы с тобой на одной стороне, в одной лодке.

Так они уже поработали надо мной, пока я спал! Дышу часто и отрывисто, чтобы справиться с нахлынувшим ужасом. Инстинкт нашептывает: «Немедленно беги отсюда, от них». Вместо этого киваю: нужно выиграть время. Я ведь понятия не имею, что должен вспомнить.

Баррон надевает перчатки, сгибает и разгибает пальцы.

Голые руки. Значит, не Антон ворует воспоминания и не Филип за всем этим стоит.

Баррон. Никто над ним не работал и не стирал ему память, его обычная рассеянность — вовсе не рассеянность. Он забирает воспоминания у других — у меня, у Мауры, бог знает у кого еще — и при этом теряет собственные. Из-за отдачи. Почему я думал, что он мастер удачи? Я же не могу припомнить ни одного случая, когда он колдовал, просто знаю, и все, непонятно откуда.

И если сконцентрироваться, «знание» начинает расплываться и таять. Подделка.

— Готов?

Встаю, ноги едва слушаются. Одно дело — подозрения, и совсем другое — смотреть в лицо брату, который только что над тобой поработал. Уговариваю сам себя: «Ты лучший в семье мошенник. Ты замечательно врешь, притворись спокойным, соберись».

Но часть меня воет от страха и судорожно мечется в поисках поддельных воспоминаний. Их невозможно отследить, но я не могу остановиться — перебираю в уме последние несколько дней, недель, лет. Где здесь черные дыры? Несовпадения?

Что именно Баррон поменял в моей голове? От очередного приступа паники руки холодеют, как в лихорадке.

Тихо спускаемся с крыльца, перед домом припаркован «мерседес» с выключенными фарами, приглушенно урчит мотор, за рулем Антон. Он немного постарел, и над верхней губой появился шрам — хорошее дополнение к ожерелью на шее.

— Почему так долго?

Племянник Захарова прикуривает сигарету и выбрасывает спичку в окно. Баррон усаживается рядом со мной на заднее сиденье.

— А куда спешить? Вся ночь впереди. У пацана с утра занятий не будет.

Ерошит мне волосы, а я уворачиваюсь. Точь-в-точь семейная прогулка. Нелепая ассоциация. Филип устраивается впереди и ухмыляется, оглядываясь на нас.

Надо понять, чего от меня ждут. Шевели извилинами. Можно прикинуться слегка растерянным, но я явно должен что-то знать.

— Что у нас сегодня?

— Репетируем, — отзывается Антон. — Убийство в эту среду.

Невольно передергиваюсь. Сердце бешено стучит. Убийство?

— Потом опять заблокируете воспоминания?

Надо говорить ровно, чтобы голос не дрожал. Косая Анни ведь рассказывала, что память можно временно заблокировать. Получается, мы уже не первый раз «репетируем»? Тогда мне точно хана.

— Зачем постоянно стирать память?

— Стараемся тебя защитить, — ровным голосом отвечает Филип.

Ну конечно. Наклоняюсь вперед.

— Делать все, как раньше? — Достаточно расплывчато, сойдет для продолжения разговора.

— Да, — кивает Баррон, — подходишь к Захарову, дотрагиваешься до запястья и превращаешь его сердце в камень.

Сглатываю, пытаясь не сбиться с дыхания. Какой-то идиотизм. Что они такое говорят?

— А застрелить его не проще?

— Вы уверены, что он справится? — сердится Антон. — После всей этой возни с воспоминаниями у него в голове бардак, а речь идет о моем будущем.

«О моем будущем». Правильно. Он же племянник Захарова, случись что со стариком — все достанется ему.

— Не трусь, — ободряет меня Филип нарочито терпеливым голосом, — работа непыльная. Мы давно уже все спланировали.

— Что ты знаешь о Бриллианте Бессмертия? — встревает Баррон.

— Принадлежал Распутину, владелец не умирает или что-то вроде, — стараюсь выражаться как можно туманнее. — Захаров купил камень на аукционе в Париже.

Наверное, я не должен знать даже этого — брат хмурится и продолжает за меня:

— Тридцать семь карат, размером приблизительно с ноготь на большом пальце, светло-красный, как будто в стакан с водой добавили капельку крови.

Что-то цитирует? Каталог аукциона «Кристис», наверное. Надо сосредоточиться на деталях, представить, что передо мной головоломка, иначе совсем съеду с катушек.

— Камень спасал Распутина от многочисленных покушений, потом несколько раз менял хозяина. Ходило много слухов: то у убийцы пистолет якобы не выстреливал в самый ответственный момент, то яд волшебным образом оказывался в бокале у отравителя. В Захарова стреляли трижды и ни разу не попали. Значит, амулет действует.

— Я думал, это легенда, миф.

— Полюбуйтесь, теперь у нас Баррон — специалист по колдовству, — ехидничает Антон.

— Я давно занимаюсь исследованиями, изучаю Бриллиант Бессмертия. — Глаза у брата блестят.

Он, интересно знать, хоть помнит свои «исследования» или просто цитирует отрывки из блокнота?

— И сколько ты его изучаешь? — спрашиваю я.

Разозлился.

— Семь лет.

— Начал еще до того, как Захаров его купил? — фыркает на переднем сиденье Филип.

— Как раз я ему и рассказал про камень.

Баррон отвечает спокойно и уверенно, но, по-моему, на лице у него испуг. Никогда не признается во вранье, не откажется от своих слов — ведь тогда все увидят, сколько воспоминаний пропало безвозвратно.

Филип с Антоном хихикают — знают прекрасно, что он выдумывает. Совсем как в детстве, когда в Карни мы вместе ездили в кино. Это воспоминание странным образом успокаивает.

— И я согласился участвовать в ваших делах?

Смеются в голос.

Надо быть очень, очень осторожным.

— А как я справлюсь с талисманом, если камень и правда охраняет своего владельца?

Вроде бы не очень себя выдал, вполне естественное в данных обстоятельствах сомнение.

— Ты же не мастер смерти, бриллиант бессилен против твоей магии, — ухмыляется в зеркало заднего вида Антон.

Моей магии.

«Превращаешь его сердце в камень».

Я? Мастер трансформации?

«Кто тебя проклял?» Кошка во сне ответила: «Ты».

Меня сейчас стошнит. Нет, правда. Закрываю глаза, прислоняюсь лбом к холодному стеклу и изо всех сил стараюсь не думать о собственном желудке.

Он врет. Не может быть. Я…

Я мастер. Мастер. Мастер.

Одна-единственная мысль мечется в голове и отскакивает отовсюду, как маленький резиновый мячик. Не могу думать ни о чем другом.

Готов был все на свете отдать, лишь бы стать мастером, но происходящее не очень-то похоже на мои детские мечты.

«Если уж воображать себя кем-то, так уж самым талантливым и редким мастером, правильно?»

Только вот сейчас я не воображаю.

— Эй, что с тобой? — интересуется Баррон.

— Все в норме. Просто устал, ночь на дворе, и голова раскалывается.

Купим кофе по дороге, — обещает Антон. Половину стакана проливаю на футболку. Боль от ожога хотя бы немного приводит меня в себя.


Ресторан «У Кощея» словно вышел из странного отдаленного прошлого. На разукрашенной входной двери сияет латунная ручка, сбоку барельефы, изображающие жар-птиц с голубыми, красными и оранжевыми перьями.

— Бездна вкуса, — комментирует Баррон.

— Попридержи язык, он принадлежит семье, — злится Антон.

Баррон пожимает плечами, а Филип качает головой.

На улице никого, и в призрачном предутреннем свете ресторан кажется волшебным, магическим местом. Наверное, у меня плохой вкус.

Племянник Захарова поворачивает ключ, дверь распахивается, и мы заходим.

— Ты уверен, что тут никого?

— Посреди ночи? Кто тут может быть? Ключ непросто было раздобыть.

— Итак, — начинает Баррон, — здесь повсюду будут столики, куча народу: богатенькие политиканы, которым нравится водить знакомство с мафией, возможно, кое-кто из Вольпе и Нономура — мы временно заключили союз.

Он пересекает комнату и останавливается прямо под огромной люстрой с голубыми хрустальными подвесками. Даже в полумраке она искрится и сияет.

— Здесь будет подиум, долгие, скучные речи.

— А в честь чего? — оглядываюсь вокруг.

— Захаров собирает средства для фонда «Мы против второй поправки». — Баррон смотрит подозрительно; наверное, я должен это знать.

— И что — вот так просто подойти к нему? На глазах у всех?

— Успокойся, — вмешивается Филип. — В который раз говорю тебе, у нас есть план. Мы слишком долго ждали, не глупи, хорошо?

— Нужно учитывать дядины привычки. Он не будет постоянно держать поблизости телохранителей — иначе все подумают, что глава клана Захаровых боится. Вместо охраны за ним по очереди будут присматривать высокопоставленные мастера. Мы с Филипом прикрываем его задницу с пол-одиннадцатого до полпервого.

Киваю, оглядывая расписанные маслом стены. На фресках — избушка на курьих ножках и старуха в летающей кастрюле. Повсюду висят зеркала в тяжелых рамах, из-за наших отражений кажется, что в зале есть кто-то еще.

— Ты должен следить за нами. Дождешься, когда Захаров пойдет в туалет. Оттуда всех выгонят, а значит — никаких свидетелей. Там и дотронешься до него.

— Где это?

— Тут два мужских туалета, — машет рукой Антон. — Сейчас покажу. В тот, что с окном, дядя не пойдет.

Братья подводят меня к блестящей черной двери, на которой золотом изображен всадник на коне.

— Мы зайдем вместе с Захаровым, — инструктирует Филип, — Подождешь пару минут и тоже войдешь.

— А я буду в зале, — добавляет Баррон, — прослежу, чтобы все шло как надо.

Толкаю дверь. Внутри мозаичное панно во всю стену — гигантская огненно-золотая птица возле дерева, покрытого странного вида стилизованными листьями, больше похожими на капустные кочаны. Сушилку для рук тоже покрасили оранжево-красным, на фоне рисунка она почти теряется. С одной стороны кабинки, с другой — писсуары и длинная мраморная плита с блестящими латунными раковинами.

— Представь, что я Захаров. — Антон встает возле раковины. Внезапно до него доходит, что придется изображать жертву убийства. — Нет, постой. Пусть лучше Баррон сыграет дядюшку.

Они меняются местами.

— Вот так, давай.

— Что мне говорить?

— Притворись пьяным, — советует Баррон, — Ты напился и толком не понимаешь, где оказался.

Покачиваясь, подхожу к брату.

— Уберите его отсюда, — говорит тот с фальшивым русским акцентом.

Протягиваю руку в перчатке и, запинаясь, бормочу:

— Сэр, для меня такая честь…

— Вряд ли Захаров пожмет ему руку, — сомневается Баррон.

— Конечно пожмет, — не соглашается Антон. — Филип скажет, что это его маленький братишка. Кассель, давай еще раз.

— Сэр, для меня такая честь быть здесь. Вы так заботитесь о мастерах, помогаете нам дурить жалких простых людишек.

— Прекрати валять дурака, — беззлобно командует Филип. — Подумай о деньгах. Тебе нужно дотронуться до него, до кожи.

— Просуну руку под манжет. А в своей перчатке прорежу дырочку.

— Старый мамин фокус, — смеется Баррон. — Так она надула того парня на скачках. Ты вспомнил.

Лучше не комментировать это «вспомнил». Киваю, глядя в пол.

— Ну, покажи мне.

Протягиваю вперед правую руку и, когда Баррон пожимает ее, хватаю его левой за запястье. Держу крепко — ему понадобится несколько секунд, чтобы вырваться. Антон смотрит на нас широко раскрытыми глазами. Испугался, я точно вижу.

А еще вижу, как он меня ненавидит. Боится и поэтому ненавидит еще больше.

— Такая честь, сэр.

— И превратишь сердце в камень, — кивает племянник Захарова. — Будет похоже на…

— Поэтично.

— Что?

— Сердце в камень — поэтично. Сам придумал?

— Будет похоже на сердечный приступ, до вскрытия, во всяком случае. — Он не отвечает на мой вопрос- Пускай так все и думают. Справишься с отдачей, а потом вызовем врача.

— Пьяного ты не очень убедительно изобразил, — встревает Баррон.

— Уж постараюсь в среду.

Брат любуется собой в зеркале, приглаживает бровь, демонстрирует хорошо очерченный профиль. Наверное, брился опасным лезвием — слишком уж чисто. Красавчик. Такой легко продаст что угодно кому угодно.

— Нужно, чтоб тебя стошнило.

— Что? Хочешь, чтобы я сунул два пальца в глотку?

— Почему бы и нет?

— Зачем?

Всматриваюсь в братьев. Их лица известны мне в мельчайших подробностях, сейчас они сосредоточены на другом и не следят за собой. Филип раскачивается туда-сюда с мрачным видом, складывает руки на груди и снова опускает. Преданный мастер; наверное, его не очень радует, что придется укокошить главу клана. Даже если это сулит богатство и власть. Даже если, заняв место убитого, друг детства сделает его своей правой рукой.

11

Re: Холли Блэк - Белая кошка

Баррон, напротив, забавляется вовсю. Братец любит верховодить, но что именно он получит в результате? Явно постарался убедить Филипа и Антона в своей незаменимости. Уничтожает собственные воспоминания, но зато держит всех нас за горло.

Вполне возможно, тоже старается ради денег. Глава преступного клана — тут замешаны огромные деньжищи.

— Боишься, не получится? — интересуется Баррон. О чем это мы? Ах да. — Подумай, самое трудное — попасть внутрь. А так ты ворвешься сюда, зажимая рот рукой, запрешься в кабинке и во всеуслышание распрощаешься с ужином. Захаров первый посмеется. Тут-то мы его и прижмем.

— Неплохая идея, — кивает Филип.

— Я не знаю, как это делается, сколько понадобится времени.

— А если так, — не сдается Баррон, — иди на кухню, пусть тебя вывернет в какую-нибудь миску. Перельем все это в бутылку и спрячем за бачком в первой кабинке. Если обнаружат — придется импровизировать. А так — сейчас отмучаешься, потом не придется ни о чем волноваться.

— Мерзость какая.

— Иди и делай, — командует Антон.

— Нет уж. Я сумею изобразить пьяного, причем убедительно.

Вообще-то в эту среду я ничего не собираюсь изображать. Хотя что мне, спрашивается, делать? Утром подумаю хорошенько, сейчас остается только наблюдать.

— Делай как велено, иначе пожалеешь, — не унимается Филипов дружок.

Поворачиваю голову так, чтобы ему хорошо было видно шею.

— У меня нет шрамов, я не принадлежу к твоей семье, и ты мне не босс.

— Лучше бы тебе подчиниться. — Антон с силой хватает меня за воротник.

— Довольно, — вмешивается Филип. — Ты — живо на кухню, найди миску и сунь палец в глотку. Не надо щепетильничать. Антон, не трогай брата, мы и так на него давим.

Антон отворачивается и ударяет кулаком по дверце кабинки, Баррон ухмыляется во весь рот.

Чем больше мы ругаемся, тем проще ему нас контролировать.

Ищу кухню впотьмах. Там пахнет корицей и паприкой.

Нащупываю выключатель. Лампы дневного света отражаются в исцарапанных медных кастрюлях. Можно сбежать через заднюю дверь, но какой смысл? Пускай лучше ничего не подозревают. Иначе будут гоняться за мной по улицам, обыщут, найдут зашитые в ногу камни. Придется остаться и блевать в чертову миску. Достаю из большущего холодильника пакет с молоком. Желудку будет полегче.

Снимаю перчатки — подкладка вся промокла от пота. В тусклом свете руки кажутся слишком бледными.

Меня настигло кармическое воздаяние за то, что вчера поил деда перекисью водорода? Кладу палец в рот, противно-то как! Кожа на вкус соленая.

— Эй!

Поворачиваюсь. Незнакомый парень в длинном плаще нацелил на меня пистолет.

Пакет выскальзывает из рук и падает, молоко проливается на пол.

— Что ты здесь делаешь?

— Ой, — думай, думай быстрее, — у друга был ключ. Он здесь работает.

— С кем ты говоришь? — На свет выходит еще один мужчина, бритоголовый, в широком вырезе футболки красуется ожерелье из шрамов. — Это еще кто?

— Парни, — Я поднимаю руки, лихорадочно придумываю историю, вхожу в роль. Беспризорный малолетний мастер, только-только с автобуса, ищет работу и место, где переночевать, кто-то рассказал ему про ресторан и про Захаровых. — Я воровал еду. Простите. Могу посуду помыть или еще что вместо оплаты.

В противоположном конце кухни открывается дверь, и входят Антон с Филипом.

— Какого черта? — интересуется бритоголовый.

— Уберите от него руки, — приказывает Филип.

Парень в плаще направляет пистолет на брата.

Не думая, вытягиваю руку, чтобы сбить прицел. Оружие почему-то теплое на ощупь. А потом во мне срабатывает еще один инстинкт, и я изменяю пистолет.

Я словно смотрю сквозь металл, вижу все вплоть до самых крошечных частиц. Он жидкий, переливается во все новые и новые формы, нужно лишь выбрать одну.

Поднимаю глаза, получилось так, как я представил: вокруг пальцев громилы обвилась змея, изумрудно-зеленая, словно перо жар-птицы с того барельефа.

Он вскрикивает и в панике трясет рукой.

Змея извивается, сжимает и разжимает кольца: задыхаясь, открывает пасть и через мгновение выплевывает пулю, которая со звоном катится по стальному столу.

Раздаются два выстрела.

Со мной, с моим телом что-то происходит.

Грудь болезненно сжимается, выворачивается плечо. Может, меня подстрелили? Но нет, смотрю вниз, на свои пальцы — они превратились в узловатые древесные корни. Делаю шаг назад, ноги подгибаются — одна из них покрыта мехом, другая согнута не в ту сторону. Моргаю и в следующую секунду уже смотрю десятком разных глаз, каким-то образом вижу даже потрескавшийся кафельный пол позади себя. Там лежат два человека, кровь смешалась с молоком, ко мне ползет пистолет, в его пасти трепещет красный раздвоенный язык.

Это галлюцинации. Я умираю. Горло сдавило от ужаса, но закричать не получается.

— Какого черта они тут делали? — вопит Антон. — Мы не планировали убивать своих. Этого не должно было случиться!

Руки становятся ветками дерева, ручками дивана, мотками веревки.

Помогите! Кто-нибудь. Пожалуйста, помогите!

— Это все его вина! — Антон продолжает кричать, тыкая в меня пальцем.

Надо встать, но ноги превратились в рыбий хвост, глаза съехали вбок, вместо слов с губ срывается неразборчивое бульканье, да это и не губы вовсе.

— Надо избавиться от трупов, — доносится голос Баррона.

Потом другие звуки — ломаются кости, что-то падает с влажным тихим шлепком. Пытаюсь повернуть голову, разглядеть, что происходит, но не могу понять, как это сделать.

— Пусть заткнется, — выкрикивает Антон.

Я что-то говорил? Сам себя не слышу. Меня хватают чьи-то руки, поднимают, тащат через весь ресторан. На потолке нарисован обнаженный старик верхом на гнедой лошади, он спускается с холма, высоко подняв саблю, волосы развеваются на ветру. Забавное зрелище. Мой смех похож на свист чайника.

— Отдача, — шепчет Филип. — Скоро все придет в норму.

Брат кладет меня в багажник Антонова «мерседеса» и захлопывает крышку. Воняет машинным маслом и чем-то еще, по я настолько не в себе, что почти ничего не замечаю. Заработал двигатель. Ворочаюсь в темноте, тело больше мне не принадлежит.

Прихожу в себя уже на шоссе. Сквозь щель то и дело светят фары попутных машин. На каждом ухабе голова ударяется об автомобильную шину, подо мной все трясется. Переворачиваюсь набок и натыкаюсь на полиэтилен, набитый чем-то мягким и теплым.

Положить на него голову? Нащупываю что-то мокрое, липкое. Так вот что это!

Пластиковые мешки для мусора.

Меня тошнит, стараюсь отползти как можно дальше, изо всех сил прижимаюсь к задней стенке. В спину врезается металлическая рама, шею приходится подпирать рукой, но я сижу неподвижно до тех пор, пока машина не останавливается.

В голове пусто, все тело ноет. Хлопает передняя дверь, слышится скрип гравия, и крышка открывается. Мы около дома. Надо мной возвышается Антон.

— Зачем ты это сделал? — кричит он.

Качаю головой. Не знаю, зачем и как я изменил пистолет. Рука в чем-то темно-красном. Рука без перчатки.

— Это был секрет. Твое существование — тайна.

Он тоже смотрит на мою руку и стискивает зубы. Перчатка, наверное, осталась в ресторане.

— Мне жаль. — Шатаясь, поднимаюсь на ноги.

Мне действительно жаль.

— Как самочувствие? — спрашивает Баррон.

— Тошнит.

И не потому, что укачало. Меня всего трясет, никак не могу унять дрожь.

— Из-за тебя я убил тех двоих, — шипит Антон. — Они на твоей совести. Я всего-навсего хочу вернуть старые деньки, когда слово «мастер» еще что-то значило, когда магии никто не стыдился. Нам принадлежали полиция и чиновники, мы правили этим городом. Те времена можно вернуть. Они называли нас магами, волшебниками, искусниками. Когда я окажусь во главе клана, весь город снова станет нас бояться. Благородная, стоящая цель.

— И как же ты этого добьешься? Думаешь, правительство закроет на все глаза только потому, что ты кокнул дядю и встал во главе семьи? Думаешь, Захаров — такой альтруист, не взял бы их за горло, если б мог?

Антон бьет меня прямо в челюсть. Голова буквально взрывается от боли. Неуклюже спотыкаюсь и чуть не падаю навзничь.

— Погоди. — Филип пытается оттащить друга. — Он просто малолетний пацан, хоть и болтает слишком много.

Делаю шаг по направлению к Антону, но Баррон хватает меня за локоть, пытается натянуть рукава толстовки на мои голые руки.

— Не глупи.

— Держи его, — командует племянник Захарова. — Я с тобой еще не закончил, малец.

Баррон хватает меня за второй локоть.

— Что ты делаешь? — причитает Филип. — На это нет времени. Синяки же останутся, сам подумай.

— Уйди с дороги, — качает головой Антон. — Забыл, кто твой босс?

Брат переводит взгляд с меня на племянника Захарова, будто соизмеряя мою глупость и его гнев.

— Эй ты! — Я все еще пытаюсь вырваться, хоть сил почти и не осталось. Ладно, с Барроном мне не справиться, но рот-то свободен. — Что ты мне сделаешь? Убьешь? Как тех парней? Как Лилу? Чем она провинилась? Стояла у тебя на пути? Оскорбляла? Отказывалась пресмыкаться?

Иногда я веду себя очень глупо. Баррон держит меня сзади, и Антон бьет прямо в подбородок. Наверное, этот удар я вполне заслужил. Перед глазами вспыхивают искры, боль отдается даже в зубах.

— Заткнись! — кричит он.

Чувствую во рту металлический привкус, похоже на старые монетки, щеки и язык — как куски сырого мяса, с губ капает кровь.

— Довольно, достаточно, — суетится Филип.

— Я здесь решаю, когда достаточно.

— Хорошо, прошу прощения. — Сплевываю на землю. — Все усвоил. Можешь больше меня не бить. Беру свои слова назад.

Филип прикуривает сигарету, отворачивается и выдыхает облако дыма. Антон заносит кулак, на этот раз удар приходится в живот.

Пытаюсь увернуться, но двигаюсь слишком медленно, да и у Баррона крепкая хватка. Как больно! Со стоном сгибаюсь пополам. Слава богу, теперь можно упасть на землю, свернуться калачиком, не двигаться. Лежать тихо и не двигаться, пока боль не пройдет,

— Бейте его. — Голос у Антона прерывистый. — Вы должны доказать свою преданность. Ну же. Или все отменяется.

Усилием воли заставляю себя сесть, пытаюсь выпрямиться. Все трое смотрят на меня сверху вниз, как на пустое место, на прилипшую к ботинкам грязь. В голове вертится «пожалуйста», но вместо этого я выдавливаю: «Только не по лицу».

Баррон бьет первым, он сбивает меня с ног. Всего несколько ударов, и я теряю сознание.



ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Больно шевелиться, больно даже дышать. Вчера ушибы ныли не так сильно. Лежу в кровати в своей старой комнате и проверяю память: нет ли провалов? Точно так же в детстве осторожно нащупывал языком дырку от выпавшего зуба. Помню все совершенно отчетливо: надо мной нависают братья, Баррон бьет ногами, снова и снова. И пистолет — он стал змеей, обвился у того парня вокруг запястья. Только как в кровати очутился — не помню, но это потому, что сознание потерял.

— Боже мой.

Дотрагиваюсь до лица, рука вроде моя, обычной нормальной формы. Медленно ощупываю шов на ноге. Там под кожей остался один целый камешек, два других раскололись. Рана ноет от малейшего прикосновения. Значит, я не сошел с ума. Талисманы сработали, Баррон дважды колдовал, и они раскололись. Баррон.

Мастер памяти. Копался в голове у Мауры. И у меня.

Желудок выворачивает. Медленно перекатываюсь на бок, еще не хватало подавиться собственной рвотой. Кружится голова, все как в тумане, напротив на стопке чистой одежды сидит и щурится белая кошка.

— Ты что здесь делаешь? — шепчу я.

Такое впечатление, что в горле битое стекло.

Она встает с моего свитера, потягивается, выгибает спину, пару раз выпускает когти, прошивая ткань насквозь.

— Видела, как меня вчера притащили? — Вместо слов получается неразборчивое кваканье.

Облизывается, демонстрируя розовый язычок.

— Прекрати кокетничать.

Приседает на задние лапы, а потом прыгает прямо в кровать. Вздрагиваю от неожиданности, и все тело немедленно скручивает от боли.

— Я знаю, кто ты. Знаю, что с тобой сделал.

«На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять». Ну конечно.

Какая у нее мягкая шерсть, протягиваю руку и глажу выгнутую спину. Вранье все это — я не знаю ее. Возможно, догадываюсь, кем она была раньше, но кто передо мной теперь?

— Не знаю, как тебя обратно превратить. Теперь вижу: я сам тебя проклял, все сходится, но не имею не малейшего понятия, что делать.

Кошка замирает. Утыкаюсь носом в пушистый мех, чувствую ее лапы на своей коже, острые коготки.

— Амулета против сна у меня нет, ты можешь работать надо мной. Помнишь, как тогда, на крыше, или в сарае в грозу, или когда ты еще была человеком.

Ее мурлыканье похоже на отдаленный рокот грозы.

Закрываю глаза.


Открываю их и снова чувствую боль во всем теле. Пытаюсь встать и поскальзываюсь в луже крови. Надо мной склонились Филип, Баррон, Антон и Лила.

— Ничего не помнит. — Лила теперь в образе девушки, улыбается, оскалив острые собачьи клыки.

Ей определенно больше четырнадцати. Такая красивая, что я съеживаюсь от страха. Смеется.

— Кто пострадал?

— Я, — отвечает Лила. — Ты что. забыл? Я умерла.

С трудом встаю на колени. Театр — я на сцене уоллингфордовского театра. Вокруг никого. Тяжелый синий занавес опущен: из-за него доносится приглушенный шум голосов: наверное, публика собирается. Лужа крови исчезла, в полу зияет открытый люк. Поднимаюсь на ноги, снова поскальзываюсь и чуть не падаю прямо в черную дыру.

— А как же грим? — На сцене появляется Даника в сияющей кольчуге, с пуховкой в руках; ударяет меня по лицу, и поднимается целое облако пудры.

— Всего лишь сон, — громко говорю я сам себе, но это не очень-то помогает.

Снова открываю глаза — теперь вокруг зрительный зал, настоящий драматический театр: красные ковровые дорожки, пыльные деревянные панели, хрустальные люстры и золотая роспись на лепных потолках. Передние ряды заняты разодетыми кошками, они мяукают и обмахивают друг друга программками. Оглядываюсь вокруг снова и снова, некоторые звери оборачиваются, в их глазах отражается свет ламп.

Ковыляю к ближайшему пустому ряду, усаживаюсь, и тут как раз поднимается красный занавес.

На сцену выходит Лила в длинном белоснежном викторианском платье с перламутровыми застежками, следом за ней — Антон, Филип и Баррон в нарядах разных эпох. Племянник Захарова облачен в темно-красный костюм фасона «зут»(6 - Костюм, состоящий из длинного пиджака, мешковатых брюк н широкополой шляпы. Был популярен в 30 -40-е гг. XX в., особенно среди латиноамериканской и негритянской молодежи больших городов. (Прим. ред.)), на голове — огромная шляпа с пером. Старший брат в камзоле и бриджах похож на лорда времен королевы Елизаветы. На Барроне длинная черная мантия — священник или судья?


— И вот, — Лила нарочито театральным жестом воздевает руку к лицу, — я юная девица, склонная к забавам.

— Случилось так, что я готов забавлять вас, — низко кланяется Баррон.

— Случилось так, — вступает Антон, — что мы с Филипом избавляемся от неугодных за деньги. О нашем приработке небольшом ее отец не должен знать. Когда-нибудь я встану во главе всего.

— Увы, увы! — восклицает Лила. — Злодей.

— Случилось так, что мне по нраву деньги, — улыбаясь, потирает руки Баррон.

— С Антоном мы наконец выберемся из грязи. — Филип смотрит прямо мне в глаза и, похоже, обращается в эту минуту только ко мне. — Моя девушка беременна. Ведь ты же понимаешь? Я делаю это ради всех нас.

Отрицательно качаю головой. Нет, не понимаю.

Лила вскрикивает и начинает съеживаться, становится все меньше и меньше, вот она уже размером с мышь. Из первого яруса на сцену прыгает белая кошка, платье рвется, цепляясь за шершавые деревянные доски, сползает с нее. Она набрасывается на Лилу-мышь и откусывает ей голову. Во все стороны брызжет кровь.

— Лила, прекрати, не играй со мной.

Кошка проглатывает крошечное тельце и поворачивается ко мне. Внезапно я оказываюсь в слепящих лучах прожекторов, моргаю, встаю. Белая кошка подкрадывается ближе, у нее Лилины глаза: один голубой, другой зеленый, — такие яркие, что я, спотыкаясь, отступаю в проход.

— Ты должен отрубить мне голову.

— Нет.

— Ты любишь меня?

Острые зубы похожи на иголки из слоновой кости.

— Не знаю.

— Если любишь, отруби мне голову.

Размахиваю во все стороны непонятно откуда взявшимся мечом. Кошка начинает расти, превращается в огромное чудовище. Оглушительный грохот аплодисментов.


Тело пульсирует от боли, но все равно заставляю себя встать, пойти в туалет, справить нужду. Проглатываю горсть аспирина. В зеркале хорошо видны покрасневшие глаза и разукрашенные синяками ребра. Вспоминаю свой сон и огромную страшную кошку.

Чушь какая-то, но мне совсем не до смеха.

— Эй, ты там? — зовет снизу дед.

— Да.

— Ну ты и дрыхнуть. — Старик еще что-то бормочет себе под нос, ругается, наверное, на внука-лентяя.

— Плохо себя чувствую и вряд ли смогу сегодня работать.

— Да я и сам не очень. Хорошо вчера погуляли? Так напился, что почти ничего не помню.

Спотыкаюсь на ступеньках, непроизвольно прикрывая ребра руками. Кожу словно натянули на совершенно чужое тело. Шалтай-Болтай. И вся королевская конница, вся королевская рать не могут меня собрать.

— Ни о чем не хочешь рассказать? — интересуется дедушка.

Вспоминаю, как он вчера приоткрыл один глаз. Что ему известно? Что он подозревает?

— Нет.

От горячего черного кофе без сахара по животу разливается тепло, первое приятное ощущение за последние сутки.

— Выглядишь паршиво.

— Говорю же, плохо себя чувствую.

В соседней комнате звонит телефон. От резкого звука я вздрагиваю.

— А ты вообще много чего говоришь. — Дедушка уходит, чтобы поднять трубку.

На лестнице размытым пятном маячит кошка, в солнечном свете она напоминает привидение. Братья избегали меня не потому, что я убийца или чужак. Как выясняется, я и не чужак вовсе. Всем мастерам мастер. Свой среди чужих. Как хочется шарахнуть что-нибудь из посуды об пол, или закричать во весь голос, или воспользоваться внезапно обретенными силами и превратить все, до чего дотянутся руки.

Свинец в золото.

Плоть в камень.

Ветки в змей.

Беру в руки кофейную кружку. Вчера дуло пистолета стало мягким, переливчатым. Как ни стараюсь, кружка остается кружкой, на блестящей темно-бордовой эмали по-прежнему темнеет надпись «Амхерст: грузовые перевозки».

— Ты чего это делаешь? — спрашивает дед. От неожиданности дергаюсь и проливаю на себя кофе. Старик протягивает телефон:

— Это Филип. Тебя. Ты что-то забыл у них в квартире.

Мотаю головой.

— Возьми, — сердится дедушка.

Ничего не остается, беру трубку.

— Да?

— Что ты с ней сделал? — В голосе брата злость, но не только, он в панике.

— С кем?

— С Маурой. Уехала и сына забрала. Кассель, где она?

— Ты у меня спрашиваешь?

Вчера стоял и любовался, как Баррон избивает меня ногами до потери сознания, а сегодня я, оказывается, организовал побег Мауры. От ярости перед глазами все плывет. Как бы телефон не треснул — с такой силой я его сжимаю.

Ему бы следовало извиниться. Ему бы умолять меня следовало.

— Я знаю, вы с ней разговаривали. Что ты ей сказал? Что она тебе сказала?

— Ой, прости. — Отвечаю не задумываясь, яростно чеканю каждое слово. — Я забыл!

Вешаю трубку. Месть — какое волшебное, сладкое чувство. Только через мгновение до меня доходит, как же я сглупил.

Но ведь я больше не Кассель Шарп, малолетний братишка, позор семьи. Я мастер самого редкого и опасного свойства.

Никуда не повезу Лилу. Никуда не побегу.

Пусть теперь они меня боятся!


Примерно через час дед уезжает в магазин. Спрашивает, что мне купить. Ничего. Велит упаковать вещи.

— А в чем дело?

— Прокатимся в Карни.

Киваю, по-прежнему прикрывая ребра рукой.

Лила сидит на столе в гостиной посреди наваленных в кучу бумаг, одежды, тарелок и что-то жует. Приглядываюсь — изо рта у нее свисает кусочек бекона, жир капает прямо на шарф.

— Тебя дедушка покормил?

Она усаживается на задние лапы и начинает вылизываться.

Звонит мобильный. Даника.

— Ты сбежала от нее? Всю дорогу шла пешком?

Лила зевает, демонстрируя острые клыки.

Надо превратить ее обратно прямо сейчас, пока не вернулся дед. Ребра вроде перестали болеть, и я могу хоть как-то сосредоточиться.

Знать бы, что делать.

Кошачьи глаза блестят. Подхожу к столу.

«На меня наложили проклятие. Только ты можешь его снять».

Глажу по теплой мягкой шерсти. Кости под ней такие тонкие, хрупкие, словно у птички. Вспоминаю, как пистолет стал чешуйчатой зеленой змеей; что я в ту минуту почувствовал?

Без толку.

Пытаюсь представить, как кошка удлиняется, растет, превращается в девушку. Даже не знаю, как она теперь должна выглядеть. Черт с ним, пусть будет что-нибудь среднее между моими воспоминаниями и той Лилой из сна. Хотя бы что-то. Изо всех сил концентрируюсь, но тщетно — я весь дрожу от усилий.

Кошка рычит, низко, утробно.

Усаживаюсь верхом на стул и кладу голову на спинку. Я изменил пистолет бессознательно, подчинился инстинкту: увидел, что в опасности близкий мне человек, и тут же сработала мышечная память, скрытый резерв мозга.

Злюсь я довольно часто, но при этом ни разу никого ни во что не обращал. Значит, эмоции тут ни при чем.

В детстве я трансформировал муравья в соломинку, а Баррон меня обманул. Как же я это сделал?

Оглядываю гостиную. У стенки все еще стоит меч, который я раскопал во время уборки. Беру его, словно наблюдая за собой со стороны. Лезвие покрыто ржавчиной, клинок совсем не похож на школьные фехтовальные рапиры, оттягивает руку.

«Если любишь, отруби мне голову».

— Лила, я не знаю, как превратить тебя обратно.

Она мягко спрыгивает со стола. Нереально, все это совершенно нереально, не на самом деле.

— Наверное, нужно как-то заставить себя. Придется совершить один безумный поступок, чтобы заработала магия.

Абсурд. Кто-то должен меня остановить. Пусть она меня остановит.

Лила, закрыв глаза, трется о лезвие, сначала немного, потом всем телом. Снова и снова.

— Ты правда одобряешь эту идею?

Кошка протяжно вскрикивает, вспрыгивает обратно на стол и усаживается в ожидании.

Кладу руку ей на спину.

— Занесу меч у тебя над головой, хорошо? Но не по-настоящему.

Останови же меня.

— Не двигайся.

Она смотрит на меня, замерла и ждет, только подрагивает кончик хвоста.

Поднимаю меч, замахиваюсь и со всей силы обрушиваю его на крошечное кошачье тельце.

Боже мой, сейчас я опять ее убью!

И тут все вокруг начинает течь и переливаться. Я могу превратить меч в моток веревки, струю воды, облако пыли. А кошка теперь состоит вовсе не из хрупких, покрытых мехом птичьих косточек — я вижу сложное переплетающееся заклятие, а под ним девчонку. Одно простое мысленное усилие, и колдовство рассыпается, распадается.

Меч стремительно опускается на обнаженную, скорчившуюся на столе девушку. Отшатываюсь и, потеряв равновесие, падаю на пол, клинок вырывается из рук, отлетает на другой конец гостиной и вонзается в заляпанный комод.

У Лилы длинная копна спутанных светлых волос и загорелая кожа. Она пытается подняться на ноги, но безуспешно. Может, разучилась.

В этот раз отдача едва не разрывает меня на части.


— Кассель! — На ней огромная футболка, которая почти полностью открывает длиннющие ноги. — Кассель, проснись. Кто-то идет.

Как же болят ребра. Это, интересно знать, хорошо или плохо? Нужно поспать. Усну, а когда открою глаза, окажусь в Уоллингфорде, Сэм будет опрыскивать себя одеколоном, все будет как обычно, как и должно быть.

Лила ударяет меня по лицу изо всей силы.

Судорожно втягиваю воздух и открываю глаза. Как больно ударила! Из комода торчит меч, пол усыпан осколками вазы, везде валяются книги, бумаги.

— Кто-то идет. — Голос у нее изменился, стал хриплым и отрывистым.

— Дедушка возвращается из магазина.

— Их двое.

Лицо знакомое и одновременно чужое. Что-то во мне сжимается, протягиваю руку, но Лила отшатывается. Конечно: знает, чем чревато мое прикосновение.

— Скорее.

Пошатываясь, встаю.

— О черт! — Совсем забыл: я же такого наговорил Филипу, а еще воображал себя талантливым вруном.

— В шкаф, — командует она.

Шкаф набит изъеденными молью шубами и пальто. Торопливо выкидываем снизу коробки, протискиваемся внутрь. Приходится поднырнуть под перекладину, на которой болтаются вешалки, подпереть спиной дальнюю стенку. Лила забирается следом, закрывает дверь и прижимается прямо к моим покрытым синяками ребрам. Чувствую на шее частое отрывистое дыхание. От нее пахнет травой и чем-то еще, чем-то непонятным, терпким.

Ничего не вижу, только тусклый свет в щелочке между дверями. Подбородок щекочет мамин норковый воротник, слабо пахнет духами.

Открывается входная дверь, я слышу Филипа:

— Кассель? Дедушка?

Машинально дергаюсь, совсем чуть-чуть, но Лила хватает меня за руки, ногти глубоко вонзаются в кожу.

— Тсс!

— Сама не шуми.

Почти бессознательно копирую ее жест. В темноте девушка кажется чем-то ненастоящим, привидением. Худенькие плечи чуть подрагивают под моими ладонями.

Мы оба без перчаток. Так дико.

Лила тянется вперед.

Прикосновение полураскрытых манящих губ. Мы легонько стукаемся зубами. Этот поцелуй лучше всех моих тайных запретных мыслей. Я так мечтал о нем еще тогда — в четырнадцать и позже, после убийства, когда мечтать о ней было неправильно, безумно. Я так хотел его и вот теперь получил и не в силах противиться. За спиной — стенка шкафа; чтобы не потерять равновесие, хватаюсь за ближайшее пальто, шерстяная ткань рвется от прикосновения.

Лила кусает меня за язык.

— Здесь его нет, — говорит Баррон. — И машины нет.

Внезапно она отворачивается, спутанные волосы щекочут лицо.

— Как думаешь, что он рассказал деду?

— Да ничего, — огрызается Баррон. — Ты делаешь из мухи слона.

— Слышал бы ты его по телефону. Явно вспомнил, но я не знаю, что именно. Возможно, подозревает, что кто-то над ним поработал.

Слышится хруст. На полу столько всего валяется — наверное, наступили на что-то.

— Он, конечно, неплохо соображает, но у тебя паранойя.

Лила дышит мне в шею. Слышу, как они поднимаются по лестнице. Мы так близко, что касаемся друг друга. Она ведь прикасалась ко мне, когда колдовала.

— Той ночью, в Уоллингфорде, ты пробралась ко мне в комнату? — шепотом спрашиваю я.

— Они хотели, чтобы я тебя выманила, чтобы ты вышел из общежития. Многие попадали к ним в руки из-за меня.

Так и вижу перед собой белый силуэт, крадущийся по лестнице. Собака, наверное, лаяла, но она ведь могла усыпить и ее тоже.

— Зачем ты меня поцеловала?

— Чтобы не шумел. А ты что подумал?

Молчим. Наверху раздаются шаги, скрипят старые доски. Обыскивают свои бывшие спальни? Интересно, мою будут обыскивать? Я сам ведь рылся в вещах Баррона.

— Спасибо, — отвечаю как можно язвительнее, бешено колотится сердце.

— Ты ничего не помнил? Я догадалась в конце концов. А Баррон говорил, ты смеялся, что меня заперли в клетке. Ты ведь не смеялся?

— Конечно нет. Они сказали, что ты умерла.

Лилин отрывистый смешок больше похож на бульканье.

— И как же я умерла?

Просидела в клетке три года. От такого легко можно сойти с ума, но Лила не кажется мне безумной: если уж она спятила — то что говорить обо мне?

— Я убил тебя ножом. — Знаю, воспоминание ненастоящее, но голос все равно меня не слушается.

Тишина. Слышу только удары собственного сердца.

— Я помнил кровь на полу, как поскользнулся в ней. Помнил, как радовался, словно что-то удачно сошло с рук. Смотрел на твой труп и радовался. Помню это до сих пор. Воспоминание чудовищное и оттого еще более настоящее — разве такое выдумаешь? Лучше бы я ничего не чувствовал, был бы просто убийцей, но радость…

Хорошо, что в шкафу темно, я бы не смог сказать ей это в глаза.

— Они собирались меня убить. Мы с Барроном сидели в подвале, он схватил меня за руки, прижал к полу. Я решила — дурачится, а потом вошли вы с братом. Филип что-то объяснял, а ты все качал головой.

Неправда, ничего такого не было. Но на самом деле — откуда мне знать?

— Я просила Баррона отпустить, но он даже не смотрел на меня. Потом Филип достал нож, и тут ты вроде как передумал и подошел к нам. Тоже смотрел не на меня, а куда-то сквозь, словно не узнавал. Баррон разжал руки, но ты схватил мои запястья и прижал к ковру. Намного сильнее его.

Сглатываю и закрываю глаза. Я боюсь услышать, что было дальше.

На лестнице раздаются шаги, и Лила замолкает.

— Скажи мне, — шепчу ей в ухо. Получается слишком громко, но они, похоже, не слышат. — Скажи, что было дальше.

Она зажимает мне рот рукой и яростно шепчет:

— Молчи!

Что тут поделаешь — шум поднимать нельзя.

— Не говори Антону. — Голос Филипа звучит совсем близко.

Лила вздрагивает. Пытаюсь обнять ее в темноте, успокоить, но она только дрожит еще сильнее.

— Не говорить что? Что Кассель, по-твоему, съехал с катушек? Хочешь все испортить?

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас пострадал. Антон становится все более непредсказуемым.

— Мы о нем позаботимся, потом, когда все кончится. Кассель в порядке, ты слишком с ним нянчишься.

— Просто все очень рискованно, сам план ненадежный. Кассель нам нужен, а ты, по-моему, забыл стереть ему память.

— А по-моему, проблема в твоей сучке жене. Говорил же — надо было послать ее куда подальше.

— Заткнись! — Филип почти рычит.

— Ладно. Только он трепался с ней после ужина. Она явно что-то прознала, потому и уехала.

— Но Кассель…

— Что Кассель? Наверное, рассказала ему о своих подозрениях, и теперь малец пытается нас прощупать, смотрит на твою реакцию. Не сходи с ума, и он ничего не узнает. Все. Дело закрыто. Пошли.

— А Лила?

— Мы ее найдем. Да и что может сделать кошка?

Захлопывается входная дверь. Мы выжидаем около десяти минут и осторожно выбираемся из шкафа. Осматриваю гостиную: повсюду валяется мусор — вроде бы все как было.

Оглядываюсь: Лила идет за мной по пятам. Поймав мой взгляд, она криво усмехается и поворачивается в сторону ванной, но я хватаю ее руку.

— Зачем ты все это делаешь? Как убежала от Баррона? Зачем наслала то безумное сновидение и выманила меня на крышу Смит-холла?

— Хотела тебя убить. — Улыбка становится шире.

— Что? — Отдергиваю руку как от огня.

— Но не смогла. Тебя я ненавидела еще больше братьев и все равно не смогла. Видишь, уже неплохо?

Меня как будто отправили в нокаут.

— Плохо. Так даже хуже.

Скрипит кухонная дверь. Лила прижимается к стене, бросает мне предостерегающий взгляд. В шкаф уже не успеем. Пойду на кухню, и будь что будет, дам ей время спрятаться.

— Так и знал, что ты здесь, — улыбается Филип.

— Только что пришел. — Я вру, и он это отлично видит.

Брат делает шаг навстречу, а я, наоборот, отступаю. Попытается убить меня? Поднимаю руку, без перчатки. Даже бровью не повел.

— Скажи ей, — (даже не сразу понимаю, о ком он говорит), — скажи Мауре, я сплоховал и очень сожалею. Не знал, как остановиться.

— Ты опять. Я не знаю, где Маура.

— Хорошо. Тогда до среды. Кассель, ты, может, злишься или чего-то не понимаешь, но дело того стоит. Осталось совсем недолго, доверься нам и получишь все, о чем мечтал.

Он выходит на улицу и спускается с холма к машине Баррона. В кухню заходит Лила, кладет мне на плечо руку. Стряхиваю ее.

— Нужно уходить отсюда. Тебе необходим отдых.

Не успеваю ответить, как она уже достает из шкафа перчатки и плащ.



ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Просыпаюсь. Комнату заливает солнечный свет, ко мне прижимается кто-то теплый. Не сразу понимаю спросонья, что происходит и почему рядом лежит полуголая белокурая девчонка.

Сэм закрывает за собой дверь.

— Привет, старик, — шепчет он.

Лила недовольно машет руками; толкнув меня, перекатывается к стене и кулачком взбивает подушку. Юбка у нее задралась.

Начинаю припоминать: мы прошли почти три квартала, из магазина позвонили в такси, потом сидели на тротуаре, прислонившись друг к другу, и ждали. Куда было деваться? А в общежитии в это время обычно никого.

— Не волнуйся, — говорит Сэм. — Валерио нет. В следующий раз только носок на дверь повесь.

— Носок?

— Брат научил: такой международный способ оповещения — вежливо намекаешь соседу по комнате, что на вечер у тебя планы. А то он ненароком может войти в самый неподходящий момент.

— Понятно, — зеваю во весь рот, — извини. В следующий раз непременно повешу носок.

— Кто это? — Сэм кивает на Лилу и опять переходит на шепот. — Она вообще из Уоллингфорда? Ты что, спятил?

Лила сонно ему улыбается.

— Классная форма. — Голос у нее хриплый и незнакомый.

Сэм краснеет.

— Я Лила, а Кассель действительно спятил. По нему разве не видно? Он чокнутый, сколько я его знаю, а за последние годы, очевидно, совсем съехал с катушек.

Ерошит мне волосы затянутой в перчатку рукой, а я морщусь в ответ.

— Это старый друг. Друг семьи.

— Скоро вечер, ученики вернутся, — вздергивает брови Сэм. — Вам с «другом» лучше бы отсюда выметаться.

— Как себя чувствуешь?

Лила приподнимается на локте. Лежит полуголая со мной в одной постели, и хоть бы что. Привыкла, наверное, бегать без одежды, пока была кошкой, зато я к такому не привык.

— Нормально.

Ребра болят, но уже не так сильно.

Она зевает и потягивается, изгибаясь всем телом, громко хрустят позвонки. Весь мир перевернулся с ног на голову, никаких правил больше нет. А раз так — буду делать что вздумается:

— Эй, в жизни не поверишь: я мастер.

Сэм таращится, разинув рот, а Лила вскакивает на ноги.

— Нельзя ему такое говорить.

— Почему? Я и сам не знал до вчерашнего дня. С ума сойти, правда?

— Мастер чего? — наконец выдавливает сосед.

— Если ты ему и это расскажешь — убью, но сначала — его.

— Вопрос снимается, — машет руками Сэм.

В шкафу, по счастью, осталось кое-что из моих вещей. Натягиваю одежду и бегу в библиотеку. Пора растрясти рабочий капитал.


Спускаемся к угловому магазинчику, ученики там вечно воруют жвачку. Лила берет бутылку шампуня, мыло, огромный стакан кофе и три шоколадки, а я расплачиваюсь на кассе.

— Он хороший парень, — улыбается хозяин магазина, мистер Гадзонас, — вежливый, не ворует ничего, не то что остальные. Повезло вам, девушка, с кавалером.

Смех, да и только. Выходим на улицу, я облокачиваюсь о стену.

— Будешь звонить маме?

— В Карни все сплетники, ты что, не знаешь? — качает головой Лила. — Нет уж. Никто, кроме отца, не должен знать, что я вернулась.

Киваю.

— Тогда давай ему позвоним.

— Сначала приму душ. — Она задумчиво вертит в руках шампунь.

Мои широкие брюки болтаются на ней, рубашка висит мешком. В таком наряде Лила похожа на бездомную бродяжку. Ботинки с высокой шнуровкой откопала где-то на дне шкафа.

Набираю номер такси, та самая фирма, что довезла нас сюда.

— Помыться тебе негде.

— В гостинице.

Неподалеку есть одна, неплохой отель, там останавливаются родители, когда приезжают проведать учеников. Нет, не сработает.

— Поверь, нам двоим комнату не дадут. Наши много раз пытались.

Пожимает плечами.

— Ладно, что-нибудь придумаем. — Вешаю трубку, не дожидаясь ответа.

Во время уборки комнаты в гостинице часто оставляют открытыми. Снять номер, скорее всего, не получится, зато, если повезет, можно бесплатно забраться туда и принять душ.

На парковке сталкиваемся с Одри в компании двух подружек — Стейси и Дженны. Стейси показывает мне средний палец, а Дженна пихает Одри локтем. Не надо бы на нее смотреть, но все равно смотрю. Моя бывшая девушка поднимает голову, но глаз не видно.

— Знаешь ее? — интересуется Лила.

— Да. — Поворачиваю в сторону гостиницы.

— Симпатичная.

— Да. — Засовываю руки в перчатках поглубже в карманы.

Лила оглядывается.

— Готова поспорить на что угодно: у нее есть душ.


Когда мошенничаешь, необходимо помнить и еще кое-что — тоже мама научила: гораздо легче обмануть простачка, если предложение исходит не от тебя, а от кого-то другого. Именно поэтому в большинстве случаев требуется партнер.


— Кассель мне столько про тебя рассказывал.

Лила широко улыбается и тут же превращается из подозрительной бродяжки со свалявшимися волосами в нормальную девчонку.

Одри переводит взгляд с нее на меня, не понимая, что за игру мы затеяли.

— И что же он рассказывал? — спрашивает Дженна, прихлебывая диетическую колу.

— Моя двоюродная сестра только что вернулась из Индии. Ее родители живут в ашраме. Я рассказывал про Уоллингфорд.

— Твоя двоюродная сестра? — Одри упирает руки в боки.

Брови у Лилы ползут вверх, а потом она ухмыляется во весь рот.

— А! Не веришь, потому что у меня кожа светлее, чем у него?

Стейси вздрагивает, а Одри заглядывает мне в глаза — не оскорбился ли? В Уоллингфорде не принято говорить о расовых различиях — такая вот политкорректность. Никогда и ничего, будь ты смуглым, черноволосым, рыжим, блондином или таким светлокожим, что просвечивают голубые прожилки вен.

— Да ладно. Мы не настоящие кузены. Моя мать замужем за братом его матери.

У мамы нет никакого брата. Но я и бровью не веду. Не улыбаюсь.

Обманываю девушку, в которую, возможно, все еще влюблен, и сам себе не признаюсь, что меня это заводит.

— Одри, — схема отработана до мелочей, — можно тебя на минутку?

12

Re: Холли Блэк - Белая кошка

— Кассель, — с нажимом произносит Лила, — мне нужно волосы подстричь, принять душ. Пошли. Очень рада была познакомиться.

Она улыбается подругам и хватает меня за руку.

Я вопросительно смотрю на Одри.

— Поговорите, когда он вернется в школу, — вмешивается Дженна.

— Она может помыться в общежитии. — задумчиво отзывается моя бывшая девушка.

— Так мы можем поговорить? — Какой я все-таки подлец. — Здорово.

— Конечно. — Одри отвернулась.

Возвращаемся в Уоллингфорд. Лила улыбается во весь рот и беззвучно произносит одними губами: «Класс».


Мы сидим на бетонных ступеньках факультета изобразительных искусств. Одри то и дело заправляет за ухо рыжую прядь, но та постоянно падает па лоб; вся шея покрылась красными пятнами — значит, нервничает.

— Прости меня за вечеринку. — Хочется прикоснуться к ней, погладить по волосам, но я сдерживаюсь.

— Я самостоятельная женщина и вполне способна отвечать за свои поступки. — Она теребит затянутыми в перчатку палыцами серые колготки.

— Я просто…

— Знаю: я напилась, а целовать пьяную девушку не очень-то красиво, да еще на глазах у ее парня. Не самый благородный поступок.

— Грег — твой парень? — Тогда понятно, почему он так завелся.

Одри пожимает плечам и, прикусывая нижнюю губу.

— А я ему вмазал! — Пытаюсь отшутиться. — И никакой тебе дуэли на рассвете. Разочарована? Перевелись рыцари в наши времена.

Она облегченно улыбается — радуется, что я не стал ни о чем расспрашивать.

— Да, разочарована.

— Со мной веселее, чем с Грегом. Сегодня говорить с ней так легко, ведь теперь я точно знаю, что не убивал девчонку, которую любил. Словно камень с плеч свалился. Как, оказывается, прошлое на меня давило.

— Но он меня любит сильнее.

— В таком случае он должен любить тебя просто чертовски сильно.

Заглядываю ей в глаза — не зря старался: ее щеки покрываются неровным румянцем. Она шутливо тычет меня в бок.

— Весельчак выискался!

— Так ты меня все еще не забыла?

— Не знаю. Вернешься в школу? — Одри потягивается.

— Да.

— Время идет. Еще немного, и забуду точно.

— «Разлука уменьшает умеренную любовь, — ухмыляюсь я, — и увеличивает сильную»(7 - Франсуа де Ларошфуко. (Прим. перев.)).


— Хорошая память. — Она смотрит куда-то мимо.

— Да я к тому же и умнее Грега.

Одри не отвечает, и я тоже поворачиваюсь посмотреть.

К нам через двор шагает Лила. Успела выманить у кого-то свитер и длинную юбку, обрезала светлые волосы даже короче, чем у меня, на ногах по-прежнему ботинки со шнуровкой, губы накрашены розовым блеском. На секунду у меня перехватывает дыхание.

— Ничего себе, — удивляется Одри.

Лила улыбается еще шире и, подойдя ближе, берет меня под руку.

Спасибо большое, что разрешила воспользоваться душем.

— Да не за что.

Моя бывшая девушка удивленно смотрит на нас, словно только сейчас заметила: происходит что-то странное. Лила теперь выглядит по-другому — наверное, из-за этого.

— Кассель, мы опаздываем на поезд. Да, Одри, я тебе позвоню.

Она кивает с озадаченным видом.

Мы удаляемся в сторону станции. В конце срываешь куш и делаешь ноги. Серьезная афера или по мелочи — схема всегда одна и та же.

На маму я похож, вот на кого, а вовсе не на отца.

Воскресенье, поэтому на вокзале почти никого. На крашеной деревянной скамейке ругается парочка: парень моего возраста, а у девчонки глаза па мокром месте. Старушка склонилась над тележкой из супермаркета. В дальнем конце платформы две девицы с ярко-розовыми ирокезами, хихикая, склонились над игровой приставкой.

— Надо позвонить твоему отцу. — Вытаскиваю из кармана мобильник. — А вдруг его не будет в офисе, когда мы приедем?

Лила уставилась на торговый автомат. Лицо непроницаемое, но отражение в стекле чуть подрагивает, как будто ее трясет.

— В Нью-Йорк не поедем, встретимся с ним в другом месте.

— Почему?

— Никто не должен знать о моем возвращении. Никто. Неизвестно, с кем еще в сговоре Антон.

— Понятно.

Легкая паранойя вполне объяснима — она ведь через такое прошла!

— Я все время подслушивала и знаю про их план.

— Понял. — Снова киваю: тоже вполне объяснимо.

— Обещай не рассказывать ему, что со мной было. — Лила почти переходит на шепот. — Не хочу, чтобы он знал про кошку.

— Ладно. Сделаем, как ты хочешь, но ведь что-то мне надо будет ему сказать.

Чувствую смешанное со стыдом облегчение. Я зол на братьев и, в общем-то, их ненавижу, но если Захаров обо всем узнает — им не жить. Не уверен, что хочу именно этого.

Лила тянется к телефону.

— Тебя там не будет. Я пойду одна.

Уже было открываю рот, но она бросает мне предостерегающий взгляд: хорошенько подумай, прежде чем сказать.

— Послушай: я только хочу тебя проводить, поедем на поезде, доберешься до места — тут же исчезну. Как только ты окажешься в безопасности.

— Я вполне могу о себе позаботиться. — Вот-вот зарычит.

— Знаю-знаю. — Отдаю ей телефон.

— Вот и славно.

Она раскрывает мобильник и стучит по кнопкам, а я хмурюсь. Отсрочка — это замечательно, но рано или поздно Захарову придется что-то рассказать. Он в опасности. Нам нужен план.

— Ты же не думаешь, что отец будет винить в случившемся тебя? Дикость какая-то.

— Он будет меня жалеть. В трубке слышны гудки.

— Он увидит, какая ты храбрая.

— Возможно, но решит, что я не могу за себя постоять.

В трубке раздается женский голос, и Лила прикладывает телефон к уху.

— Позовите, пожалуйста, Ивана Захарова.

Воцаряется молчание.

— Нет, я не шучу. Он захочет со мной поговорить. — Губы у нее сжимаются в тонкую линию, она пинает скамейку.

— Немедленно позовите Захарова!

Удивленно поднимаю брови.

— Сейчас позовут, — шепчет Лила, прикрыв трубку рукой, потом закрывает глаза. — Привет, пап.

— Нет, я не могу доказать, что это я, — говорит она через несколько секунд. — Как я могу это доказать?

Я слышу приглушенный голос в трубке, Захаров почти кричит.

— Не знаю. Не помню. Не надо. Я не вру. Я правда Лилиан. — Она кусает губы и бросает мне телефон.

— Поговори с ним.

— Но что сказать?

Ладони вспотели от напряжения. Неужели придется беседовать с самим Захаровым? Лила хватает рекламную брошюру со скамейки и сует мне.

— Скажи, пусть ждет нас там. — Я смотрю недоуменно, и Лила раздраженно шипит: — У него комната в «Тадж-Махале».

Беру трубку.

— Э-э… Здравствуйте, сэр.

Он все еще кричит. Только через минуту до старика доходит, что это уже не Лила.

— Где она? Где вы сейчас? Говори. — Голос повелительный, таким обычно отдают приказы.

— Она хочет встретиться в Атлантик-Сити. Говорит, у вас комната в «Тадж-Махале».

Молчание. Повесил трубку? Нет, медленно и раздельно спрашивает:

— Какую мне готовят ловушку?

— Она просто хочет встретиться. Один на один. Будьте там в девять, и никому ни слова.

Сейчас опять начнет кричать, так что лучше просто разъединиться.

— А мы успеем к девяти?

— Да, — Лила просматривает расписание, — времени навалом. Молодец.

Осторожно скармливаю автомату двадцатку, вбиваю нужную станцию. Из машины сыпется сдача, серебряные доллары звенят, словно маленькие колокольчики.


Из Джерси напрямую в Атлантик-Сити не попасть: нужно сначала доехать до Филадельфии, выйти на Тридцатой улице и пересесть. Устраиваемся в вагоне, Лила жадно уплетает шоколадки, одну за другой, а потом странным жестом вытирает рот кулаком, снизу-вверх. На человека совсем не похоже.

Мне неловко. Отворачиваюсь к грязному окну. Стекло все в трещинах. Мимо проносятся бесконечные дома, в каждом таятся свои секреты.

— Расскажи, что случилось той ночью. Когда я тебя превратил.

— Ладно. Ты должен понять, почему об этом не следует знать отцу. Я единственный ребенок, притом девочка. У нас традиционная семья: женщины могут превосходно колдовать, но редко выбиваются в вожаки. Сечешь?

Киваю.

— Если отец обо всем узнает, то отомстит Антону и твоим братьям, возможно даже тебе, а я стану беззащитной малышкой, которую надо опекать. Так мне никогда не возглавить семью. Я сама отомщу, сама спасу папу, и он увидит, что я достойная наследница.

Кладет ногу на ногу, задевая меня коленом. Ботинки страшно велики, один шнурок развязался.

Да уж, глава семьи Захаровых.

Снова киваю. Вспоминаю, как Баррон бил меня ногами, как Филип стоял и смотрел. Внутри все вскипает от ярости.

— Одна ты не справишься. Тебе нужен я.

— А ты что — против? — щурится Лила.

— Помогу, если не тронешь братьев. — Да, я ненавижу их, но это семья.

— Я заслужила месть. — Она изо всех сил стискивает зубы.

— Ты хочешь поступить со своей семьей по-своему — ладно, но дай и мне поступить по-своему с моей.

— Ты даже не знаешь, что они с тобой сделали.

— Хорошо, расскажи. — Сглатываю, внутри все обмирает от ужаса.

— Хочешь знать, что случилось той ночью? — Лила облизывает губы. — Они спорили. Антон велел Баррону от меня избавиться. Ты должен был превратить меня в… не знаю во что. Стекляшку, которую можно разбить, что-нибудь мертвое. Именно об этом они и говорили, пока ты прижимал меня к ковру. Филип сказал, что если ты меня не убьешь, им придется действовать самим, тогда мне будет больно, будет много крови. Баррон все повторял: «Вспомни, что она с тобой сделала», а я кричала, что ничего не делала.

На мгновение она опускает глаза.

Микровыражения. У всех они есть.

— А почему Антон хотел тебя убить?

— Он собирается встать во главе семьи. Боялся, что папа не выберет его наследником, пока я жива, и всегда мечтал от меня избавиться, так, чтобы подозрение не пало на него. Ждал удобного случая. Баррон иногда просил меня о помощи, и я работала кое над кем: заставляла людей ходить во сне. Прикасалась к ним, и ночью они выходили из дома. Правда, некоторые просыпались на полпути, но не все. Я не знала, зачем это Баррону. Они якобы были должны отцу деньги, а он их уговаривал отдать долг по-хорошему, чтобы никто не пострадал. Антон обо всем узнал и велел Баррону меня убить.

— Зачем? Ну заставляла ты их ходить во сне, и что? — Откидываюсь на спинку, пластиковое сиденье противно скрипит.

— А то, что твои братцы убирали людей.

— То есть убивали? — срываюсь на крик.

Чему, интересно, тут удивляться? Преступники занимаются черными делами, мне было прекрасно известно, что братья — преступники. Но я думал, Филип — мелкая сошка, ноги кому-нибудь ломает, и все.

Лила бросает на меня сердитый взгляд. Слава богу, никто, кажется, не обратил внимания на крик. Она понижает голос, почти шепчет, как будто пытаясь сгладить мою оплошность:

— Они сами никого не убивали. За них это делал младший братишка — превращал людей в разные вещи, которые можно легко спрятать.

— Что?

Нет, я все прекрасно расслышал, просто не могу поверить. Неправда.

— Тебя использовали для переработки человеческих отходов. — Она смотрит на меня сквозь сложенные решеткой пальцы. — Портрет малолетнего убийцы.

Встаю, хотя мы в поезде и деваться все равно некуда.

— Кассель? — Лила протягивает руку, но я отшатываюсь.

В ушах гудит. Очень хорошо: не хочу ничего больше слышать.

— Прости. Но ты должен был догадаться…

Наверное, меня сейчас стошнит.

С трудом отодвигаю тяжелую дверь и оказываюсь между вагонами. Пол под ногами ходит ходуном, внизу какие-то крюки, цепи, соединяющие состав. Волосы раздувает холодный ветер, потом в лицо ударяет струя горячего воздуха.

Держусь за поручень и потихоньку успокаиваюсь.

Теперь я хорошо понимаю, почему кое-где мастеров выслеживают и отстреливают, как животных; откуда берется страх перед ними.

Кто мы такие, в основном определяет память, именно поэтому так тяжело бороться с привычками. Если знаешь про себя, что честный, стараешься всегда говорить правду, а если уверен, что врун, — лжешь без зазрения совести.

На целых три дня я перестал быть убийцей. Лила воскресла из мертвых, и я почти избавился от ненависти к самому себе. Теперь же на моей совести гора трупов, готовая вот-вот обрушиться и погрести меня под собой, придавить всей тяжестью вины.

С детства хотел, чтобы братья доверяли, делились секретами, особенно Филип. Хотел помогать, быть полезным.

Избили до потери сознания, а я все равно пытался их защитить.

Нет, теперь только месть.

Я ведь уже убийца — вполне естественное поведение. Сдавливаю поручень изо всех сил, словно это шея Филипа. Не очень-то приятно быть чудовищем, но, возможно, никем другим мне стать уже не суждено.

Дверь распахивается, на площадку выходит кондуктор.

— Вам нельзя здесь находиться.

— Хорошо.

Он отправляется дальше проверять билеты. Ему на самом деле наплевать, я вполне могу стоять здесь и дальше.

Пару раз глубоко вдыхаю дымный воздух и возвращаюсь в вагон.

— Какая сцена, — комментирует Лила. — Умчался в расстроенных чувствах.

У нее синяки под глазами. Нашла где-то ручку и разрисовала себе коленку. Мне ужасно паршиво, но я не извиняюсь.

— Да, люблю, знаешь ли, сцены. Вообще весь такой чувствительный.

Она улыбается, но потом быстро становится серьезной.

— Я так тебя ненавидела. Лежал в мягкой постели в своей распрекрасной школе, думал об оценках, о девчонках, совсем не думал обо мне. О том, что со мной сотворил.

— Ты спала в моей постели. — Я почти скрежещу зубами. — Не такая уж она и мягкая.

Смех Лилы больше похож на всхлипывание. За окном проносится лес.

— Не стоило это говорить. Ты-то сама спала в клетке. Лила, я не очень хороший человек. — Молчу, но потом все-таки заставляю себя продолжить. — Но я думал о том, что с тобой сотворил. Каждый божий день. Прости меня. На коленях готов умолять о прощении.

— Жалости мне не надо. — Но говорит она уже мягче.

— Тем хуже.

Улыбается, криво и саркастически, пинает меня моим же собственным ботинком.

— Расскажи, что случилось, когда я тебя превратил. Как ты убежала? Больше никаких сцен, обещаю слушать спокойно.

Лила кивает и принимается снова выводить каракули на коленке — рисует синей шариковой ручкой спираль.

— Ладно. Итак. Ты прижимал меня к ковру, казался совершенно невменяемым и очень сердитым. А потом так странно улыбнулся. Я испугалась, ужасно испугалась — решила, правда меня убьешь. Ты наклонился и прошептал мне в ухо: «Беги». Вот так вот.

— Беги?

— Ну да. Нелепо. Сам же прижимал меня к полу — как тут сбежишь? А потом началась трансформация.

Она нажимает на ручку все сильнее, царапает ногу почти до крови.

— Кожа как будто сделалась мне мала, кости скручивались, спина изогнулась, я съежилась. Перед глазами все плыло, зато удалось из-под тебя выскользнуть. Я не умела бегать на четырех ногах, но все равно побежала. Ты закричал, я не обернулась. Потом все начали кричать. Из дома как-то выбралась, но дальше не успела — они поймали меня в кустах.

Она больше не рисует, просто тыкает себя острым концом ручки.

— Не надо. — Я накрываю ее руку в перчатке своей, и Лила вздрагивает, словно очнувшись ото сна.

— Баррон посадил меня в клетку, надел шоковый ошейник, как на собаку. Сказал, так даже лучше: теперь я им не мешаю, но все еще могу пригодиться. Я работала над разными людьми, и они ночью выходили прямо к вам. Кошке ведь гораздо легче незаметно пробраться в дом и до кого-нибудь дотронуться. Даже тебя заставляла выходить во сне из общежития. — Ее ноздри яростно раздуваются. — А ты смотрел на меня как на пустое место, на животное. Я все ждала, когда ты попытаешься меня спасти, но напрасно.

Не знаю, что сказать. Так тоскливо — словами не выразишь. Хочу дотронуться до нее, но какое я имею право после того, что сделал?

— Я знаю, Баррон над тобой работал. — Лила качает головой. — И здесь я только благодаря тебе. Не стоило так говорить.

— Ничего. — Глубоко вздыхаю. — Мне есть за что просить прощения.

— Я должна была догадаться, что тебе стерли память. Баррон колдует направо и налево: одних заставляет забыть, других — вспомнить, а у самого в мозгах сплошные дырки. Хочет всех дергать за ниточки, как марионеток, но постоянно забывает, где эти самые ниточки. Вот только в одиночестве начинаешь потихоньку сходить с ума. Он иногда забывал менять воду или кормить меня, а я кричала, кричала, кричала.

Она опять замолкает и смотрит в окно.

— Сама себе пересказывала истории, сказки, отрывки из книг, но надолго этого не хватало. Вначале пыталась сбежать, но надежды тоже надолго не хватило.

Лила переходит на шепот, склоняется мне на плечо. От ее теплого дыхания волоски на шее встают дыбом.

— Потом узнала, что вы собираетесь убить папу: подслушала их разговор. И поняла: черт с ним — с побегом, остается только тебя убить.

— Хорошо, что не убила.

Вспоминаю, как цеплялся за холодную шиферную крышу. Лила улыбается.

— Как оказалось, Баррон караулил уже не так внимательно. Ошейник частично нейлоновый — в нем почти удалось протереть дырку. Снять трудно было, но я сумела.

Вспоминаю запекшуюся кровь у нее на спине.

— Ты все еще меня ненавидишь?

— Не знаю. Немножко.

Ноют ребра. Так хочется закрыть глаза. Где-то плачет ребенок. Впереди какой-то бизнесмен втолковывает по телефону: «Нет, мне не нужен шербет, я его не люблю. Мороженое нужно, черт вас подери».

Пускай ребра болят; наверное, я это заслужил.



ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Атлантик-Сити переливается огнями, на набережной светло почти как днем. Мы вылезаем из такси прямо перед отелем «Тадж-Махал», потягиваясь после долгого путешествия. Очень хочется спать. На часах около четверти десятого — опаздываем.

— Ну все, отсюда я сама.

Зевая, достаю ручку, ту самую, которой она рисовала на коленке, и пишу свой номер у нее на руке прямо над перчаткой. Лила наблюдает, полуприкрыв глаза. Что, если поцеловать ее? Взять и поцеловать, вот здесь, на набережной под фонарем? Вместо этого тихо говорю:

— Позвони, если все в порядке.

— Поедешь обратно? — Она смотрит на чернильные каракули.

— Нет. Прогуляюсь, перекушу. Никуда не уеду, пока ты не позвонишь.

— Пожелай мне удачи.

— Удачи.

Лила уходит, шагая широко и уверенно. Выжидаю несколько минут и отправляюсь в казино.

Внутри — знакомый запах сигарилл и виски, мелодично позвякивают автоматы, откуда-то слышится звон монет. Игроки склонились над кнопками, в одной руке — кофе, в другой — жетоны. Некоторые, похоже, давненько тут сидят.

От стен отделяются два охранника. Ну правильно, мне же явно нет двадцати одного.

— Эй, пацан. Постой-ка.

— Уже ухожу. — Толкаю заднюю дверь, в лицо дует соленый морской ветер.

Засунув руки в карманы, медленно бреду по серому деревянному настилу. Лила там, наверху, с отцом. В детстве Захаров представлялся мне эдакой расплывчатой мрачной фигурой, сказочным персонажем, злодеем из страшилки. Я видел его дважды или трижды, в том числе — когда меня выставили со дня рождения его дочери.

Хорошо помню, как он тогда смеялся.

Две пожилые женщины бросают что-то на песок, облокотившись о перила; два парня в спортивных костюмах курят неподалеку от входа в гостиницу, окликая проходящих мимо девиц; седой мужчина в длинном кашемировом пальто смотрит на море.

Нащупываю в кармане телефон. Надо бы позвонить деду, но сейчас я не готов ничего объяснять.

Мужчина поворачивается. Только тут замечаю возле витрины кондитерской двух громил, которые изо всех сил стараются казаться незаметными.

— Кассель Шарп, — Захаров выговаривает мое имя с легким акцентом, даже в сумерках он не снимает черных очков, на булавке для галстука переливается огромный светло-розовый камень, — я полагаю, мне звонили с вашего телефона.

Выходит, у мамы не зря паранойя по поводу мобильников.

— Да. — Стараюсь казаться спокойным.

— Где она? — Он оглядывается, словно ища глазами Лилу.

— Наверху, в номере гостиницы, как и обещала.

Внезапно слышится низкий пронзительный вопль. Я резко поворачиваюсь, и тело немедленно скручивает от боли. Черт, совсем забыл.

— Кошки, — смеется Захаров. — Под причалом полно бродячих котов. Помнишь, как Лила любила кошек?

Молчу.

— Если бы она зашла в номер, позвонили бы мои люди. — Он наклоняет голову и засовывает руку в карман. — В какую игру ты играешь? Кто притворялся Лилой по телефону? Вы собирались просить денег? Очень глупая игра.

— Она хотела встретиться без свидетелей.

Делаю шаг по направлению к нему, но Захаров вскидывает руку в предостерегающем жесте. К нам тут же подходит один из его головорезов. Понижаю голос:

— Она, наверное, заметила ваших людей и удрала.

— Злодей из тебя неважный, Кассель Шарп, — смеется старик. — Какое разочарование.

— Нет. Она действительно…

Телохранитель с силой скручивает мне руки за спиной, от боли перехватывает дыхание.

— Пожалуйста. Только не ребра.

— Спасибо, теперь понятно, куда бить, — ухмыляется тот.

Нос свернут на сторону, ходячий стереотип. Захаров треплет меня по щеке, от его перчаток пахнет кожей.

— Я думал, ты вырастешь похожим на деда, но мать вконец испортила всех троих.

Не могу сдержать смех. Бандит еще сильнее выворачивает руки, раздается глухой щелчок, как будто кости выскочили из суставов. Я всхлипываю.

— Папа, — голос низкий, угрожающий, но вполне отчетливый, — не трогай Касселя.

На набережную с песчаного пляжа поднимается девушка. В этот миг Лила похожа на незнакомку, на привидение. Наверное, так и воспринимает ее Захаров: это женщина, а не та девочка, что он потерял. Но изогнутая в жестокой усмешке линия губ у них совершенно одинаковая, к тому же один глаз — голубой, другой — зеленый. Старик снимает черные очки.

— Лила? — Голос ломкий, словно стекло.

Телохранитель ослабил хватку, я вырываюсь, растираю онемевшие руки.

— Надеюсь, ты доверяешь своим людям, — у нее тоже голос дрожит, — потому что все это — секрет. Мое возвращение должно оставаться в тайне.

— Прости. Я думал, это не ты…

Захаров протягивает руку, но Лила не двигается, не подходит ближе. Она вся словно ощетинилась, как будто борется с невидимым диким зверем, засевшим внутри.

— Давайте уйдем отсюда, — дотрагиваюсь до ее запястья, — обсудим все вдали от посторонних глаз.

Захаров смотрит на меня, как будто не узнавая.

— Пойдемте.

Громилы в длинных пальто, кажется, рады моему предложению.

— Люди смотрят. — Один из них кладет руку на плечо боссу и подталкивает его в сторону казино.

Второй подозрительно уставился. Лила берет мою ладонь в перчатке и бросает телохранителю холодный повелительный взгляд. Вот спасибо. Тот отступает и молча следует за нами в «Тадж-Махал». Удивленно поднимаю брови.

— Умеешь ты вляпаться в неприятности, — говорит она.

Проходим через казино к лифту, никто не говорит нам ни слова.

Точно знаю: Захарову не понравилось, что я видел его лицо в тот момент, это слишком личное. Может, уйти? Но Лила со всей силы сжимает мою руку, почти до боли. Стараюсь ни на кого не смотреть, не отводить глаз от мелькающих над дверями цифр — мы поднимаемся все выше.

В огромном, похожем на пещеру номере стоит кожаный диван, на низком столике — ваза со свежесрезанными гортензиями, на обшитой деревом стене — плоский экран. За высокими окнами плещется бесконечный непроглядно черный океан. Один из телохранителей швыряет на стул пальто, демонстрируя мне кобуры с пистолетами: два — под мышками, два — на спине. Интересно, ему рук хватает, чтоб из них из всех стрелять?

Захаров наливает что-то прозрачное в хрустальный стакан и выпивает залпом.

— Хотите выпить? В мини-баре есть кола.

Встаю.

— Нет-нет. Вы мои гости. — Он кивает, и один из громил, хмыкнув, открывает холодильник.

— Воды, — просит Лила.

— Аспирина.

— Да ладно, — телохранитель вручает нам стаканы, — я тебя не так сильно помял.

— Нет. Не вы.

Глотаю три таблетки и откидываюсь на подушки. Как бы поудобнее устроиться? Так больно: от каждого движения хочется волком выть.

— Спускайтесь в казино, — приказывает Захаров. — Поиграйте чуток.

— Конечно.

Они медленно идут к дверям, один подхватывает по пути пальто. Их босс смотрит задумчиво, видимо, решает, не отправить ли и меня следом.

— Кассель, как давно ты знал, где моя дочь?

— Около трех дней.

Лила сердито щурится, но уж это-то можно рассказать.

— Почему сразу не позвонил? — Он наливает себе еще один стакан.

— Лила свалилась как снег на голову. — Почти правда. — Я не видел ее уже три года и считал мертвой. Просто делал, как она сказала.

Захаров отпивает и морщится.

— Ты собираешься мне рассказать, где была?

Она пожимает худенькими плечами и опускает глаза.

— Ты кого-то защищаешь. Мать? Всегда подозревал, что это она тебя забрала. В конце концов тебе надоело…

— Нет!

— Она фактически обвинила меня в убийстве, — Захаров как будто и не слышит, так погружен в собственные мысли, — сказала ФБР, что я якобы грозился сам тебя убить, только бы не отдавать ей. ФБР!

— Я была не с мамой. Она к этому не имеет отношения.

Старик смотрит на дочь.

— Что тогда? Кто?… — Он замолкает на полуслове и поворачивается ко мне: — Ты? Ты причинил зло моей девочке?

Не знаю, что сказать.

— Он меня не трогал.

Захаров кладет руку в перчатке мне на плечо.

— Ты становишься похожим на мать, Кассель, а она красавица.

— Да, сэр.

— Не хотелось бы портить такое лицо, но если я узнаю…

— Оставь его в покое. Папа, послушай меня хотя бы минуту. Я пока не готова обсуждать случившееся. Прекрати искать виновных, ничего не спрашивай. Я вернулась домой, ты что — не рад?

— Конечно рад. — Захаров явно потрясен ее вопросом.

Бессознательно дотрагиваюсь до ребер. Мне бы еще аспирина, куда же тот парень его задевал?

— Я тебе поверю, но только ради дочери, — говорит Захаров, голос его смягчается. — Нам нужно побеседовать наедине. Понимаешь?

Киваю. Лила сидит неподвижно и смотрит в окно на черный океан.

Ее отец достает из внутреннего кармана бумажник и отсчитывает пятьсот долларов.

— Держи.

— Я не могу это взять.

— Мне так будет спокойнее. Поднимаюсь, стараясь не морщиться от боли, и качаю головой.

— Пусть вам как-нибудь по-другому будет спокойно.

Он фыркает.

— Один их моих парней отвезет тебя домой.

— Так что, я правда могу идти?

— Не обольщайся. Если понадобится, возьму тебя за жабры в любой момент.

Надо что-то сказать Лиле на прощанье, но она повернулась ко мне спиной. О чем, интересно, думает?

— В среду я устраиваю небольшую вечеринку «У Кощея». Собираем деньги для фонда. Приходи. Знаешь, почему мне так нравится этот ресторан?

Отрицательно качаю головой.

— А кто такой Кощей Бессмертный, знаешь?

— Нет. — Я вспоминаю странный рисунок на потолке.