“Информационное развитие человека”

II-III ступень обучения

Упражнение 1. Позитивная психологическая настройка.

Исходное положение: Упражнение выполняется сидя, стоя, лежа.

Методика выполнения:

Учитель показывает и проговаривает, а затем предлагает ученику вместе выполнить это упражнение. В дальнейшем ученик выполняет его самостоятельно при появлении плохого настроения.

Поднимая руки вверх и в сторону, потянуться и прогнуться, и даже с удовольствием зевнуть, представляя, что только что проснулись после приятного сладкого сна, на лице изобразить самую широкую улыбку, представляя перед собой огромное теплое ласковое солнце. Почувствовать себя самым счастливым человеком, самым здоровым и сильным, самым богатым, самым умным и красивым, самым свободным и радостным, а вокруг себя увидеть только добрых прекрасных и замечательных друзей...

Для приведения себя в рабочее состояние сделать пару раз глубокий вдох и спокойный выдох, а затем окончательно настроиться за объявленную учителем минуту молчания.

Упражнение 2. “Энергетические руки”.

Исходное положение: Ученик стоит, ноги на ширине плеч, руки опущены.

Методика выполнения.

Ученик разводит руки в стороны, затем сводит их перед собой, затем поднимает кверху и опускает вниз. Запоминает ощущения при каждом положении рук. После этого мысленно разводит в стороны не свои материальные руки, а виртуальные (энергетические), обращает внимание на сохранение ощущений. Мысленно сводит “энергетические руки” перед собой и поднимает их кверху, и, наконец, опускает вниз.

Ученик проделывает энергетическими руками какие-либо манипуляции, мысленно удлиняя их, трогает, например, стены, потолок комнаты, рассказывает учителю о своих ощущениях.

Упражнение 3. “Ощущающий фантом”

Исходное положение: Ученик стоит, руки опущены.

Методика выполнения.

Ученик мысленно поднимает в сторону правую виртуальную руку, удлиняет ее до правой стены и ощупывает стену, без поворота головы в ее сторону, описывает вслух свои ощущения, за- поминает их. Аналогично ощупывает левой виртуальной рукой левую стену и также запоминает свои ощущения.

Затем ученик наблюдает ощущение пола под своими ногами, делает шаг вперед правой виртуальной ногой и переносит центр тяжести своего виртуального тела в новое положение. Сравнивает новое ощущение с предыдущим. Ученик может мысленно походить по комнате, наблюдая за своими ощущениями пола (такое виртуальное тело будем называть “ощущающим фантомом”).

Далее ученик удлиняет виртуальную шею и достает теменной частью виртуальной головы потолок, описывает свои ощущения вслух.

Наконец, ученик заполняет своим виртуальным телом все пространство комнаты и стремится ощутить одно-временно (враз) все внутренние поверхности комнаты.

Ученик может увеличить высоту своего фантома и частично оказаться в верхней комнате либо на крыше. Тогда ученик наблюдает той частью фантома, которая оказалась за пределами комнаты с его физическим телом, и описывает вслух свои ощущения (увиденное, услышанное и др.). С таким же успехом фантом ученика проникает на нижний этаж.

Удивляет нарядом сирень. Хороша
В белом стильном изысканном платье!
Как прелестна она и, как утро, свежа! 
Как нежны молодые объятья!   

Её юная лёгкость и запаха хмель
Нам дурманят и души, и взгляды.
Зазывает к себе кружевная купель.
Серебрятся соцветий плеяды.

Пьют из кистей студёную влагу ветра.
Соловьи заливаются трелью.
Ароматны и дивны весной вечера!
Май гуляет цветочной метелью.

Трону ветку сирени, шутя попрошу
Подарить мне жемчужинку счастья.
Сберегу я её, никому не скажу,
Что навечно в сиреневой власти.

17.05.2020

Предисловие

Весной 1944 года перед закатом солнца два человека сидели на скамье в том живописном месте волжского откоса, откуда видно слияние Оки и Волги. Реки были в полном весеннем разливе, серебряные дали простирались до горизонта, вспыхивали багряным золотом, — это была картина, которую без волнения не может видеть ни один человек: великая река, необъятные просторы русской земли и стены Нижегородского Кремля, венчающие высокий зеленый берег.
Естественно, что мы в эту минуту заговорили о человеке, чья необыкновенная жизнь связана с этим городом и великой рекой, заговорили об Алексее Максимовиче Горьком; вспомнили: именно здесь, на откосе, произошел важный для Горького, для всей его будущей жизни разговор с писателем Короленко…
Когда совсем стемнело, до нас донесся по радио голос и песня того человека, которого так любил и высоко ценил Горький, ценил, как гениального русского артиста… Голос, полный неповторимой прелести и выразительности, проникновенной музыкальности и чувства, голос волжанина, сына этой земли — Федора Шаляпина.
Неизъяснимое волнение охватило нас. По-особенному звучала для нас эта русская песня на волжском откосе в те дни, когда наш могучий народ наступал на врага, гнал его с советской земли всей своей грозной мощью…
А песня все звучала, и неповторимый голос трогал до глубины души; так мог петь только сын народа, русский гений, Шаляпин.
И вспомнилось слово, сказанное о нем Горьким:
«Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ! Вот плоть от плоти его, человек своими силами прошедший сквозь терния и теснины жизни… чтобы петь всем людям о России, показать всем, как она — внутри, в глубине своей — талантлива и крупна, обаятельна…»
Безмерная любовь к родине слышится в этих словах великого русского писателя, любовь к одному из даровитейших ее сынов, положившему много труда во славу русского и мирового искусства.

1
В 1873 году в семье крестьянина Вятской губернии села Логуновское Ивана Шаляпина родился сын, которого нарекли Федором.
В то время Шаляпины поселились в шести верстах от Казани, в деревне Ометово, потом переехали в город, в Суконную слободу. Иван Шаляпин научился грамоте у сельского пономаря, трудом и упорством добился некоторого образования и служил писцом в канцелярии.
Быт в семье Шаляпиных был схожим с бытом дома Кашириных на Успенском Съезде в Нижнем Новгороде, где провел детство Алеша Пешков, в будущем великий русский писатель Максим Горький.
Дед Алеши Пешкова, «нижегородский цеховой, красильного цеха» Василий Каширин, безжалостно тиранил бабушку, жалевшую и голубившую внука. Отец Шаляпина избивал его мать — добрую русскую женщину. Однажды Федя Шаляпин попробовал защитить мать. Отец жестоко расправился с ним, вытолкнул в одном белье на улицу в двадцатиградусный мороз.
В трезвом виде отец Шаляпина, по свидетельству сына, был тихий, молчаливый, вежливый человек со странностями.
С пожелтевшей фотографической карточки на нас глядит скуластое лицо сурового, седобородого человека в высокой барашковой шапке, лицо крестьянина, изведавшего лишения, тяжелую трудовую жизнь.
Пил Иван Шаляпин сначала в дни получки, по двадцатым числам каждого месяца, а потом стал пить каждый день. Запомнились Федору Шаляпину эти двадцатые числа, ожидание возвращения отца из трактира и мать, в страхе ожидающая этого возвращения хозяина дома, кормильца. Быт вокруг был страшный, во всей слободе одни и те же сцены: пьянство, побои, бедность, грызня.
Все же отец Федора Шаляпина понимал полезность ученья, знания грамоты, хотя бы потому, что грамотный мог пристроиться на службу в контору. Федора отдали в приходскую школу. Потом отдали учиться ремеслу: сначала сапожнику, потом плотнику.
«Сколько колотушек я за это время получил, знает один бог», — впоследствии вспоминал Шаляпин.
Однажды взвалили на мальчика тяжелое бревно. Он упал под тяжестью бревна, но не заплакал. «К чему плакать? Завтра ведь все равно заставят таскать такие же бревна».
Сверстники его жили так же, как он, так же, как его, Федора Шаляпина, их отдавали мастеру в ученики. Много лет спустя, уже знаменитый, всемирно известный артист, Шаляпин, приезжая как гастролер в Казань на концерт, встречал измученных тяжелой жизнью людей, своих товарищей из Суконной слободы.
Откуда же в этом суровом быту могла пробудиться в мальчике любовь к искусству?
С детских лет он наблюдал, как труженики находили утешение в песне, в песне рассказывали о своем горе. Женщины под жужжание веретен пели о белых пушистых снегах, о девичьей тоске, о лучинушке, жалуясь, что она неясно горит. «А она и в самом деле неясно горела…» — вспоминает Шаляпин свое детство, бедную избу, тусклый огонек лучины.
Так родилась в Федоре Шаляпине любовь к песне.
Народные песни были и первой школой пения. Народ пел о своей горькой судьбине, и естественно, пел и подросток Шаляпин. Хотелось петь так, чтоб хватало за душу, но люди, считавшие себя знатоками, находили голос мальчика необработанным.
Неотразимое впечатление на Шаляпина произвели уличные артисты, и прежде всего клоун Яков Мамонов — «знаменитый паяц Яшка».
Люди старшего поколения помнят балаганы на Масленой неделе и просто уличных комедиантов, выступающих во дворах на потертом коврике, эти детские воспоминания обычно сохраняются надолго, если не навсегда.
«Очарованный артистами улицы, я стоял перед балаганом до той поры, что у меня закоченели ноги и рябило в глазах от пестроты одежды балаганщиков.
— Вот это — счастье, быть таким человеком, как Яшка! — мечтал я.
Все его артисты казались мне людьми, полными неистощимой радости; людьми, которым приятно паясничать, шутить и хохотать…» — такими были детские впечатления Шаляпина.
Ученье у плотника кончилось, Федя Шаляпин знал грамоту и поступил на службу в ссудную кассу «Печенкин и компания», потом в счетную палату на должность переписчика. Получал восемь рублей в месяц. Потерял важную бумагу — выгнали. Служил переписчиком и в духовной консистории.
«Мне было двенадцать, когда я в первый раз попал в театр. Шла пьеса с пением — «Русская свадьба». Второй пьесой, которую я видел, была «Медея». Она заставила меня громко рыдать», — вспоминал Шаляпин.
Можно вообразить себе театр в Казани в те времена и актеров того времени. Сомнительно, чтобы все артисты были на высоте, но первое знакомство с настоящим театром произвело огромное впечатление.
«Театр свел меня с ума, сделал почти невменяемым… Дома я рассказывал матери о том, что видел, — меня мучило желание передать ей хоть малую частицу радости, наполнявшей мое сердце…
Мне особенно хотелось рассказать ей о любви, главном стержне, вокруг которого вращалась вся приподнятая театральная жизнь. Но об этом говорить было почему-то неловко, да и я не в силах был рассказать об этом просто и понятно: я сам не понимал, почему это в театре о любви говорят так красиво, возвышенно и чисто, а в Суконной слободе любовь — грязное, похабное дело, возбуждающее злые насмешки; на сцене любовь вызывает подвиги, а в нашей улице — мордобой? Что же, есть две любви? Одна считается высшим счастьем жизни, а другая — распутством и грехом?
Разумеется, я в то время не очень задумывался над этим противоречьем, но, разумеется, я не мог не видеть его, уж очень оно било меня по глазам…»
В этих воспоминаниях Шаляпина открываются нам печальные картины жизни и быта, которые с такой силой и гневом потом рисовал нам Горький.
«Это было тяжелое для меня время. У меня мелькали даже мысли о самоубийстве. Теперь я с радостью оглядываюсь на это тяжелое время, потому что страдания— лучшая школа для науки о том, как нужно жить», — вспоминал позже Шаляпин.
Как мы увидим впоследствии, страдания в юности не научили артиста, «как нужно жить», но, несомненно, тяжкая жизнь отразилась на его характере.
В Казани же произошло первое соприкосновение пятнадцатилетнего Шаляпина с искусством. Он — статист в театре, кричит «ура» в честь Васко да Гама в опере Мейербера «Африканка». В летнем саду, в драматическом театре он исполняет свою первую роль — жандарма Роже во французской мелодраме «Бандиты». Шаляпин должен был играть неуклюжего, неловкого парня.
«Я онемел от восторга… Но когда я вступил на сцену, то почувствовал невыразимый страх. Я неловко подошел к рампе, хотел что-то сказать, сделал жест, но от испуга я как бы лишился голоса и остался на месте с открытым ртом. Момент был трагический. Публика потеряла терпение… Пришлось опустить занавес. Меня после этого случая с позором выгнали».
Потом Шаляпин сыграл Держиморду в «Ревизоре». Жизнь была не сладкая, но все же привлекательнее жизни писца в ссудной кассе или в духовной консистории.
После первых, не слишком удачных дебютов на сцене Шаляпин выступает в концерте вместе с фокусниками. Выступает как чтец-декламатор, читает Некрасова, в середине чтения останавливается, мрачно произносит: «Забыл» и уходит с эстрады. Смех и аплодисменты. Шаляпин возвращается, читает сначала и опять замолкает, улыбается и опять то же: «Забыл». Публика смеется, хлопает — какое-то обаяние есть в этом долговязом, нескладном парне. Вот и все лавры, но зато терний сколько угодно.
От голода подводит живот, нет крова. Шаляпин сходится с бродягами, босяками, пьет с ними водку и поет им. Бродяги слушают и хвалят:
— Хорошо поешь, черт тебя дери…
Мечта о том, чтобы стать артистом, не оставляет Шаляпина. Вспоминая «паяца Яшку», уличного актера, он говорит: «…может быть, именно этому человеку, отдавшему себя на забаву толпы, я обязан рано проснувшимся во мне интересом к театру, к «представлению», так не похожему на действительность».
— В дворники надо идти, скважина, в дворники, а не в театр. Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба, скотина! А что в театре хорошего? — наставляет Федю отец.
«Скважина» — эту обидную кличку отец почему-то придумал для сына.
В летнем театре в Казани Шаляпин познакомился с артистами, они советуют ему попробовать себя в опере. Антрепренер Семенов-Самарский собирает труппу для Уфы. Шаляпина принимают в труппу, жалованье пятнадцать рублей в месяц. Случай помогает Шаляпину выдвинуться. Заболел артист, партия стольника в «Гальке» поручена Шаляпину. Успех!
«Мне аплодировали. Этот первый успех так подействовал на меня, что я убежал, споткнулся и растянулся во всю свою длину. Аплодисменты смешались с хохотом, и я еле добрался до своей уборной… Второе мое выступление было в «Трубадуре», в роли Фердинанда».
Антрепренер прибавил Шаляпину пять рублей жалованья и назначил «бенефис», который актеры называли «артистическими именинами». В свой первый бенефис Шаляпин пел Неизвестного в «Аскольдовой могиле».
«За это я получил восемьдесят пять рублей и серебряные часы. Это было самое счастливое время моей жизни».
Кроме часов, Шаляпин завел кожаную куртку на красной байковой подкладке. В таком виде он вернулся после своего первого театрального сезона к родителям, которые к тому времени переехали в Самару. Но после успеха в Уфе — снова незавидное существование, бродячая жизнь, переписка казенных бумаг.
Печально сложилась жизнь родителей Шаляпина.
В книге «Страницы из моей жизни» Шаляпин описывает свое возвращение после Уфы.
«Из окна я увидел, что во двор вошла мать с котомкой через плечо, сшитой из парусины, потом она явилась в комнате, радостно поздоровалась со мной и, застыдившись, сняла котомку, сунула ее в угол.
— Да, — сказал отец, — мать-то по миру ходит!»

Глава I

УБИЙСТВО В КИНО

То, о чем я хочу передать на этих страницах моим читателям, совсем не является плодом досужей фантазии, рассчитанной на разжигание интереса публики и популяризации моей скромной повести.
Все описанные здесь люди и события так же реальны, как и мы с вами, дорогие читатели. Все описанное здесь, действительно, было и происходило в городе Шанхае, в этом «желтом Вавилоне», как его любят называть газеты.
Правда, все описанные мной события произошли около пятнадцати лет тому назад, когда Шанхай еще был простым колониальным городом, но с большим будущим. Русских в Шанхае можно было насчитать по пальцам. Но как раз в данном случае, в событиях, описываемых мной, русские играли далеко не последнюю роль.
Рано утром, часов около семи, в золотое время шанхайской осени 192… года, кули и бой1, работавшие в европейском кинематографе «Пикадилли», явились убирать помещение кинематографа и контору.
Благополучно справившись с работой в темном и прохладном зале кинематографа, бой отправился чистить контору и кабинет управляющего кинематографом — испанского гражданина синьора Толедоса.
К своему удивлению, бой нашел, что дверь в кабинет управляющего заперта на ключ.
Решив, что синьор Толедос запер с вечера кабинет по рассеянности и также по рассеянности положил ключ себе в карман, бой отправился в главное отделение конторы рядом. И, взяв запасной ключ, открыл дверь кабинета. В тот же момент тишину утра нарушил резкий крик испуганного боя.
В конторе управляющего дарил полный разгром. Стулья были перевернуты. Большой письменный стол сдвинут с места. Легкая этажерка, стоявшая рядом с письменным столом, сломана и также лежала на полу. Одна из тяжелых гардин, закрывающих два окна кабинета, была сорвана с колец и лежала грудой тяжелых бархатных складок. Создавалось странное впечатление, что ночью в кабинете синьора Толедоса произошел неожиданный тайфун, причинивший весь этот разгром в просторной и комфортабельно обставленной комнате.
Но не этот разгром испугал боя и заставил его закричать диким голосом на все здание кинотеатра.
Его испытанный взор остановился на фигуре самого синьора Толедоса, распростертого на дорогом тяньцзиньком ковре в луже крови, мрачно черневшей вокруг его головы.
Синьор Толедос был мертв и, по всем признакам, умер насильственной смертью.
На крик боя сбежались кули, работавшие в здании театра. Также насмерть перепуганные представившейся их взору мрачной картиной, они долго кричали и жестикулировали перед дверями кабинета, не решаясь войти внутрь, пока один из них, наиболее догадливый, не бросился к телефону и не вызвал полицию.
Через полчаса к месту происшествия прибыли два английских детектива, полицейский инспектор и даже полицейский врач, с большим трудом разбуженный дома.
Представители власти прежде всего заперли двери театра, поставив у дверей полисмена-индуса с приказом впускать всех, кто пожелает войти, кроме любопытных, но не выпускать из здания ни одной души без разрешения полицейского инспектора.
Затем детективы принялись за осмотр тела синьора Толедоса.
Осмотр трупа выяснил, что синьор Толедос был убит с помощью бритвы, перерезавшей ему горло от уха до уха. Страшная кровоточащая рана была причиной почти мгновенной смерти несчастного испанца. Самой бритвы в кабинете не оказалось, несмотря на тщательные поиски. Но зато детективы нашли целый ряд интересных улик.
На столе покойного испанца лежала записка, написанная торопливым женским почерком на английском языке, приглашавшая синьора Толедоса к 5 часам на чай в помещение кабаре «Старый Карлтон»2 на Нинпо род.
Затем, на широкой кушетке, стоявшей в углу, один из детективов нашел две длинных металлических шпильки, которыми обычно португалки поддерживали свои красивые, хитроумные прически, делая из волос нечто вроде «бандо»3.
В заключение, на пиджаке убитого было найдено три длинных золотистых волоса, несомненно принадлежавших женщине.
Средний ящик письменного стола был открыт и все бумаги, находившиеся в нем, были перепутаны и разбросаны в страшнейшем беспорядке, как будто кто-то торопливо искал в столе какие-то важные для него бумаги.
В этом же ящике лежала выручка кинематографа, которую синьор Толедос имел привычку забирать у китайца-кассира через полчаса после начала вечернего сеанса и прятал себе в стол, чтобы утром отправить в банк. Выручка последнего вечера равнялась тремстам долларам и вся она находилась в целости и сохранности в ящике стола.
Таким образом, было ясно, что мотивом к убийству никак не могло служить желание легкой наживы.
После первого обыска детективы собрались в соседней комнате, служившей главной конторой, пока полицейский врач производил более тщательный осмотр тела убитого, перенесенного на софу.
К двум детективам — Прайсу и Грогу, прибывшим вместе с полицейским инспектором Барроусом, к этому времени в театр прибыл сам начальник полиции Международного Сеттльмента4, полковник английской службы Гойер вместе со своим помощником Бахом.
Дело с первого момента приняло самый сенсационный характер. Еще бы — убийство европейца, существа, пользующегося правами экстерриториальности, недоступного для китайского законодательства. Убийство, совершенное в самой таинственной и мистической обстановке. Убийство, совершенное не ради денег, не ради корысти, а ради каких-то неизвестных и непонятных целей.
В конечном итоге, присутствие какой-то, также таинственной, роковой женщины во всем этом мрачном происшествии только еще более усилило жуткую таинственность всех этих событий.
Полковник Гойер пробыл на месте происшествия полчаса, лично ознакомился с деталями убийства и уехал обратно, назначив на следствие по этому делу молодого, но многообещающего детектива Прайса.
— Помните, Прайс, что это одно из сенсационнейших событий в уголовной хронике Шанхая, — заметил на прощанье полковник Гойер. — Не каждый день в нашем городе убивают европейца. Кроме того, все это происшествие носит самый сенсационный характер. Работайте, как умеете, но доведите дело до конца. Помните, что вся ваша дальнейшая карьера зависит от этого дела.
Прайс хладнокровно кивнул головой.
— Я понимаю это, сэр, — почтительно ответил он.
После ухода начальства Прайс закурил новую сигарету и весело взглянул на своего товарища — тонконогого ирландца Грога, оставленного ему в помощь при следствии.
— Ну, старина, — заметил Прайс, садясь на край конторского стола и непринужденно болтая ногами, как будто забыв, что в соседней комнате врач возится с мрачным трупом. — Что ты скажешь на это? Огромный шанс для продвижения, не правда ли?
Грог пожал худыми плечами.
— Посмотрим сначала, как ты справишься с этим, — флегматично ответил он.
— От такого дела можно получить повышение и известность, но в то же время, если вы провалитесь, то вам не миновать опалы, — вставил полицейский инспектор Барроус, покачивая головой. — Дело не носит ясный характер. Вам придется попотеть над ним.
— Конечно, — сейчас же согласился Прайс. — Но все же, на моей стороне есть и шансы. Посмотрим же, что мы знаем уже сейчас. Прежде всего, мы знаем, что синьор Толедос был не женат. Второе, мы знаем, что убийство не могло быть совершено китайцем. Такое смелое нападение и такая борьба могла быть произведена только европейцем. А европейца легче найти в Шанхае, чем где-нибудь в Нью-Йорке или Чикаго. Третье: мы можем предполагать, что, как и всегда, в этом деле нужно «шерше ля фам», то есть искать женщину. Это еще более упрощает нашу задачу. Нет сомнения, что личный бой синьора Толедоса знает очень многое об амурных похождениях своего господина. Но для начала вызовем на допрос местного боя.
Местный бой, испуганное дрожащее существо, был введен в контору высоким и бравым полисменом-китайцем. Бой шел довольно покорно, но озирался кругом испуганным взглядом загнанного кролика. При виде блестящих пуговиц и мундира инспектора Барроуса он задрожал еще сильнее.
— Подойди сюда и не бойся, — спокойно начал Прайс. — Ты говоришь по-английски?
— Говорю, мастер, — боязливо ответил бой.
— Как давно ты работаешь в этом театре?
— Три года.
— Кто нанял тебя сюда?
— Сам мастер Толедос.
Задав ряд обычных вопросов о том, как его зовут, сколько ему лет, женат ли он, откуда родом и так далее, Прайс перешел к более интересной теме.
— Скажи, все ли служащие в театре любили мастера Толедоса и не было ли у него здесь каких-нибудь врагов?
— Никогда, — горячо воскликнул бой. — Мастер Толедос был очень хороший человек. Он, правда, был строг и взыскивал за всякое упущение, но он был справедлив и не наказывал по пустякам.
— Скажи, как много времени проводил мастер Толедос здесь, в театре?
— Он приходил обычно часам к 10 и работал до обеда. Затем он приходил к трем часам дня, к началу первого сеанса. Потом в четыре часа он уходил домой и возвращался только после ужина, часам к девяти вечера, когда начинался вечерний сеанс. Иногда днем происходил просмотр картин.
— В то время, когда мастер Толедос сидел здесь в кабинете или находился в театре, к нему приходили в гости европейские дамы?
Бой усиленно наморщил лоб, как бы пытаясь вспомнить прошлое.
— Да, — после длительной паузы ответил он. — В последний год к нему приходила одна молодая европейская дама. Она бывала часто в театре и билетер всегда пропускал ее без билета.
— Какова собой эта дама?
— Красивая дама, с большими светлыми глазами.
— Блондинка?
— У дамы были длинные волосы золотого цвета.
Прайс торжествующе взглянул на Грога и Барроуса, после чего продолжал дальше допрос.
— Когда эта дама была здесь в последний раз?
— В прошлое воскресенье.
— Сегодня пятница. Пять дней назад. Прекрасно. Она тоже смотрела картину?
— Нет, она прошла тогда прямо в контору, где мастер Толедос писал письма.
— Она долго пробыла там?
— Около часа. Они ссорились.
— Ссорились? Это уже совсем интересно. Почему ты знаешь, что они ссорились?
— Потому что мастер Толедос сильно кричал, а золотая дама плакала. Я был здесь в этой комнате и слышал. Потом мастер Толедос велел мне идти в театр и я видел, как через полчаса золотая дама вышла из конторы, села на рикшу и уехала.
— А что делал мастер Толедос?
— Он тоже запел домой и далее не вернулся к вечернему сеансу, так что кассиру пришлось взять деньги с собой, чтобы не оставлять их в кассе.
— С тех пор ты не видел здесь золотой дамы?
— С тех пор она не приходила сюда.
— Я говорил, что в этом деле нужно искать женщину, — торжествующе заявил Прайс, обращаясь к Грогу и Барроусу. — Я абсолютно уверен, что женщина сыграла роковую роль в убийстве Толедоса.
— И вы будете правы в своем утверждении, — заявил появившийся на пороге кабинета полицейский врач. — Потому что я обнаружил сейчас в зрачках убитого застывший образ какой-то женщины с поднятой рукой. Увеличив этот образ фотографическим лучом, я дам вам карточку с этой роковой незнакомки и, может быть, мы узнаем, кто же убил синьора Толедоса.

Глава II

КТО ОНА?

На другой день все местные английские газеты были полны сенсационным описанием убийства синьора Толедоса.
Ловкие репортеры сумели узнать все, что было известно о «золотой даме», какими-то странными нитями связанной с жизнью и смертью синьора Толедоса. А сообщение полицейского врача о застывшем в зрачках убитого образе какой-то женщины с поднятой рукой еще более усиливал лихорадочный интерес немногочисленной шанхайской колонии европейцев. Они почти все знали друг друга если не по имени, то в лицо. А такой человек, как синьор Толедос, будучи управляющим одного из пяти местных европейских кинематографов, конечно, был известен в лицо всем проживающим в Шанхае. И, поэтому, его судьба заинтересовала всех и каждого.
О личности таинственной «золотой дамы» также ходили самые разнообразные версии. С первого же момента ее, конечно, определяли как тайную любовницу красивого испанца, может быть, чужую жену, так как во всех ее встречах с синьором Толедосом лежал элемент загадочности, осторожности и какой-то секретности.
Синьор Толедос был холост или, вернее, вдовец, потерявший жену пять лет тому назад, при поездке на родину, где его жена умерла от воспаления легких. Таким образом, он лично был совершенно свободен и не был обязан давать отчета кому бы то ни было в своих поступках.
Но почему же, в таком случае, такая осторожность при встречах с «золотой дамой»?
Ясно, что эта таинственность происходила ради нее, ради ее репутации. Кто же такая эта «золотая дама»?
У синьора Толедоса было много друзей как среди испанцев, проживавших в Шанхае, так и среди представителей других национальностей. Но никто из его многочисленных друзей не мог ничего оказать об этой «золотой даме» и даже указать на какую-либо даму, знакомую с синьором Толедосом и подходившую под описание, данное боем, служащим в кинематографе «Пикадилли». Единственным ключом к разрешению всей этой загадки являлся снимок со зрачков убитого испанца, в которых застыл образ какой-то женщины. Вся публика с ярым нетерпением ожидала появления этих снимков на страницах местной английской газеты «Норт Чайна Дэйли Ньюз».
Ждал этих снимков и молодой детектив Прайс, который накануне провел большую и утомительную работу по допросу всех служащих кинематографа, а также личного боя синьора Толедоса. Этот бой во время допроса выглядел загнанным, испуганным зверем и на все вопросы отвечал, что он ничего не знает и не помнит. Прайс выяснил лишь, что этот бой служил у синьора Толедоса всего два месяца, заменив старого боя, уехавшего к себе на родину в Нинпо, чтобы проведать семью.
Этот старый бой прослужил у синьора Толедоса более десяти лет и, конечно, знал очень многое из интимной жизни своего господина.
По требованию Прайса, власти Сеттльмента снеслись с китайскими властями провинции Цзянсу, прося разыскать и доставить в Шанхай для допроса «важного свидетеля» по делу убийства испанского гражданина синьора Толедоса — боя Ан-фу.
На другой день после раскрытии убийства, Прайс сидел в главном полицейском управлении на Фучжоу род, ожидая, когда полицейский врач, вместе с полицейским фотографом, проявят и отпечатают снимки с образа женщины, застывшей в зрачках синьора Толедоса.
По возмущенному требованию того же Прайса, представителей всех английских и китайских газет вежливо выпроводили из здания полицейского управления, с сообщением, что власти, к сожалению, не могут исполнить их просьбы и сообщить еще какие-либо добавочные сведения по делу об убийстве синьора Толедоса.
— И так уже сообщили им больше, чем достаточно, — возмущался Прайс, шагая крупными шагами по комнате и адресуясь к своему приятелю Грогу, сидевшему и ждавшему результатов съемки вместе с ним.
— Сразу видно, — продолжал Прайс, — что местные власти еще не привыкли иметь дело с такими сенсационными убийствами, как смерть Толедоса. Преступно и легкомысленно все сведения, собранные нами, были переданы всему обществу, включая и убийцу. Теперь он или она прекрасно информированы о том, сколько полиции известно по этому делу. И «золотая дама», конечно, постарается теперь уйти от нас как можно дальше…
— Верно, — согласился Грог, попыхивая трубкой.
В этот момент в комнату явился торжественный полицейский врач вместе с полицейским фотографом, неся с собой несколько роковых оттисков.
— Вот то, что интересует вас, джентльмены, — так же торжественно заявил врач, передавая снимки торопливо подскочившему к нему Прайсу.
На большом, плотном, еще сыром куске бумаги был снят увеличенный во много десятков раз зрачок синьора Толедоса. И на этом необычайном фоне резко выделялась фигура стройной, темной женщины с искаженным лицом и поднятыми вверх руками.
Длинные волосы незнакомки были распущены и широкими волнами падали на ее плети.
На лице ее был отражен явный испуг, отчаяние, ужас — словом, гамма самых разноречивых и сильных ощущений.
Прайс и Грог долго молча смотрели на этот снимок, как бы стараясь выпытать у фотографии незнакомой женщины, что именно видела она перед собой в этот момент, когда жизнь синьора Толедоса отлетала от него.
— Да, — наконец пробормотал Прайс, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Конечно, с такого необычайного снимка не можешь потребовать более ясного отпечатка, но, тем не менее, мне кажется, что едва ли эту женщину можно назвать «золотой дамой». На снимке похоже, что это брюнетка.
— Возможно, — подтвердил врач, пожимая плечами. — Но это совсем не аксиома. Узнать, брюнетка это или блондинка, вы можете, только встретив оригинал.
— Я не думаю, чтобы оригинал фотографии горел желанием встретиться с представителями власти, — угрюмо проворчал Прайс.
— И это тоже верно, — невозмутимо согласился врач.
Поговорив с врачом еще несколько минут, Прайс расстался с ним и вместе с Грогом направился сначала, чтобы рапортовать по начальству о новой улике в деле убийства синьора Толедоса, а затем отправился домой.
По возвращении домой, пока он с наслаждением принимал ванну, так как день выдался довольно жаркий, несмотря на конец сентября, к нему явился посыльный из главного полицейского управления с телеграммой от китайских властей Нинпо, сообщавших, что бой Ан-фу задержан в родной деревне, закован в кандалы и отправлен в Шанхай. Таким образом, через день можно было ожидать боя уже здесь, в Шанхае.

Алые паруса

I
Предсказание
Лонгрен, матрос «Ориона», крепкого трехсоттонного брига, на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был, наконец, покинуть службу.
Это произошло так. В одно из его редких возвращений домой, он не увидел, как всегда еще издали, на пороге дома свою жену Мери, всплескивающую руками, а затем бегущую навстречу до потери дыхания. Вместо нее, у детской кроватки – нового предмета в маленьком доме Лонгрена – стояла взволнованная соседка.
– Три месяца я ходила за нею, старик, – сказала она, – посмотри на свою дочь.
Мертвея, Лонгрен наклонился и увидел восьмимесячное существо, сосредоточенно взиравшее на его длинную бороду, затем сел, потупился и стал крутить ус. Ус был мокрый, как от дождя.
– Когда умерла Мери? – спросил он.
Женщина рассказала печальную историю, перебивая рассказ умильным гульканием девочке и уверениями, что Мери в раю. Когда Лонгрен узнал подробности, рай показался ему немного светлее дровяного сарая, и он подумал, что огонь простой лампы – будь теперь они все вместе, втроем – был бы для ушедшей в неведомую страну женщины незаменимой отрадой.
Месяца три назад хозяйственные дела молодой матери были совсем плохи. Из денег, оставленных Лонгреном, добрая половина ушла на лечение после трудных родов, на заботы о здоровье новорожденной; наконец, потеря небольшой, но необходимой для жизни суммы заставила Мери попросить в долг денег у Меннерса. Меннерс держал трактир, лавку и считался состоятельным человеком.
Мери пошла к нему в шесть часов вечера. Около семи рассказчица встретила ее на дороге к Лиссу. Заплаканная и расстроенная Мери сказала, что идет в город заложить обручальное кольцо. Она прибавила, что Меннерс соглашался дать денег, но требовал за это любви. Мери ничего не добилась.
– У нас в доме нет даже крошки съестного, – сказала она соседке. – Я схожу в город, и мы с девочкой перебьемся как-нибудь до возвращения мужа.
В этот вечер была холодная, ветреная погода; рассказчица напрасно уговаривала молодую женщину не ходить в Лисе к ночи. «Ты промокнешь, Мери, накрапывает дождь, а ветер, того и гляди, принесет ливень».
Взад и вперед от приморской деревни в город составляло не менее трех часов скорой ходьбы, но Мери не послушалась советов рассказчицы. «Довольно мне колоть вам глаза, – сказала она, – и так уж нет почти ни одной семьи, где я не взяла бы в долг хлеба, чаю или муки. Заложу колечко, и кончено». Она сходила, вернулась, а на другой день слегла в жару и бреду; непогода и вечерняя изморось сразила ее двухсторонним воспалением легких, как сказал городской врач, вызванный добросердной рассказчицей. Через неделю на двуспальной кровати Лонгрена осталось пустое место, а соседка переселилась в его дом нянчить и кормить девочку. Ей, одинокой вдове, это было не трудно. К тому же, – прибавила она, – без такого несмышленыша скучно.
Лонгрен поехал в город, взял расчет, простился с товарищами и стал растить маленькую Ассоль. Пока девочка не научилась твердо ходить, вдова жила у матроса, заменяя сиротке мать, но лишь только Ассоль перестала падать, занося ножку через порог, Лонгрен решительно объявил, что теперь он будет сам все делать для девочки, и, поблагодарив вдову за деятельное сочувствие, зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.
Десять лет скитальческой жизни оставили в его руках очень немного денег. Он стал работать. Скоро в городских магазинах появились его игрушки – искусно сделанные маленькие модели лодок, катеров, однопалубных и двухпалубных парусников, крейсеров, пароходов – словом, того, что он близко знал, что, в силу характера работы, отчасти заменяло ему грохот портовой жизни и живописный труд плаваний. Этим способом Лонгрен добывал столько, чтобы жить в рамках умеренной экономии. Малообщительный по натуре, он, после смерти жены, стал еще замкнутее и нелюдимее. По праздникам его иногда видели в трактире, но он никогда не присаживался, а торопливо выпивал за стойкой стакан водки и уходил, коротко бросая по сторонам «да», «нет», «здравствуйте», «прощай», «помаленьку» – на все обращения и кивки соседей. Гостей он не выносил, тихо спроваживая их не силой, но такими намеками и вымышленными обстоятельствами, что посетителю не оставалось ничего иного, как выдумать причину, не позволяющую сидеть дольше.
Сам он тоже не посещал никого; таким образом меж ним и земляками легло холодное отчуждение, и будь работа Лонгрена – игрушки – менее независима от дел деревни, ему пришлось бы ощутительнее испытать на себе последствия таких отношений. Товары и съестные припасы он закупал в городе – Меннерс не мог бы похвастаться даже коробкой спичек, купленной у него Лонгреном. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.
Ассоль было уже пять лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни – дикие ревостишия. В передаче детским голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
Была весна, ранняя и суровая, как зима, но в другом роде. Недели на три припал к холодной земле резкий береговой норд.
Рыбачьи лодки, повытащенные на берег, образовали на белом песке длинный ряд темных килей, напоминающих хребты громадных рыб. Никто не отваживался заняться промыслом в такую погоду. На единственной улице деревушки редко можно было увидеть человека, покинувшего дом; холодный вихрь, несшийся с береговых холмов в пустоту горизонта, делал «открытый воздух» суровой пыткой. Все трубы Каперны дымились с утра до вечера, трепля дым по крутым крышам.
Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце, забрасывающее в ясную погоду море и Каперну покрывалами воздушного золота. Лонгрен выходил на мостик, настланный по длинным рядам свай, где, на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном свирепом отчаянии к далекому утешению. Стоны и шумы, завывающая пальба огромных взлетов воды и, казалось, видимая струя ветра, полосующего окрестность, – так силен был его ровный пробег, – давали измученной душе Лонгрена ту притупленность, оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.
В один из таких дней двенадцатилетний сын Меннерса, Хин, заметив, что отцовская лодка бьется под мостками о сваи, ломая борта, пошел и сказал об этом отцу. Шторм начался недавно; Меннерс забыл вывести лодку на песок. Он немедленно отправился к воде, где увидел на конце мола, спиной к нему стоявшего, куря, Лонгрена. На берегу, кроме их двух, никого более не было. Меннерс прошел по мосткам до середины, спустился в бешено-плещущую воду и отвязал шкот; стоя в лодке, он стал пробираться к берегу, хватаясь руками за сваи. Весла он не взял, и в тот момент, когда, пошатнувшись, упустил схватиться за очередную сваю, сильный удар ветра швырнул нос лодки от мостков в сторону океана. Теперь даже всей длиной тела Меннерс не мог бы достичь самой ближайшей сваи. Ветер и волны, раскачивая, несли лодку в гибельный простор. Сознав положение, Меннерс хотел броситься в воду, чтобы плыть к берегу, но решение его запоздало, так как лодка вертелась уже недалеко от конца мола, где значительная глубина воды и ярость валов обещали верную смерть. Меж Лонгреном и Меннерсом, увлекаемым в штормовую даль, было не больше десяти сажен еще спасительного расстояния, так как на мостках под рукой у Лонгрена висел сверток каната с вплетенным в один его конец грузом. Канат этот висел на случай причала в бурную погоду и бросался с мостков.
– Лонгрен! – закричал смертельно перепуганный Меннерс. – Что же ты стал, как пень? Видишь, меня уносит; брось причал!
Лонгрен молчал, спокойно смотря на метавшегося в лодке Меннерса, только его трубка задымила сильнее, и он, помедлив, вынул ее из рта, чтобы лучше видеть происходящее.
– Лонгрен! – взывал Меннерс. – Ты ведь слышишь меня, я погибаю, спаси!
Но Лонгрен не сказал ему ни одного слова; казалось, он не слышал отчаянного вопля. Пока не отнесло лодку так далеко, что еле долетали слова-крики Меннерса, он не переступил даже с ноги на ногу. Меннерс рыдал от ужаса, заклинал матроса бежать к рыбакам, позвать помощь, обещал деньги, угрожал и сыпал проклятиями, но Лонгрен только подошел ближе к самому краю мола, чтобы не сразу потерять из вида метания и скачки лодки. «Лонгрен, – донеслось к нему глухо, как с крыши – сидящему внутри дома, – спаси!» Тогда, набрав воздуха и глубоко вздохнув, чтобы не потерялось в ветре ни одного слова, Лонгрен крикнул: – Она так же просила тебя! Думай об этом, пока еще жив, Меннерс, и не забудь!
Тогда крики умолкли, и Лонгрен пошел домой. Ассоль, проснувшись, увидела, что отец сидит пред угасающей лампой в глубокой задумчивости. Услышав голос девочки, звавшей его, он подошел к ней, крепко поцеловал и прикрыл сбившимся одеялом.
– Спи, милая, – сказал он, – до утра еще далеко.
– Что ты делаешь?
– Черную игрушку я сделал, Ассоль, – спи!
На другой день только и разговоров было у жителей Каперны, что о пропавшем Меннерсе, а на шестой день привезли его самого, умирающего и злобного. Его рассказ быстро облетел окрестные деревушки. До вечера носило Меннерса; разбитый сотрясениями о борта и дно лодки, за время страшной борьбы с свирепостью волн, грозивших, не уставая, выбросить в море обезумевшего лавочника, он был подобран пароходом «Лукреция», шедшим в Кассет. Простуда и потрясение ужаса прикончили дни Меннерса. Он прожил немного менее сорока восьми часов, призывая на Лонгрена все бедствия, возможные на земле и в воображении. Рассказ Меннерса, как матрос следил за его гибелью, отказав в помощи, красноречивый тем более, что умирающий дышал с трудом и стонал, поразил жителей Каперны. Не говоря уже о том, что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое, чем перенесенное Лонгреном, и горевать так сильно, как горевал он до конца жизни о Мери, – им было отвратительно, непонятно, поражало их, что Лонгрен молчал. Молча, до своих последних слов, посланных вдогонку Меннерсу, Лонгрен стоял; стоял неподвижно, строго и тихо, как судья, выказав глубокое презрение к Меннерсу – большее, чем ненависть, было в его молчании, и это все чувствовали. Если бы он кричал, выражая жестами или суетливостью злорадства, или еще чем иным свое торжество при виде отчаяния Меннерса, рыбаки поняли бы его, но он поступил иначе, чем поступали они – поступил внушительно, непонятно и этим поставил себя выше других, словом, сделал то, чего не прощают. Никто более не кланялся ему, не протягивал руки, не бросал узнающего, здоровающегося взгляда. Совершенно навсегда остался он в стороне от деревенских дел; мальчишки, завидев его, кричали вдогонку: «Лонгрен утопил Меннерса!». Он не обращал на это внимания. Так же, казалось, он не замечал и того, что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного. Случай с Меннерсом закрепил ранее неполное отчуждение. Став полным, оно вызвало прочную взаимную ненависть, тень которой пала и на Ассоль.
Девочка росла без подруг. Два-три десятка детей ее возраста, живших в Каперне, пропитанной, как губка водой, грубым семейным началом, основой которого служил непоколебимый авторитет матери и отца, переимчивые, как все дети в мире, вычеркнули раз – навсегда маленькую Ассоль из сферы своего покровительства и внимания. Совершилось это, разумеется, постепенно, путем внушения и окриков взрослых приобрело характер страшного запрета, а затем, усиленное пересудами и кривотолками, разрослось в детских умах страхом к дому матроса.
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести». Играя, дети гнали Ассоль, если она приближалась к ним, швыряли грязью и дразнили тем, что будто отец ее ел человеческое мясо, а теперь делает фальшивые деньги. Одна за другой, наивные ее попытки к сближению оканчивались горьким плачем, синяками, царапинами и другими проявлениями общественного мнения; она перестала, наконец, оскорбляться, но все еще иногда спрашивала отца: – «Скажи, почему нас не любят?» – «Э, Ассоль, – говорил Лонгрен, – разве они умеют любить? Надо уметь любить, а этого-то они не могут». – «Как это – уметь?» – «А вот так!» Он брал девочку на руки и крепко целовал грустные глаза, жмурившиеся от нежного удовольствия.
Любимым развлечением Ассоль было по вечерам или в праздник, когда отец, отставив банки с клейстером, инструменты и неоконченную работу, садился, сняв передник, отдохнуть, с трубкой в зубах, – забраться к нему на колени и, вертясь в бережном кольце отцовской руки, трогать различные части игрушек, расспрашивая об их назначении. Так начиналась своеобразная фантастическая лекция о жизни и людях – лекция, в которой, благодаря прежнему образу жизни Лонгрена, случайностям, случаю вообще, – диковинным, поразительным и необыкновенным событиям отводилось главное место. Лонгрен, называя девочке имена снастей, парусов, предметов морского обихода, постепенно увлекался, переходя от объяснений к различным эпизодам, в которых играли роль то брашпиль, то рулевое колесо, то мачта или какой-нибудь тип лодки и т. п., а от отдельных иллюстраций этих переходил к широким картинам морских скитаний, вплетая суеверия в действительность, а действительность – в образы своей фантазии. Тут появлялась и тигровая кошка, вестница кораблекрушения, и говорящая летучая рыба, не послушаться приказаний которой значило сбиться с курса, и Летучий Голландец с неистовым своим экипажем; приметы, привидения, русалки, пираты – словом, все басни, коротающие досуг моряка в штиле или излюбленном кабаке. Рассказывал Лонгрен также о потерпевших крушение, об одичавших и разучившихся говорить людях, о таинственных кладах, бунтах каторжников и многом другом, что выслушивалось девочкой внимательнее, чем может быть слушался в первый раз рассказ Колумба о новом материке. – «Ну, говори еще», – просила Ассоль, когда Лонгрен, задумавшись, умолкал, и засыпала на его груди с головой, полной чудесных снов.
Также служило ей большим, всегда материально существенным удовольствием появление приказчика городской игрушечной лавки, охотно покупавшей работу Лонгрена. Чтобы задобрить отца и выторговать лишнее, приказчик захватывал с собой для девочки пару яблок, сладкий пирожок, горсть орехов. Лонгрен обыкновенно просил настоящую стоимость из нелюбви к торгу, а приказчик сбавлял. – «Эх, вы, – говорил Лонгрен, – да я неделю сидел над этим ботом. – Бот был пятивершковый. – Посмотри, что за прочность, а осадка, а доброта? Бот этот пятнадцать человек выдержит в любую погоду». Кончалось тем, что тихая возня девочки, мурлыкавшей над своим яблоком, лишала Лонгрена стойкости и охоты спорить; он уступал, а приказчик, набив корзину превосходными, прочными игрушками, уходил, посмеиваясь в усы. Всю домовую работу Лонгрен исполнял сам: колол дрова, носил воду, топил печь, стряпал, стирал, гладил белье и, кроме всего этого, успевал работать для денег. Когда Ассоль исполнилось восемь лет, отец выучил ее читать и писать. Он стал изредка брать ее с собой в город, а затем посылать даже одну, если была надобность перехватить денег в магазине или снести товар. Это случалось не часто, хотя Лисе лежал всего в четырех верстах от Каперны, но дорога к нему шла лесом, а в лесу многое может напугать детей, помимо физической опасности, которую, правда, трудно встретить на таком близком расстоянии от города, но все-таки не мешает иметь в виду. Поэтому только в хорошие дни, утром, когда окружающая дорогу чаща полна солнечным ливнем, цветами и тишиной, так что впечатлительности Ассоль не грозили фантомы воображения, Лонгрен отпускал ее в город.
Однажды, в середине такого путешествия к городу, девочка присела у дороги съесть кусок пирога, положенного в корзинку на завтрак. Закусывая, она перебирала игрушки; из них две-три оказались новинкой для нее: Лонгрен сделал их ночью. Одна такая новинка была миниатюрной гоночной яхтой; белое суденышко подняло алые паруса, сделанные из обрезков шелка, употреблявшегося Лонгреном для оклейки пароходных кают – игрушек богатого покупателя. Здесь, видимо, сделав яхту, он не нашел подходящего материала для паруса, употребив что было – лоскутки алого шелка. Ассоль пришла в восхищение. Пламенный веселый цвет так ярко горел в ее руке, как будто она держала огонь. Дорогу пересекал ручей, с переброшенным через него жердяным мостиком; ручей справа и слева уходил в лес. «Если я спущу ее на воду поплавать немного, размышляла Ассоль, – она ведь не промокнет, я ее потом вытру». Отойдя в лес за мостик, по течению ручья, девочка осторожно спустила на воду у самого берега пленившее ее судно; паруса тотчас сверкнули алым отражением в прозрачной воде: свет, пронизывая материю, лег дрожащим розовым излучением на белых камнях дна. – «Ты откуда приехал, капитан? – важно спросила Ассоль воображенное лицо и, отвечая сама себе, сказала: – Я приехал… приехал… приехал я из Китая. – А что ты привез? – Что привез, о том не скажу. – Ах, ты так, капитан! Ну, тогда я тебя посажу обратно в корзину». Только что капитан приготовился смиренно ответить, что он пошутил и что готов показать слона, как вдруг тихий отбег береговой струи повернул яхту носом к середине ручья, и, как настоящая, полным ходом покинув берег, она ровно поплыла вниз. Мгновенно изменился масштаб видимого: ручей казался девочке огромной рекой, а яхта – далеким, большим судном, к которому, едва не падая в воду, испуганная и оторопевшая, протягивала она руки. «Капитан испугался», – подумала она и побежала за уплывающей игрушкой, надеясь, что ее где-нибудь прибьет к берегу. Поспешно таща не тяжелую, но мешающую корзинку, Ассоль твердила: – «Ах, господи! Ведь случись же…» – Она старалась не терять из вида красивый, плавно убегающий треугольник парусов, спотыкалась, падала и снова бежала.
Ассоль никогда не бывала так глубоко в лесу, как теперь. Ей, поглощенной нетерпеливым желанием поймать игрушку, не смотрелось по сторонам; возле берега, где она суетилась, было довольно препятствий, занимавших внимание. Мшистые стволы упавших деревьев, ямы, высокий папоротник, шиповник, жасмин и орешник мешали ей на каждом шагу; одолевая их, она постепенно теряла силы, останавливаясь все чаще и чаще, чтобы передохнуть или смахнуть с лица липкую паутину. Когда потянулись, в более широких местах, осоковые и тростниковые заросли, Ассоль совсем было потеряла из вида алое сверкание парусов, но, обежав излучину течения, снова увидела их, степенно и неуклонно бегущих прочь. Раз она оглянулась, и лесная громада с ее пестротой, переходящей от дымных столбов света в листве к темным расселинам дремучего сумрака, глубоко поразила девочку. На мгновение оробев, она вспомнила вновь об игрушке и, несколько раз выпустив глубокое «ф-ф-у-уу», побежала изо всех сил.
В такой безуспешной и тревожной погоне прошло около часу, когда с удивлением, но и с облегчением Ассоль увидела, что деревья впереди свободно раздвинулись, пропустив синий разлив моря, облака и край желтого песчаного обрыва, на который она выбежала, почти падая от усталости. Здесь было устье ручья; разлившись нешироко и мелко, так что виднелась струящаяся голубизна камней, он пропадал в встречной морской волне. С невысокого, изрытого корнями обрыва Ассоль увидела, что у ручья, на плоском большом камне, спиной к ней, сидит человек, держа в руках сбежавшую яхту, и всесторонне рассматривает ее с любопытством слона, поймавшего бабочку. Отчасти успокоенная тем, что игрушка цела, Ассоль сползла по обрыву и, близко подойдя к незнакомцу, воззрилась на него изучающим взглядом, ожидая, когда он подымет голову. Но неизвестный так погрузился в созерцание лесного сюрприза, что девочка успела рассмотреть его с головы до ног, установив, что людей, подобных этому незнакомцу, ей видеть еще ни разу не приходилось.
Но перед ней был не кто иной, как путешествующий пешком Эгль, известный собиратель песен, легенд, преданий и сказок. Седые кудри складками выпадали из-под его соломенной шляпы; серая блуза, заправленная в синие брюки, и высокие сапоги придавали ему вид охотника; белый воротничок, галстук, пояс, унизанный серебром блях, трость и сумка с новеньким никелевым замочком – выказывали горожанина. Его лицо, если можно назвать лицом нос, губы и глаза, выглядывавшие из бурно разросшейся лучистой бороды и пышных, свирепо взрогаченных вверх усов, казалось бы вялопрозрачным, если бы не глаза, серые, как песок, и блестящие, как чистая сталь, с взглядом смелым и сильным.
– Теперь отдай мне, – несмело сказала девочка. – Ты уже поиграл. Ты как поймал ее?
Эгль поднял голову, уронив яхту, – так неожиданно прозвучал взволнованный голосок Ассоль. Старик с минуту разглядывал ее, улыбаясь и медленно пропуская бороду в большой, жилистой горсти. Стиранное много раз ситцевое платье едва прикрывало до колен худенькие, загорелые ноги девочки. Ее темные густые волосы, забранные в кружевную косынку, сбились, касаясь плеч. Каждая черта Ассоль была выразительно легка и чиста, как полет ласточки. Темные, с оттенком грустного вопроса глаза казались несколько старше лица; его неправильный мягкий овал был овеян того рода прелестным загаром, какой присущ здоровой белизне кожи. Полураскрытый маленький рот блестел кроткой улыбкой.
– Клянусь Гриммами, Эзопом и Андерсеном, – сказал Эгль, посматривая то на девочку, то на яхту. – Это что-то особенное. Слушай-ка ты, растение! Это твоя штука?
– Да, я за ней бежала по всему ручью; я думала, что умру. Она была тут?
– У самых моих ног. Кораблекрушение причиной того, что я, в качестве берегового пирата, могу вручить тебе этот приз. Яхта, покинутая экипажем, была выброшена на песок трехвершковым валом – между моей левой пяткой и оконечностью палки. – Он стукнул тростью. – Как зовут тебя, крошка?
– Ассоль, – сказала девочка, пряча в корзину поданную Эглем игрушку.
– Хорошо, – продолжал непонятную речь старик, не сводя глаз, в глубине которых поблескивала усмешка дружелюбного расположения духа. – Мне, собственно, не надо было спрашивать твое имя. Хорошо, что оно так странно, так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины: что бы я стал делать, называйся ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности? Тем более я не желаю знать, кто ты, кто твои родители и как ты живешь. К чему нарушать очарование? Я занимался, сидя на этом камне, сравнительным изучением финских и японских сюжетов… как вдруг ручей выплеснул эту яхту, а затем появилась ты… Такая, как есть. Я, милая, поэт в душе – хоть никогда не сочинял сам. Что у тебя в корзинке?
– Лодочки, – сказала Ассоль, встряхивая корзинкой, – потом пароход да еще три таких домика с флагами. Там солдаты живут.
– Отлично. Тебя послали продать. По дороге ты занялась игрой. Ты пустила яхту поплавать, а она сбежала – ведь так?
– Ты разве видел? – с сомнением спросила Ассоль, стараясь вспомнить, не рассказала ли она это сама. – Тебе кто-то сказал? Или ты угадал?
– Я это знал. – А как же?
– Потому что я – самый главный волшебник. Ассоль смутилась: ее напряжение при этих словах Эгля переступило границу испуга. Пустынный морской берег, тишина, томительное приключение с яхтой, непонятная речь старика с сверкающими глазами, величественность его бороды и волос стали казаться девочке смешением сверхъестественного с действительностью. Сострой теперь Эгль гримасу или закричи что-нибудь – девочка помчалась бы прочь, заплакав и изнемогая от страха. Но Эгль, заметив, как широко раскрылись ее глаза, сделал крутой вольт.
– Тебе нечего бояться меня, – серьезно сказал он. – Напротив, мне хочется поговорить с тобой по душе. – Тут только он уяснил себе, что в лице девочки было так пристально отмечено его впечатлением. «Невольное ожидание прекрасного, блаженной судьбы, – решил он. – Ах, почему я не родился писателем? Какой славный сюжет».
– Ну-ка, – продолжал Эгль, стараясь закруглить оригинальное положение (склонность к мифотворчеству – следствие всегдашней работы – было сильнее, чем опасение бросить на неизвестную почву семена крупной мечты), – ну-ка, Ассоль, слушай меня внимательно. Я был в той деревне – откуда ты, должно быть, идешь, словом, в Каперне. Я люблю сказки и песни, и просидел я в деревне той целый день, стараясь услышать что-нибудь никем не слышанное. Но у вас не рассказывают сказок. У вас не поют песен. А если рассказывают и поют, то, знаешь, эти истории о хитрых мужиках и солдатах, с вечным восхвалением жульничества, эти грязные, как немытые ноги, грубые, как урчание в животе, коротенькие четверостишия с ужасным мотивом… Стой, я сбился. Я заговорю снова. Подумав, он продолжал так: – Не знаю, сколько пройдет лет, – только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. – «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?» – спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. – «Здравствуй, Ассоль! – скажет он. – Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали». Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом.
– Это все мне? – тихо спросила девочка. Ее серьезные глаза, повеселев, просияли доверием. Опасный волшебник, разумеется, не стал бы говорить так; она подошла ближе. – Может быть, он уже пришел… тот корабль?
– Не так скоро, – возразил Эгль, – сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом… Что говорить? – это будет, и кончено. Что бы ты тогда сделала?
– Я? – Она посмотрела в корзину, но, видимо, не нашла там ничего достойного служить веским вознаграждением. – Я бы его любила, – поспешно сказала она, и не совсем твердо прибавила: – если он не дерется.

Живое питание

Живое питание Арнольда Эрета

Это просто чудо, что, несмотря на неправильное питание и чрезмерное количество пищи, мы вообще еще живы.
Краткое содержание книги
Профессор Арнольд Эрет заявляет: «Наша сегодняшняя жизнь — настоящая трагедия. 99,99 % болезней, поражающих людей и животных, обусловлено питанием».
С помощью целебной бесслизистой диеты больные люди вновь станут здоровыми. Это — единственный метод исцеления, предусмотренный самой Природой.
Почти все современные продукты питания являются слизеобразующими, из-за чего в организме происходит отложение отходов процесса обмена веществ, а это, в свою очередь, является причиной развития всевозможных болезней — вплоть до рака и СПИДа. Только «живые» продовольственные продукты, такие как фрукты, овощи, салаты и орехи, не образуют слизь. Устраняя шлаки, они помогают больным людям вновь обрести здоровье.
Профессор Арнольд Эрет ясным и доступным языком описывает опыт, полученный им при лечении тысяч пациентов.
В этой книге приведены рекомендации по применению данного метода. Однако она ни в коем случае не может целиком и полностью заменить помощь опытного диетолога или врача.
Предисловие Вадима Зеланда,
автора книг-бестселлеров «Апокрифический Трансерфинг», «Живая кухня» и других
Эта книга не о том, как лечить болезни, — само собой, они исчезнут. Несмотря на присутствие слова «диета» в названии, снижение веса также целью не ставится — само собой, и вес придет в норму. Цель гораздо более амбициозна, но и достигается она путем сколь простым, столь и неординарным. Как оказалось, не поверхностные и формальные ограничения, а именно принципиальное изменение системы питания позволяет достичь такого уровня здоровья, о котором можно только мечтать.
Книга, написанная еще в начале прошлого века (при том что современные медицина и диетология ушли далеко вперед), к сегодняшнему дню не только не устарела, но приобрела еще большую актуальность и ценность. Почему? Потому что по факту медицина и диетология со своими задачами как сто лет назад не справлялись, так и сейчас не справляются. Зато сами болезни, в том числе «вновь прибывшие», совместно с проблемой избыточного веса, достигли весьма впечатляющего прогресса.
Почему-то мало кто задумывается над таким странным положением вещей: болезни человечества прогрессируют, а головокружительные успехи медицины стоят как бы особняком, в стороне от этого. Дескать, вот вам суперсовременные технологии, а вот хронические и дегенеративные заболевания, но они по своей природе не поддаются лечению, так что ничего тут не поделаешь.
Однако если разобраться, почему болезнь становится хронической? Не оттого ли, что лечатся в основном проявления симптоматики, в то время как истинная причина болезни медицину либо откровенно не интересует, либо остается для нее тайной за семью печатями? Может быть, целью медицины является вовсе не здоровье нации, а собственно сам процесс лечения?
А что такое дегенеративные заболевания? Это когда организм, опять же по неизвестным науке причинам, начинает буквально увядать, деградировать. К таким болезням относятся рак, СПИД, диабет, артрит и многие другие — все они не лечатся и ведут в самом лучшем случае к инвалидности.
Например, Всемирная организация здравоохранения объявила период с 2000 по 2010 год «Десятилетием борьбы с заболеванием костей и суставов». Такое заявление свидетельствует об очень серьезном положении дел. С чего это вдруг у современного человека, живущего в условиях комфорта, изобилия и развитых услуг здравоохранения, болят суставы и кости? Десятилетие «борьбы» прошло. Кто победил?
Вообще дегенеративные заболевания и появились-то сравнительно недавно, раньше о них никто и не знал. Рост таких заболеваний совершенно четко статистически коррелируется с появлением и развитием новых технологий приготовления пищи, таких как консервирование, рафинирование и всевозможная химическая обработка. Все это началось как раз на рубеже XIX и XX веков и послужило сигналом тревоги: что-то происходит, надо что-то делать!
Гениальность Арнольда Эрета состоит в том, что он тогда оказался первым и едва ли не единственным, кто понял, что именно происходит и что нужно делать. Выводы, к которым он пришел, достойны восхищения уже лишь потому, что для того времени они были совершенно революционны. Перечислим кратко несколько главных достижений и открытий Эрета.
1. Поставил вопрос чистоты организма в зависимость от питания.
2. Связал болезни с засорением организма.
3. Мертвая (вареная) пища блокирует механизм выведения шлаков и токсинов.
4. Болезнь — попытка организма произвести экстренное очищение.
5. Нужно не симптомы лечить, а устранять первопричину — очищать организм.
6. Мертвая пища засоряет организм и ведет к болезням.
7. Мертвая пища не столько питает, сколько держит «на игле».
8. Живая пища организм не засоряет, но очищает и питает всем необходимым.
9. Естественной пищей для живого организма может служить только живая пища.
10. Определяющим фактором, влияющим на величину жизненной силы (тонуса), является не энергетическая ценность питания, а бремя шлаков и токсинов, которое вынужден нести организм, отягощенный неестественной для его природы мертвой пищей.

Главное открытие Арнольда Эрета состоит в том, что мертвая пища (а синтетическая в особенности) вызывает зависимость сродни наркотической. Чем больше шлаков и токсинов накапливается в организме человека, тем больше пищи ему приходится поглощать, дабы прекратить процесс выведения чужеродных веществ, или, другими словами, остановить абстиненцию — ломку. Фактически все население Земли состоит из закоренелых пищеголиков. Люди не столько голодны, сколько привязаны к своей пище зависимостью еще более цепкой, чем дает табак или алкоголь. Ну а то, что вызывает наркотическую зависимость, как известно, всегда и неизбежно ведет к болезням.
Собственно, вареная (мертвая) пища не оказывала столь мощного губительного воздействия на организм человека до тех пор, пока в течение многих столетий оставалась натуральной. Все-таки резервы человеческого организма на удивление огромны. Однако с появлением и развитием техногенных способов обработки пищи ситуация с каждым годом стала все больше усугубляться.
Если первые из известных дегенеративных болезней стали появляться сразу после того, как пшеницу и рис начали очищать от оболочки, то последние (но не последние вообще, конечно) — аллергия, бесплодие, депрессия, ожирение — вступили в расцвет сейчас, когда пища из натуральной превратилась в полном смысле этого слова в синтетическую.
Что будет дальше, никто не знает. Никто, например, не знает, какие сюрпризы от широкого внедрения ГМО нас ожидают в самом недалеком будущем, если уже сейчас это привело к повсеместному росту бесплодия, а также исчезновению насекомых, которые занимаются опылением. Как же был прав академик Т.Д. Лысенко, когда возглавил кампанию по отрицанию и запрету генетических исследований! Какими бы ни были сопутствующие издержки этой кампании, сама идея была справедливой и мудрой — не лезь в лабораторию Природы, коли ничего гам не смыслишь.
Человек, вообразив себя царем природы, развернул самонадеянную и деструктивную возню по переделке уникальной биосферы, создававшейся в течение миллионов лет. Это действительно похоже на то, как если бы пустить обезьяну в химическую лабораторию. И что бы эта обезьяна там ни вытворяла, хоть с научных, хоть со сверхнаучных позиций и побуждений, обернется катастрофой.
Практически все молодые люди сейчас испытывают массу проблем со здоровьем, чего с предыдущими поколениями не наблюдалось. Наши дети, вскормленные супермаркетной синтетикой, проживут меньше нас. Раньше была обратная тенденция. А теперь впервые дети проживут меньше, чем их родители. А смогут ли они сами иметь детей? Большой вопрос. Понимаете, что происходит?
Что интересно, большинство ученых и медиков не понимали это как во времена Эрета, когда болезни было принято лечить ртутью, а консервы есть лишь потому, что это было модно, так и в наше время, когда лечат антибиотиками, а синтетические консервы, в том числе детские, безо всякого стеснения рекламируют как «натуральный продукт». Именно поэтому книга Эрета сегодня актуальна как никогда.
Возможно, далеко не все в этой книге бесспорно. Ведь написана она была в начале прошлого века! Можно сколько угодно теоретизировать на тему, что там правильно, «по науке», а что нет. Однако реальные, практические результаты, которые дает та или иная теория, уже не оспоришь. Важен сам факт: Арнольд Эрет своей методикой исцелил тысячи людей, которых тогдашняя официальная медицина признала неизлечимыми.
А если учесть тот факт, что современным больным также едва ли стоит рассчитывать на современную медицину, то остается признать, что спасение утопающих, как всегда, дело рук самих утопающих. И книга Эрета, здесь и сейчас, как чудесный спасательный круг. Она дает реальную надежду на исцеление тем, для кого хождение по больницам и аптекам только еще больше истощило жизненные и материальные ресурсы. Людям же, считающим себя вполне здоровыми, она даст понятие о таком здоровье, какого они еще никогда не испытывали. А здравомыслящим докторам с прогрессивными взглядами (и такие, конечно же, есть) книга, несомненно, послужит богатым источником идей для реально успешной практики.
Вадим Зеланд
1. ОБЩИЕ ПРИНЦИПЫ
Любая болезнь, под каким бы названием она ни была известна медицинской науке, представляет собой засорение трубчатой системы человеческого тела. Таким образом, любой болезненный симптом — это признак местного засорения, вызванного скоплением в данном месте слизи. Традиционные места ее скопления — язык, желудок и в особенности весь пищеварительный тракт. Скопление слизи в пищеварительном тракте является истинной причиной запоров. В кишечнике среднестатистического человека содержится около 5 килограммов не выведенных из организма каловых масс, которые отравляют систему кровообращения и организм в целом. Вдумайтесь в это!
У каждого больного человека организм в той или иной степени засорен слизью. Эта слизь образуется из непереваренных, не выведенных из организма частиц пищи, которые накапливаются с детства. Подробную информацию на этот счет вы найдете в моей книге «От болезни к здоровью посредством голодания».
Разработанный мною на основе моей теории слизи метод исцеления с помощью бесслизистой диеты не раз доказывал свою состоятельность и демонстрировал эффективность в качестве средства лечения всех типов болезней. Благодаря его систематическому применению были спасены тысячи пациентов, объявленных неизлечимыми.
Бесслизистая диета включает в себя все виды фруктов, овощи, не содержащие крахмала, и вареные или сырые зеленые листовые овощи. Вышеупомянутый метод представляет собой сочетание отдельных, хорошо продуманных длительных или краткосрочных периодов голодания с постепенно изменяемым рационом питания, состоящим из продуктов, не способствующих образованию слизи. Одно лишь подобное питание способно исцелить большинство болезней без всякого голодания, хотя такое лечение длится дольше. Суть самого метода излагается в последующих главах.
Однако, чтобы узнать, каким образом следует применять метод и какое воздействие он оказывает на организм, необходимо освободиться от медицинских заблуждений, которые отчасти распространились даже на природные методы лечения. Другими словами, я должен рассказать вам о Новой Физиологии — теории функционирования организма, свободной от медицинских ошибок; о новом методе диагностики; о заблуждениях относительно обмена веществ и питания на основе продуктов, содержащих белки; о кровообращении и составе крови. И не в последнюю очередь вы должны понять:
Что такое жизненная сила?
Для медицинской науки человеческий организм, особенно в состоянии болезни, все еще представляет собой тайну. Каждая новая болезнь, открытая врачами, оказывается для них очередной загадкой. Нет таких слов, которыми можно было бы выразить, как далеки они от истины! В методике природной терапии постоянно употребляется выражение «жизненная сила», но ни врачи, ни специалисты по природной терапии не могут объяснить, что же это в действительности такое.
Необходимо не только избавиться от бытующих заблуждений, но и установить новую, простую и доступную пониманию истину. Эти простота и ясность лежат в основе моего успеха. Моя теория содержит истину. Кстати, то, что нельзя объяснить простыми словами, не может быть истинным.
Вы поймете, насколько неразумно полагать, будто определенную болезнь можно вылечить с помощью здоровой диеты, «специального меню» или длительных периодов голодания без соответствующих знаний, опыта и специальной корректировки для каждого конкретного случая.
Голодание как метод исцеления любой болезни, как непререкаемый закон Природы известно на протяжении сотен лет, и то же самое относится к бесслизистой диете. Еще в первой книге Пятикнижия «Бытие» говорится о «плодах и травах» (т. е. зеленых листьях). Но почему тогда мы не знаем о массовом употреблении этих продуктов и соответствующем целебном эффекте? Дело в том, что они никогда не употреблялись планомерно и в соответствии с конкретным состоянием больного. Обычный человек не имеет ни малейшего понятия о том, с какими интервалами должны осуществляться процессы выведения из организма чужеродных веществ, каким образом и как часто должен меняться рацион питания, что нужно для очищения организма от ужасного количества нечистот, которые накапливаются в нем на протяжении всей жизни.
Болезнь — это попытка организма избавиться от отходов, слизи и токсинов, и моя система помогает природе самым совершенным и естественным образом. Лечить нужно не болезнь, а тело. Его следует очищать, освобождать от шлаков и прочих чужеродных веществ, от слизи и токсинов, которые накапливаются с самого детства. Здоровье нельзя купить в бутылке. Невозможно вылечиться, подвергнув организм очищению в течение нескольких дней. Необходимо компенсировать ущерб, который вы ему причинили на протяжении своей жизни.
Мой метод — это не употребление целебного средства, это обновление, это тщательная «генеральная уборка» организма, это совершенствование здоровья до уровня, какого вы никогда не знали прежде.
Помните: постоянное загрязнение организма является первопричиной всех болезней, которые лишают его жизненной силы и приносят ему страдания.
Эта первопричина кроется в вашем толстом кишечнике, который наверняка не опорожнялся должным образом с момента рождения. Никто из ныне живущих на Земле людей не имеет идеально чистый организм и совершенно чистую кровь. То, что современная наука называет «нормальным здоровьем», в действительности является патологическим состоянием.
Резюме. Человеческий организм представляет собой эластичную систему труб. Современная пища никогда не переваривается до конца, и образующиеся в результате отходы не выводятся из организма полностью. Система труб постепенно засоряется, особенно в месте конкретного болезненного симптома и в пищеварительном тракте. В этом кроется причина всех болезней. Растворять этот мусор, выводить его из организма и эффективно контролировать этот процесс можно только с помощью метода исцеления с помощью бесслизистой диеты.
2. ПРИЧИНЫ ВСЕХ ЗАБОЛЕВАНИЙ БОЛЬШЕ НЕ ТАЙНА
В первой главе вы узнали, что в действительности представляет собой болезнь. Наряду со слизью в организме присутствуют другие чужеродные вещества, такие как мочевая кислота, токсины и, главное, компоненты лекарств, если таковые употребляются. За свою многолетнюю практику я выяснил, что лекарства никогда не выводятся из организма полностью и, в отличие от остатков продуктов питания, сохраняются в нем десятилетиями. Я наблюдал сотни случаев, когда лекарства, употреблявшиеся в течение 10, 20, 30 и даже 40 лет, выводились из организма вместе со слизью в результате использования данного метода исцеления. Этот факт имеет основополагающее значение — особенно для практикующего целителя. Когда химические токсины растворяются и вновь поступают в кровоток, чтобы быть выведенными из организма через почки, это вызывает сильное сердцебиение и другие неприятные ощущения.
Неосведомленный человек приходит в замешательство и, как правило, обращается к врачу, который ставит диагноз «Сердечное заболевание» и усматривает причину не в лекарстве, которое он же сам и прописал 10 лет назад, а в «недостаточном питании».
В организме обычного человека, считающегося здоровым, содержатся отложения остатков пищи и лекарств.

Наедине с собой
Автор этой книги – историк по образованию, журналист по профессии. Свою профессиональную жизнь Галина Борисовна начинала в «Литературной газете», где печатались ее первые репортажи, статьи, очерки.
Человек и становление его духовного мира, парадоксы нашей психики, эмоциональное осмысление того нового, что несет с собой научно-техническая революция, нравственные аспекты науки – вот круг вопросов, волнующих молодого литератора.

Башкирова Г. Б.
Наедине с собой. Издание второе.
М., «Молодая гвардия», 1975.
Художник Ю. Аратовский

Что мы знаем о себе, о секретах собственной психики? До конца ли мы реализуем возможности, отпущенные нам природой?
Можем ли мы научиться прогнозировать свое поведение в горе и в радости? А в катастрофе, в аварии, наконец, просто на экзамене? А что нам известно о том, как формировался в веках психический склад личности? 0 том, что такое стресс и как изучают его психологи?
О поисках и надеждах, удачах и сомнениях молодых советских психологов, о прошлом и будущем науки о человеке рассказывает эта книга.
От автора
«Если бы на небе исчезли звезды, интересно, какой бы стала психология людей?» – спросил один писатель. И сам себе ответил: «Наверное, немного другой».
Звезды сопутствовали человеку на протяжении всей его жизни. Без них странно, без них страшно. Без них мы в самом деле стали бы в чем-то другими. А может быть, уже стали? Из жизни жителя большого города звезды исчезли с появлением уличного освещения. Встречи с ними случайны и пугающи. Чем отличается психология бухгалтера от психологии геолога, и какую роль в этом играют звезды?
Ну а если исчезнут не звезды, а ставшие для нас столь же привычными телефон, железные дороги, самолет?
Мы живем в мире, где все время что-то меняется, где, вытесняя привычное, все время рождается новое – новые виды транспорта, новые способы коммуникаций. Как это происходит в психике человека: встреча с новым, прощание со старым? Мы же не просто утилитарно используем достижения научно-технической революции: мы живем и работаем в этом непрестанно меняющемся мире.
…Человеку трудно успевать осмысливать перемены, которые несет с собой научно-технический прогресс. Попробуй осмысли! Приблизительно раз в десять лет век, в котором мы живем, меняет свое название: век радиоэлектроники, век кибернетики, век атомной энергии, век биологии, век освоения космоса. Название века как бы предупреждает: именно здесь происходит сейчас самое значительное, именно сюда следует направить молодые и энергичные силы.
Наука неутомимо разгадывает тайны. Раскрываясь, тайны начинают нам служить, приносят комфорт, но почему-то не сообщают ощущения всемогущества. Наоборот, лишний раз убеждают: об окружающем нас мире мы успели узнать гораздо больше, чем о самих себе, – ощущение, пришедшее к человечеству только в XX веке. (Может быть, за одно это стоит быть благодарным науке.)
Это XX век со всей ясностью обнаружил, что мир человеческой души не напоминает собой часовой механизм. Это XX век отказался от детерминизма в толковании человеческих поступков. Люди с удивлением узнали о себе множество вещей, непонятных рациональному сознанию XIX века. Из огня XX века люди вынесли алогичное, казалось бы, убеждение, что огонь не всесилен, что есть идеи, побеждающие смерть.
…Мы так любим охотиться за тайнами: частицы, античастицы, разбегающиеся галактики, дрейфующие материки…
Главную тайну мы задеваем плечом, когда садимся утром в автобус.

Глава первая. Нам нужен коммутатор

Львов – запад, малый круг

Каждое утро ровно в восемь Лев Сергеевич заводил одну и ту же пластинку. Раз, другой, третий, на полную мощность радиолы «Эстония». Мужественный баритон перекрывал шум соседнего кузнечного цеха и гудки проходящих тепловозов. А мы опали, делали вид, что опали. Тогда Лев Сергеевич выключал музыку и деликатно стучал по очереди в каждую дверь. В ответ недовольно поскрипывали полки. И все-таки без четверти девять мы были в салоне, уже умытые, еще голодные, но в белых халатах.
Без десяти девять приходил первый машинист. Без пяти – второй. Один сразу попадал в руки лаборантки Люды. Она уводила его на «бегущую ленту», прилаживала на руках и ногах электроды, подставляла скамеечку. Второго машиниста усаживали в моем купе. Там стояли два письменных стола, магнитофон и жестяные «эмоциональные» таблицы. Таблицы были прикрыты аккуратными занавесочками. В моем купе шли эксперименты на эмоциональную устойчивость.
В десять приходил первый диспетчер. Он сидел в салоне и играл в игру «Пять».
Кончалось все это поздно. Последний испытуемый уходил в десять часов вечера. И тогда становилось совсем тихо. Остро пахло мазутом, остывающим металлом, рельсами. Пахло дорогой. И еще борщом с фасолью: проводник Алексей Ефимыч варил его каждый день.
Вот уже неделю вагон стоял в депо Львов – Запад возле малого поворотного круга, куда сходятся рельсы из разных цехов. Локомотив приходит на круг, а потом его поворачивают и загоняют на ремонт куда нужно.
В депо душно, но под солнцем было бы еще хуже; зато здесь рядом буфет, душ и все необходимое. Вагон наш красивый, брусничного цвета, и по бруснике золотом буквы: «Вагон-лаборатория, ВНИИЖГ».
Но почему вдруг вагон? Почему не тихая жизнь, как во всех психологических лабораториях?

* * *

Мы въезжали прямо в солнце. Только что был Чоп и замок на горе возле Мукачева, а в замке том не музей, не отель, а школа юных механизаторов. В этот предзакатный час в глубине огромного двора, где во времена былые укрывалось все население города, сидит с самодельным мольбертом мальчик (вчера он там был, и позавчера, и показывал мне свои работы), сидит и рисует эти, такие жестко-суровые отсюда, из окна локомотива, стены, эту пустынность. Замок промелькнул и исчез. И снова поплыло ухоженное, обжитое Закарпатье.
Только что все это было. А сейчас лицо у машиниста такое, как будто он и есть электровоз, как будто он один тащит на себе в гору все четырнадцать вагонов. Вверх, вверх к перевалу взбирается состав, а тут еще встречный ветер, и лишь недавно прошел ливень, и на лбу у Георгия Георгиевича испарина, и он совсем не шутит и не объясняет мне ничего. И вот уже нас подцепили к тепловозу (одному локомотиву не справиться с такой высотой), и дым разъедает глаза.
Внезапная темнота знаменитых карпатских тоннелей, и вот «Слушайте, сейчас будет толчок!» – и мы уже падаем вниз, и сердце тоже падает, и Георгий Георгиевич с помощником Игорем улыбаются, глядя на мою растерянную физиономию: «А ну-ка посмотрим, какая погода по эту сторону Карпат», – и ручьи, которые текли нам навстречу, уже бегут прочь, вниз, и совсем другие цветы, и совсем другие деревья, и дикие голуби, горлинки, взлетают из-под колес.
«Вот здесь, нет, нет, на том склоне, зимой живут олени. Почему? Да волков они боятся, жмутся к человеку, к дороге». И ржавые поля, маки цветут.
А солнце все ниже. «Нет, на закате не хочется спать, а вот когда солнце всходит и вокруг мягкий такой, знаете, свет, рельсы сливаются, вот тогда – хоть плачь! – клонит ко сну».

Скорый поезд стремительно спускается в долину, и столь же стремительно меняются краски вокруг: из сплошного окна локомотива видно все так, как никогда не дано увидеть простому человеку, если он не машинист. Но ему не дано увидеть другое: кусок грохочущей цивилизации на фоне карпатских идиллии.
Каждые полторы минуты – резкий высокий сиг- нал-предупреждение: «Не спи, не спи!» («Похоже на бандитский посвист, правда? Как ни привык, а ночью все равно вздрагиваю, словно кто-то с ножом из-за угла».) Если машинист через семь секунд не нажмет на ручку сигнала, значит, заснул, срабатывает автостоп. И все время длинные предупреждающие гудки: дорога вьется меж гор, сплошные повороты.
И все время шипит телефон: говорят дежурные по станциям, чаще всего одну и ту же фразу: «Пропускаю с ходу по главному пути». Конечно, стараются с ходу и по главному – ведь мы экспресс: рейс от Чопа до Москвы расписан по минутам. Беспристрастный скоростемер не просто показывает скорость, он все пишет: на каком участке какая скорость, где завышена, где понижена, где задержка, где ошибка, и после каждого рейса – разбор по скоростемеру. А еще по телефону говорят с нами машинисты проходящих поездов: «Десятка! У вас все в порядке!» – «У вас тоже». – «Привет!» – «Привет!»
Каждый раз надо встать, чтобы взять трубку телефона, сорок раз – сорок – в час подняться и нажать на свисток, надо еще бессчетное количество раз высунуться из окна (в любую погоду, в дождь, в метель) и оглядеть состав на повороте: не потерял ли вагоны, посмотреть, прошел ли границу станции, надо сползти по сиденью вниз, чтобы левой ногой нажать на рычаги управления. И еще надо не меньше ста раз в рейс поднять руку: «Не сплю и приветствую» – в ответ на такой же жест стрелочников, дежурных по станциям, машинистов – всех, кто встречает, помогает и прокладывает тебе путь. Этот знак – знак бдительности – ввели психологи Львовской дороги. Больше он нигде не принят, а жаль: в нем столько человечности. Этот знак – символ принадлежности к тому миру, где все равны, где все усилия – и стрелочника с глухого полустанка, и классного машиниста-скоростника – важны и равноправны, где все подчинено одному: быстроте и безопасности движения.
Но разговоры, свистки, гудки – все это не главное, это только дополнительная информация типа: «Да, ты прав». Главное не это. Главное – дорога. Дорога – собеседник, партнер, с дорогой идет бесконечный, безмолвный диалог, где нет ни одного лишнего слова, ни одного сигнала, на который не надо было бы мгновенно ответить так или иначе. На дороге каждую третью минуту знак о том, каков будет следующий, каждую десятую – знак чрезвычайной важности, от которого зависит жизнь твоя и всех, кого везешь.
«Знаете, когда такой состав, как сейчас, скорый, по 24 человека в вагоне, помножьте на четырнадцать, глупо, конечно, какой тут может быть счет: все одно – жизнь, но все-таки легче на душе. А если пассажирский, да местный, да битком, да на каждой остановке стоим, и все под колеса кидаются, вот тогда – да! Приезжаешь домой, все газеты прочтешь, которые пропустил, когда в рейсе был, все карикатуры в журналах посмотришь, а сна нет».
– Георгий Георгиевич, а не надоело?
– Мне? Нет. Ездить хорошо.
– Что хорошего? И днем, и ночью, и семью не видите, и праздников нет.
– Правильно вы все говорите. Все вам уже рассказали. Вот и Игорь, мой помощник, тоже уходить хочет. Да, Игорь? «Я, – говорит, – молодой, я, -: говорит, – из-за дороги жизни не вижу». Дорога, конечно, отнимает много, что уж тут скрывать. Но, понимаете, это, конечно, не для всякого – она дает тоже.
– Что дает? Перемены. Все меняется. И вокруг все меняется, и у нас все меняется: паровозы, тепловозы, теперь вот электровоз.

* * *

– Лев Сергеевич, Георгий Георгиевич Поваров у вас в списках есть?
– Машинист или диспетчер?
– Машинист, я с ним из Чопа возвращалась.
– Ну и как он, этот Поваров?
– Хорошо!
– Надо будет вызвать, посмотрим еще.
– Нет, лучше не надо. Жалко его.
– А нас вам не жалко?
Конечно, мне их жалко, Льва Сергеевича и его помощников. Длительный психологический эксперимент – это тяжкое дело, тяжкое и для испытуемых, и для экспериментаторов. Это четыре-пять часов напряженной работы. Взмыленный машинист уходит после опыта домой отдыхать. В вагон точно по расписанию приходит следующий.
Все как будто просто. В темном купе стоит аппарат «Бегущая лента». Движется прикрепленная на двух валиках лента, а на ней прямоугольники и квадраты, дорога уходит вверх, лента бежит вниз, а по бокам с двух сторон нечто вроде насыпи. Машинист считает квадраты и нажимает на кнопку при появлении каждого десятого. Этот десятый появляется раз в три минуты, как знак на дороге. А еще в начале «дороги», откуда выныривают квадраты, так похожие на прямоугольники (поди тут не ошибись!), беспорядочно вспыхивают сигналы: зеленые, желтые, а после желтого обязательно через какой-то неопределенный срок – красный. И вот когда будет красный (красный, а не желтый предупреждающий), надо как можно скорей нажать на кнопку правой рукой. Красный мелькает тоже как серьезный знак на дороге раз в десять минут. Вот и все.
Но надо сидеть и считать. И не отвлекаться. И не заснуть. А лента движется так монотонно, и шум, чуть похожий на шум мотора, как шорох листьев, и темнота еще, и мысли всякие, а потом и мыслей нет – сплошное мелькание. Так был сигнал или не был?..
Похожа ли «Бегущая лента» на дорогу? Это не имитация. Это модель. Модель – значит, на ней можно испытывать каждого. Можно сидеть у «Бегущей ленты», считать, старательно нажимать на кнопки. Для этого не нужно быть машинистом. Но чтобы не сбиться ни разу, надо быть машинистом. Даже диспетчеры, железные, натренированные люди, привыкшие к напряженнейшим ситуациям, и те «работают» на ленте хуже машинистов. Значит, установка удачна, раз она выявляет особые, только одной профессии свойственные психические качества.
А в салоне во время опыта идет запись на электроэнцефалографе сразу по трем каналам. Пульс на руке. Кожно-галъванический рефлекс: влажность кожи меняется у всех по-разному, когда человек реагирует на сигнал. И наконец, биопотенциал: напряжение мышцы на правой руке, которая работает, когда палец нажимает на кнопку.
Зачем все это? Зачем эти черточки пульса – шире, уже? «Смотрите, как нервничает, а с виду спокойный.
Ну вот, выровнялся, адаптировался». Зачем плавные, мягкие, вздымающиеся вдруг волны, изобличающие беспокойство кожи, и готические зубцы биопотенциалов?
Это плата организма за один-единственный сигнал. От него ничего не зависит: ни жизнь, ни работа, но человек платит. Так он устроен. Платит без конца.
Каждый платит по-разному. У одного после желтого сигнала в ожидании красного начинается «энцефалографическая» буря, другой только слегка волнуется. И при этом оба сигнал не пропускают. Вот почему испытуемый может ни разу не сбиться и тем не менее вызвать самые серьезные опасения у психологов: если он платит так дорого только за ожидание или, как говорят психологи, за готовность в условиях опыта, то что же с ним случится в дороге?

***

«Бегущей ленте» много-много лет. На заре века придумал ее известный немецкий психолог Гуго Мюнстер- берг. Одним из первых заинтересовался он вопросами психологии труда: на ленте исследовали вагоновожатых. Без энцефалографов, разумеется, и без новейших методов математической обработки результатов; смотрели на глазок: у кого получается, у кого нет.
Непонятно было, в каком направлении вести эксперимент, но ясно было одно: на дорогах гибнут люди из-за ошибок машинистов. Почему они ошибаются? Какими особыми психическими свойствами должен обладать человек, чтобы ошибаться меньше, чем ошибаются в среднем обыкновенные люди? Очевидно, выражаясь профессиональным языком, повышенной скоростью реакции, способностью выдерживать длительные монотонные воздействия, готовностью в любой момент к экстренному действию, умением быстро сопоставить десятки разнородных сведений…
Книги Гуго Мюнстерберга стоят у меня на полке… Пожелтевшая плохая бумага, издания 20-х годов. Его труды недаром так оперативно переводились в молодой Советской республике. В 20-е годы советские психологи вели широкие исследования в области психологии труда. Изучались психологические особенности профессий, составлялись «профессиограммы», «розы профессий» – перечень качеств, необходимых для той или иной деятельности.
Это были поразительные годы, вошедшие в историю не только отечественной, но и мировой психологической науки, годы, полные высокого бескорыстия, романтической увлеченности, отчаянной, почти болезненной жажды стать необходимыми, полезными, стремления приспособить высокую науку к нуждам разоренной, нищей, отсталой страны, дерзнувшей строить новое общество. В стране, которая только-только становилась на ноги, психологи пытались помочь производству.
Несколько лет назад вышли два тома статей по психологии труда – сборники работ, затерянных в старых журналах, в личных архивах, в трудах конференций. Это два небольших томика, где психологическая характеристика профессии шофера соседствует с анализом работы сталевара, и тут же статья, как рационально работать землекопам.

* * *

Сорок лет прошло с той поры. Научные выводы в этих старых отчетах кажутся сегодня наивными и беспомощными. Но на всем печать времени. И поход психологов в профессии (чтобы дать рекомендации, ученые считали необходимым испытать все на себе), и грандиозность замыслов: попытки конструировать новые профессии, широкие связи со смежными, как бы мы теперь сказали, науками – медициной, биологией, и пристальный интерес к личности, к возможностям ее самовыражения в главном – в труде.
Разные периоды прошла с тех пор производственная психология. Одно время казалось, что психолог на производстве не так уж нужен. Каждый день возвещал о новых победах техники. Советы психологов, как поворачивать лопату, когда копаешь землю, могли вызвать только улыбку: появились мощные экскаваторы. «Розы профессий» увяли, исчезли сами профессии, в изучение которых вложили столько сил, надежд и замыслов первые поколения советских психологов.
Но, странное дело, надежность техники возрастала, производство автоматизировалось, а человек… Человек становился грозной проблемой. «Человеческий фактор» заявил о себе совсем по-новому. Не о повышении производительности труда только, как в 30-е годы, шла речь – о зависимости наиавтоматизированнейшей техники от человека.
Те же проблемы пришли на транспорт. Резко возросла безопасность движения. Резко повысились скорости. Но то, что волновало первых психологов еще в начале века, то, над чем бились советские психотехники… Видоизменившись, проблемы эти приобрели еще большую остроту.
Кажется, предусмотрено почти все; почти все мыслимое и немыслимое сделано, чтобы движение стало безопасным. В современном локомотиве около восьми тысяч деталей. Перед рейсом его осматривают, обстукивают, готовят не меньше десяти человек, целые цехи заняты профилактикой. Сложность техники такова, что почти все машинисты-скоростники – инженеры, иначе ездить нельзя. Все предусмотрено. Нельзя предусмотреть только одного – самого человека, его реакцию на опасность.

Морской волчонок

Глава I
МОИ ЮНЫЕ СЛУШАТЕЛИ
Меня зовут Филиппом Форстером. Я уже старик.
Живу я в глухой деревушке, на морском берегу, в глубине большой бухты. Я назвал нашу деревушку глухой — она и есть глухая, хотя претендует на звание морского порта. Есть у нас гранитный мол, около которого всегда можно найти один-два парусника, шхуну, иногда бриг. Большие корабли к нам не заходят. Но зато у нас много рыбачьих лодок. Одни лежат на песке, другие плавают в бухте. Легко догадаться, что жители деревушки промышляют рыбной ловлей.

В этой деревушке я родился и здесь хотел бы умереть.
Несмотря на это, соседи очень мало меня знают. Они зовут меня капитаном Форстером или попросту капитаном, считая, что я единственный моряк в околотке.
Строго говоря, я недостоин такого звания. Я никогда не служил в военном флоте. Я был водителем торгового судна, то есть шкипером. Но из вежливости соседи зовут меня капитаном.
Знают, что я живу в славном домике в полумиле от поселка, на берегу моря; знают, что я один и что старая служанка ведает моим хозяйством. Каждый день я прохожу по деревне с подзорной трубой под мышкой, выхожу на мол, внимательно осматриваю море и возвращаюсь домой или гуляю часа два вдоль берега. Вот и все, что мои сограждане знают обо мне, о моих привычках и обо всей моей жизни.
Они убеждены, что я когда-то был великим путешественником. Знают, что у меня много книг и что я постоянно читаю, потому и думают, что я очень учен.
На самом деле я много путешествовал и читал, но простодушные соседи ошибаются насчет моей учености. В молодости я не имел возможности получить образование, и все, что я знаю, я усвоил самоучкой, урывками, в продолжение бурной жизни.
Я сказал, что соседи мало знают обо мне, и это должно казаться странным. Но это легко объяснить: двенадцатилетним мальчиком я ушел из дому и в течение сорока лет меня не было в родных местах.
Трудно рассчитывать, что тебя вспомнят после сорокалетнего отсутствия, — и, действительно, меня забыли. С трудом вспоминали даже моих родителей. Оба они умерли еще до того, как я ушел из дому. Кроме того, отец мой, профессиональный моряк, редко бывал дома, и я его почти не помню. Единственное, что я запомнил о нем, — это весть о том, что он утонул вместе с судном и командой. Мать пережила его не надолго. Прошло много лет, и память о родителях почти заглохла. Вот почему я стал чужестранцем у себя на родине.
Но не думайте, что я избегаю людей и что у меня нет знакомых. Хотя я и бросил жизнь на море и вернулся домой, чтоб провести остаток дней на покое, тем не менее я не угрюмый человек. Наоборот, я очень люблю встречаться с людьми. И, несмотря на свою старость, я люблю общество молодежи, особенно мальчиков. Смело могу сказать, что со всеми мальчиками деревушки я в хороших отношениях. Часами я помогаю им запускать змея и спускать корабли на воду — при этом вспоминаю, как много удовольствия я получал от всего этого в детстве.

Играя со мной, вряд ли они догадываются, что добрый старик, так охотно забавляющийся с ними, провел большую часть жизни в грозных приключениях, среди головокружительных опасностей.
Правда, кое-кто в деревне знает отдельные эпизоды моей жизни, которые я сам рассказывал. Я никогда не избегаю слушателей, и в нашем глухом поселке у меня нашлась благодарная аудитория — школьники. Около поселка находится школа, которая носит громкое название «учебного заведения для юных джентльменов», — вот откуда взялись мои лучшие слушатели.
Мы не раз встречались с этими ребятами на берегу, и по моему обветренному, «просоленному» виду они сразу поняли, что я могу рассказать им многое о морских приключениях. Мы встречались часто, почти ежедневно, вскоре подружились, и по их просьбе я рассказал им отдельные случаи из своей жизни. Часто меня видели на берегу сидящим на траве и окруженным толпой мальчишек с раскрытыми ртами и горящими глазами. Последнее без слов говорило о том интересе, который они испытывали к моим рассказам.
Не стыжусь сказать, что я сам находил большое удовольствие в этих рассказах, как все старые моряки и военные, которые, вспоминая, сражаются сызнова в давно минувших битвах.
Однажды, немного ранее обычного часа, я увидел моих слушателей несколько озабоченными. Старший держал в руке сложенный листок бумаги, на котором, по-видимому, было что-то написано.
Они подошли и, не говоря ни слова, вручили мне этот листок. Я развернул его и прочел следующую просьбу, подписанную всеми присутствовавшими:
Дорогой капитан!
Сегодня мы свободны целый день. Мы думали, как бы провести его получше, и решили просить Вас рассказать нам какую-нибудь интересную и поучительную историю. Мы хотели бы услышать что-нибудь захватывающее. Выберите то, что Вам самому больше всего нравится, а мы обещаем слушать внимательно. Сделайте это для нас, дорогой капитан, и мы всегда будем Вам благодарны.
Я не мог ответить отказом на такую вежливую просьбу и решил рассказать им о своем детстве и о первом путешествии по морю, которое произошло в довольно странной обстановке. Я назвал его «Путешествием во мраке».
Мы уселись на прибрежной гальке, и, поглядев на широкий морской простор, я начал рассказ.
Глава II
СПАСЕННЫЙ ЛЕБЕДЕМ
С самого раннего детства я инстинктивно любил воду. Мне бы следовало родиться уткой или ньюфаундлендом 1. Отец мой был моряком, дед и прадед также; должно быть, от них я унаследовал это влечение. Так или иначе, вода была для меня родной стихией. Еще крохотным ребенком меня с трудом отгоняли от луж и прудов. Первое приключение в моей жизни произошло на пруде. Правда, оно не было таким страшным, как те приключения, которые мне пришлось испытать впоследствии, — оно было скорее смешным, но я расскажу его вам, чтоб показать свою страсть к воде. Я был еще маленьким мальчиком, но это происшествие было как бы предзнаменованием будущих приключений.
Я был в том возрасте, когда дети уже разгуливают без взрослых и спускают на воду бумажные кораблики. Я уже умел мастерить их, выдергивая для этого страницы из старых книг или похищая старые газеты, и пускал их плавать через большую лужу, которая заменяла мне океан. Но мне быстро надоели бумажные кораблики. Скопив за шесть месяцев достаточно денег, я купил у старого рыбака полностью оснащенный игрушечный парусник, который он смастерил на досуге.
Мой парусник имел в длину всего пятнадцать сантиметров, в ширину — восемь, а тоннаж его не превышал двухсот пятидесяти граммов. «Утлое суденышко», — скажете вы, но мне оно представлялось ничем не хуже большого трехпалубного корабля.
Мой парусник был слишком велик для лужи, где купались утки, и я начал искать место, где он мог бы по-настоящему показать свои морские качества. Скоро я нашел довольно большой пруд, который назвал озером. Вода в нем была прозрачна, как кристалл, и тихий ветерок, вроде морского бриза, рябил ее поверхность. Этого ветра было совершенно достаточно для того, чтоб надувать паруса моего кораблика, который легко пересекал пруд. Мне надо было только добежать до другого берега, чтобы встретить его там.
Много раз мы с ним состязались в скорости с переменным успехом, в зависимости оттого, был ли ветер попутным или, наоборот, дул навстречу кораблю.
По этому маленькому озеру плавали стая лебедей, — точнее, шесть лебедей — и другие довольно редкие водяные птицы. Дети любили их кормить и обычно приносили с собой куски хлеба. Я также приходил на озеро с набитыми карманами. Лебеди скоро привыкли к нам и так осмелели, что подплывали к берегу и хватали корм прямо из рук.
Но у нас был еще один забавный способ кормежки. Берег пруда в одном месте образовывал нечто вроде насыпи высотой метра в полтора. Здесь пруд был поглубже, а берег покруче, так что лебеди могли здесь подняться на берег только с помощью крыльев.
Сюда мы и заманивали лебедей. Мы натыкали кусок хлеба на расщепленный кончик длинного прута и, поднимая его высоко над головами лебедей, забавлялись, глядя, как они вытягивали длинные шеи, подпрыгивали на воде и тотчас же грузно падали обратно, как собаки при виде лакомого куска.
Однажды я пришел к пруду, по обыкновению неся с собой свой кораблик. Было еще рано, никого из моих товарищей не было. Я спустил кораблик на воду и направился к другому берегу, чтоб встретить его.
Ветра почти не было, и парусник двигался медленно. Спешить было нечего, и я бродил по берегу. Выходя из дому, я не забыл о лебедях. Мои любимцы заставляли меня пускаться на небольшие кражи, так как куски хлеба, которыми были набиты мои карманы, я добывал из буфета.

Выйдя на высокий берег, я поманил лебедей. Все шестеро, надменно выгнув шею и слегка приподняв крылья, плавно заскользили по направлению ко мне. С вытянутыми клювами и горящими глазами они следили за моими движениями. Я достал ветку, расщепил ее на конце, приладил хлеб и начал кормить их.
Мои карманы были уже почти пусты, как вдруг кусок дерна, на котором я стоял, обвалился под моими ногами, и я рухнул в воду.
Я шлепнулся с шумом, как большой камень. Я не умел плавать и, должно быть, как камень, опустился бы на дно, если б не лебеди.
Из инстинкта самосохранения, свойственного каждому живому существу, я начал размахивать руками, стараясь схватиться за что-нибудь. Утопающие хватаются за соломинку, но вскоре в моих руках оказалось нечто лучшее, чем соломинка, — это была нога самого большого и сильного из лебедей, и я держался за нее изо всех сил.
Во время падения в уши мои набралась вода, и я плохо соображал, что делаю. Я слышал только плеск и крики шарахающихся лебедей. Птица, которую я держал за ногу, увлекала меня к другому берегу, и в одно мгновение я пронесся через половину пруда. Лебедь даже не плыл, а, скорее, летел, ударяя крыльями по поверхности воды и помогая себе свободной лапой. Без сомнения, страх удвоил его силы и энергию. Трудно сказать, сколько все это продолжалось. Думаю, что не очень долго. Но я все больше терял силы; погружаясь, я набирал воду ртом и ноздрями и уже терял сознание.
В этот момент с величайшим облегчением почувствовал я что-то твердое под ногами. Это были камешки и галька на дне. Я стоял на мелком месте. Птица оттащила меня в другой конец пруда, богатый мелями.
Не мешкая ни минуты, я отпустил лебедя, который, пронзительно крича, тотчас же поднялся в воздух. Я побрел к берегу, шатаясь, чихая и фыркая, и наконец очутился на твердой земле.
Я был так испуган, что забыл о паруснике. Он продолжал свое плавание, а я сломя голову бросился домой и бежал не останавливаясь, пока не добрался до горящего камина, возле которого высушил свою одежду.
Глава III
ПОДВОДНОЕ ТЕЧЕНИЕ
Пожалуй, вы подумаете, что урок; который я получил, отбил у меня вкус к воде. Ничего подобного. Случай с лебедем не научил меня ничему хорошему, но он оказался благодетельным для меня в другом отношении: я понял, как опасно попадать в глубокие места, не умея плавать. Я решил немедленно научиться этому искусству.
Мать одобрила мое решение; то же самое писал мне отец из дальних стран. Од даже посоветовал мне самый лучший способ обучения. Я с жаром принялся за дело в надежде стать первоклассным пловцом. В хорошую погоду, после конца занятий в школе, я отправлялся на море и плескался в воде, как морская свинка.
Старшие мальчики, уже умевшие плавать, дали мне несколько уроков, и скоро я убедился в том, как приятно плавать на собственной спине без всякой посторонней помощи. Хорошо помню, что я был очень горд, усвоив этот несложный фокус.
Разрешите, юные читатели, дать вам хороший совет: учитесь плавать! Это умение пригодится вам скорее, чем кажется. Вам придется его применять, спасая других, а может быть, и самих себя.
В наше время случаев утонуть представляется гораздо больше, чем в старые времена. Многие ездят по морям, океанам и большим рекам, и количество людей, которые ежегодно подвергают опасности свою жизнь, отправляясь в путешествие по делу или ради удовольствия, даже трудно себе представить. В бурные месяцы многие из них, не умея плавать, тонут.
Не скажу, конечно, что пловец, потерпевший крушение где-нибудь вдали от берега, например посредине Атлантического океана, может добраться саженками до земли. Но и вдали от суши можно спастись: можно доплыть до шлюпки, до какой-нибудь доски, пустой бочки или плетеного курятника, плавающего на поверхности воды, и таким образом спастись. Можно продержаться на воде, пока другой корабль не явится на место катастрофы. Кто не умеет плавать, тот камнем пойдет ко дну.
К тому же вы знаете, что большинство кораблей терпит крушение не в открытом море. В редких случаях буря достигает такой исключительной силы, чтоб море «разгулялось», как говорят моряки, и разбило корабль в щепки. Большинство крушений происходит вблизи или у самого берега, и именно тогда бывают человеческие жертвы, которых не было бы, если б все на корабле умели плавать. Мы знаем много случаев, когда сотни людей тонули в кабельтове 2от берега и когда от всего экипажа оставалось только несколько хороших пловцов. Такие же несчастья бывают на реках даже шириной в каких-нибудь полтораста метров. Десятки людей тонут в виду зеленых лужаек и ветряных мельниц.
Все это общеизвестно, и приходится лишь удивляться беспечности людей и их нежеланию учиться плавать. Берите пример с меня, мои читатели, постарайтесь сделаться хорошими пловцами. Возьмитесь за это немедленно — только в теплую погоду — и затем уже не пропускайте ни одного дня. Сделайтесь пловцами прежде, чем вы станете взрослыми. Потом у вас не будет ни времени, ни возможности, ни желания учиться плаванию. А между тем, не умея плавать, вы можете утонуть еще до того, как у вас появится первый пух на верхней губе.
Лично я неоднократно тонул и спасался. Водная стихия, которую я так любил, как бы задалась целью сделать меня своей жертвой. Я мог бы упрекнуть волны в неблагодарности, но не делал этого потому, что знал, что они неодушевленны и не отвечают за свои поступки. И вот однажды я безрассудно доверился им.
Это случилось через несколько недель после моего вынужденного купания в пруде, когда я уже немного умел плавать.
На этот раз катастрофа произошла не на красивом пруду, где плавают лебеди.
Само собой разумеется, что жители морского побережья не нуждаются в озерах для купания. Они купаются в море, и первые уроки плавания я брал в соленой воде.
Место, на котором купались жители нашего поселка, было выбрано не совсем удачно. Правда, пляж был прекрасный, с желтым песком, белыми ракушками и галькой, но в глубине скрывалось подводное течение, опасное для всех, кроме хороших, выносливых пловцов.
Рассказывали, что кое-кто утонул, вовлеченный в воронку, но это произошло много лет назад и было почти забыто. Не так давно несколько купальщиков было унесено течением в море, но рыбаки спасли их.
Самые почтенные жители поселка, старые рыбаки, не любили говорить об этом. Они только молча пожимали плечами, а некоторые из них и вовсе отрицали существование подводного течения или говорили, что оно неопасно. Но тем не менее родители не позволяли мальчикам купаться вблизи опасного места.
Долго я не понимал, почему мои односельчане так упорно не хотят признаться, что подводное течение существует. Когда я вернулся в поселок через сорок лет, я наткнулся на все то же таинственное пожимание плечами, хотя за это время народилось новое поколение. Однако скоро я понял истинную причину: наш поселок считается дачным местом и получает некоторые доходы от приезжих купальщиков. Правда, купание здесь не первого сорта, но, если б слухи о подводном течении распространились повсюду, поселок лишился бы и этого небольшого заработка. Поэтому, чем меньше вы говорите об этом течении, тем лучше ваша репутация в поселке.
Итак, друзья, я сделал длинное вступление к довольно обыкновенной истории, но дело в том, что я утонул благодаря подводной струе — именно утонул!
Вы скажете, что я, во всяком случае, не захлебнулся до смерти. Может быть, но я был в таком состоянии, что ничего не почувствовал бы, даже если б меня разрезали на куски, и наверняка бы никогда не очнулся, если бы не Гарри Блю.
Всю историю о моей гибели я рассказываю вам для того, чтоб вы знали, как я познакомился с Гарри Блю, так как он оказал решительное влияние на всю мою последующую жизнь.
Я отправился на пляж купаться, как обычно, но вошел в воду в новой для меня и пустынной части берега. Считалось, что в этом месте особенно сильно подводное течение, и, действительно, оно мгновенно подхватило меня и понесло в открытое море. Меня отнесло так далеко, что всякая надежда доплыть до берега пропала. Страх и уверенность в гибели так сковали мое тело, что я перестал удерживаться на поверхности и начал погружаться в глубину, как кусок свинца.
Не знаю, что было потом. Помню только, что передо мной появилась лодка и в ней человек. Вокруг меня как бы спустились сумерки, а в ушах раздавался грохот, похожий на удары грома. Сознание мое померкло, как пламя задутой свечи. Гарри Блю вернул мне сознание.
Я открыл глаза и увидел человека, стоявшего возле меня на коленях. Он растирал руками мое тело, нажимая мне на живот под ребрами, дул мне в рот, щекотал мне ноздри пером, всячески стараясь возвратить меня к жизни.
Это и был Гарри Блю. Как только я пришел в себя, он взял меня на руки и отнес домой, где мне влили водки в рот, приложили к ногам горячие кирпичи и бутылки, дали мне понюхать нашатыря, завернули меня в одеяло и так далее, пока не было решено, что опасность миновала.
Через сутки я уже был на ногах как ни в чем не бывало. Казалось, после такого случая мне следовало бы вести себя осторожнее. Но я этого не сделал, а почему и как — вы узнаете в следующих главах.
Глава IV
ТУЗИК
Все уроки прошли даром. Я побывал на краю гибели, но это не только не отбило у меня охоту к воде, но дало обратные результаты.
Знакомство с молодым лодочником скоро переросло в дружбу. Гарри Блю был прекрасный человек и хороший моряк. Он мне еще больше нравился тем, что относился ко мне, как будто него спас, а не онменя. Он положил много трудов на то, чтоб сделать из меня образцового пловца; кроме того, он выучил меня грести так, что через некоторое время я работал веслами лучше многих мальчиков моего возраста. Я греб не одним веслом, как дети, а двумя, как взрослые, и управлялся без всякой посторонней помощи. Это было великое достижение, и я был очень горд, когда Гарри поручал мне взять его шлюпку из заводи, где она стояла, и привести ее в какое-нибудь место берега, где он ждал пассажиров, желающих покататься. Проходя мимо судов, стоявших на якоре, или вблизи пляжа, я не раз слышал насмешливые восклицания вроде: «Гляди, какой забавный малый на веслах!» или «Разрази меня гром, посмотрите на этого клопа, ребята!», после чего до меня доносился взрыв смеха. Но я нисколько не смущался. Наоборот, я был очень горд тем, что могу вести лодку куда нужно без всякой помощи и быстрее, чем всякий другой мальчик постарше и побольше меня.
Прошло немного времени, и надо мной перестали смеяться. Все привыкли к тому, что я хорошо управляю лодкой, и даже начали меня уважать. Меня звали морячком или матросиком, и наконец за мной укрепилась кличка «морской волчонок». Отец хотел сделать меня моряком; если б он не погиб так рано, я бы отправился вместе с ним в море. Родители не мешали мне привыкать к воде, а мать одевала меня по-морскому: в синие штаны и куртку с отложным воротником, с черным шелковым платком на шее. Я гордился этим костюмом и своим прозвищем, тем более что не кто иной, как Гарри Блю, впервые назвал меня морским волчонком, а я считал его своим покровителем.
Он был в то время владельцем шлюпки — нет, даже двух! Одна из них была немного больше другой, ее называли яликом, на ней Гарри возил пассажиров целыми компаниями. Вторая шлюпка была маленькая, называли ее тузиком, и она была предназначена для одного пассажира. Во время купального сезона, конечно, ялик был в действии чаще, почти каждый день на нем катались отдыхающие, а тузик спокойно стоял у причала. Мне было позволено брать его и кататься сколько угодно, одному или с товарищем. Обычно после школьных занятий я садился в тузик и катался по бухте. Редко я бывал один, потому что многие мальчики любили морское дело, и все они смотрели на меня с величайшим уважением, как на хозяина шлюпки. Мне стоило только захотеть, и я всегда мог найти себе спутника. Мы катались почти ежедневно, если море было спокойно. Понятно, в бурную погоду ездить на крошечной лодочке нельзя было — сам Гарри Блю запретил такие прогулки. Мы ездили только по бухте, держась берега, потому что в открытом море любой случайный шквал мог опрокинуть шлюпку.
Впоследствии, однако, я стал смелее, и меня потянуло к открытому морю. Я стал уходить километра на полтора от берега, не думая о последствиях. Гарри предупредил меня, чтоб я этого не делал, но его слова я пропустил мимо ушей, может быть, потому, что я слышал, как спустя минуту он сказал кому-то из своих товарищей: «Вот парень, не правда ли, Боб? Из него выйдет настоящий моряк, когда он вырастет».
Я тут же решил, что мои далекие прогулки не так уж страшны, и совет Гарри «держать по берегу» не произвел на меня никакого впечатления.
Я недолго пренебрегал его указаниями; невнимание к советам опытного моряка едва не стоило мне жизни, как вы сейчас убедитесь.
Но прежде позвольте мне отметить одно обстоятельство, которое перевернуло вверх дном мою жизнь. Случилось большое несчастье: я потерял обоих родителей.
Я уже говорил, что мой отец был профессиональным моряком. Он командовал судном, которое, если не ошибаюсь, плавало в американских водах, и отца так долго не было дома, что я вырос, почти не зная его, — мне помнится только, что это был высокий мужественный человек, типичный моряк, с обветренным, темным, почти медного цвета, но красивым и веселым лицом.
Мать моя вечно тосковала в разлуке и жила только краткими отцовскими побывками. Узнав о гибели отца, она стала чахнуть и мечтать о смерти. Ждать долго не пришлось: через несколько недель ее похоронили.
Смерть матери окончательно перевернула всю мою жизнь. Теперь я был сирота, без средств к жизни и без дома. Родители мои были бедняки и существовали только на небольшие заработки отца. Они не сделали никаких сбережений: мать моя была в полном смысле слова бессребреницей. Я должен был прийти ей на помощь, но я был маленьким мальчиком. Долгие годы должны были пройти, прежде чем я мог бы стать на ноги, — и жалкая бедность была уделом моей покойной матери.
Последствия смерти родителей были очень серьезны. Я не остался на улице, конечно, но условия моей домашней жизни совершенно изменились. Меня взял к себе дядя, который ничем не был похож на мою нежную, мягкосердечную мать. Он был человек сердитый и грубый и относился ко мне не лучше, чем к своим слугам.
С того дня, как я перешагнул порог дома дяди, мои школьные занятия кончились. Дядя считал излишним посылать меня в школу. Но он и не думал оставлять меня без дела. Дядя мой был фермером и быстро нашел мне работу на ферме. С утра до вечера я пас свиней и скотину, погонял лошадей на пашне, ходил за овцами, носил корм телятам. Я был свободен только по воскресеньям. Дядя строго следовал старым обычаям, но только потому, что боялся, как бы религиозные соседи не заклевали его. В противном случае он заставил бы нас работать всю неделю напролет.
В воскресенье я мог делать, что мне угодно. Вы сами понимаете, что я не мог шататься по деревне и развлекаться лазаньем за птичьими гнездами, когда передо мной лежало широкое море. Как только выдавалась свободная минута, я бежал к Гарри Блю и помогал ему возить пассажиров по бухте или уезжал сам на тузике. Так проходило у меня воскресенье. Оно не было для меня скучным днем благочестия, а, наоборот, превратилось в самый веселый день недели.
Впрочем, одно из воскресений было для меня невеселым днем и, больше того, едва ли не последнимднем моей жизни. И как всегда, в новом приключении участвовала моя любимая стихия — вода.

Глава I. Страна цветов

    LINDA FLORIDA! Прекрасная Страна Цветов! Так приветствовал тебя смелый испанец, искатель приключений, впервые увидевший твои берега с носа своей каравеллы.(1)
    Было вербное воскресенье, праздник цветов, и благочестивый кастилец усмотрел в этом совпадении доброе предзнаменование. Он нарек тебя Флоридой, и поистине ты достойна этого гордого имени.
    С тех пор прошло триста лет.(2) Миновало целых три столетия, но, как и в первый день открытия, ты достойна носить это нежное имя. Ты так же покрыта цветами, как и три века назад, когда Хуан де Леон впервые ступил на твои берега. Да и сейчас ты так же прекрасна, как в дни сотворения мира!
    Твои леса все еще девственны и нетронуты, твои саванны полны зелени, твои рощи благоухают ароматами аниса, апельсинового дерева, мирта и магнолии. Голубая иксия сверкает на твоих равнинах, золотистая нимфея отражается в твоих водах. На твоих болотах возвышаются огромные кипарисы, гигантские кедры, эвкалипты и лавры. Сосны окаймляют твои холмы, покрытые серебристым песком, и смешивают свою хвою с листвой пальм. Странная прихоть природы: в этом мягком, благодатном крае встречаются все виды растительности — деревья севера и юга растут бок о бок, сплетая свои ветви.
    Прекрасная Флорида! Кто может смотреть на тебя без волнения, кто может отрицать, что ты благословенная страна, кто может, подобно первым путешественникам, не поверить, что из твоего лона бьют волшебные источники, которые возвращают юность и даруют бессмертие?! Неудивительно, что эта сладостная и пленительная мечта овладела умами многих — в нее уверовали. Эта слава, гораздо больше, чем серебро Мексики или золото Перу, привлекала сюда тысячи искателей приключений, стремившихся вернуть себе молодость в твоих прозрачных водах. Не один смельчак, в погоне за призрачными иллюзиями, нашел в этих опасных путешествиях преждевременную старость и даже гибель. Но можно ли удивляться таким безумным поступкам! Даже и в наше время вряд ли можно назвать это иллюзией, а в тот романтический век поверить в эту мечту было еще легче. Если открыт новый мир, почему же не открыть и новый способ жить? Люди увидели страну, где вечно шелестит листва, где не вянут цветы, где неумолчно поют птицы, где никогда не бывает зимы, где ничто не напоминает о смерти. Не эти ли чудеса заставили людей поверить, что, вдыхая ароматы такой благословенной земли, они станут бессмертными?
    Эта наивная мечта давно исчезла, но красота, породившая ее, продолжает жить. Прекрасная Флорида, ты осталась все той же Страной Цветов! Твои рощи по-прежнему зеленеют, твое небо безоблачно, твои воды прозрачны, ты по-прежнему блистаешь красотой! И все же здесь что-то изменилось. Природа осталась все той же. А люди?
    Где тот народ с медным цветом лица, который был вскормлен и вспоен тобой? На твоих полях я вижу теперь только белых и негров, но не краснокожих; европейцев и африканцев, но не индейцев. Неужели исчез древний народ, который некогда населял эти земли? Где же индейцы? Их нет! Они больше не бродят по тропам, поросшим цветами, их челны не скользят по твоим прозрачным рекам, их голосов не слышно в твоих лесах, полных ароматной прохлады, тетива их луков не звенит больше среди деревьев. Они ушли — ушли далеко и навсегда.
    Но не по доброй воле ушли они. Ибо кто покинет тебя добровольно? Нет, прекрасная Флорида, твои краснокожие дети остались верны тебе, и тяжко им было расставаться с тобой. Долго отстаивали они любимую землю, где прошла их юность; долго вели они отчаянную борьбу, прославившую их навеки. Бледнолицым удалось вытеснить их из пределов родной земли только после жестоких битв и ценой гибели целых армий. Да, они ушли не добровольно. Они были насильно оторваны от тебя, как волчата от матери, и оттеснены далеко на Запад. Тоска терзала их сердца, медленны были их шаги, когда они удалялись вслед заходящему солнцу. Молча, со слезами на глазах шли они вперед. Среди них не было ни одного, кто отправился бы в изгнание добровольно.
    Неудивительно, что им не хотелось расставаться с тобой. Я прекрасно понимаю всю глубину их горя. Я тоже наслаждался красотой Страны Цветов и расставался с тобой, Флорида, с такой же неохотой. Я гулял в тени твоих величественных лесов и купался в твоих прозрачных потоках не с надеждой на возвращение молодости, а с ясным и радостным ощущением жизни и здоровья. Часто я лежал под широкой листвой твоих пальм и магнолий или отдыхал в зеленых просторах твоих саванн. И, устремив взоры в голубой эфир неба, я повторял про себя слова поэта:
   
     
      О, если существует рай земной,
      То вот он здесь, он здесь перед тобой!
     
   
   
   
   

     Глава II. Плантация индиго

   
    Мой отец был владельцем плантации индиго. Его звали Рэндольф, и меня зовут так же, как и его: Джордж Рэндольф.
    В моих жилах есть примесь индейской крови, так как мой отец принадлежал к семье Рэндольф с реки Роанок и вел свое происхождение от принцессы Покахонтас.(3) Он гордился своим индейским происхождением — почти кичился этим. Быть может, европейцу это покажется странным, однако известно, что в Америке белые, у которых есть индейские предки, гордятся своим происхождением. Быть метисом(4) не считается позором, особенно если потомок туземцев имеет приличное состояние. Многие тома, написанные о благородстве и величии индейцев, менее убедительны, чем тот простой факт, что мы не стыдимся признать их своими предками. Сотни белых семейств утверждают, что они происходят от виргинской принцессы. Если их притязания справедливы, то прекрасная Покахонтас была бесценным кладом для своего мужа.
    Я думаю, что мой отец действительно был ее потомком. Во всяком случае, он принадлежал к старой гордой колониальной семье. В молодости он владел сотнями черных рабов, но гостеприимство, граничащее с расточительностью, свело на нет его богатое наследство. Он не мог примириться с таким унизительным для него положением, собрал остатки своего состояния и уехал на юг, чтобы начать там новую жизнь.
    Я родился еще до этой перемены в жизни отца и моя родина — Виргиния, но впервые я помню себя на берегах прекрасной реки Суони, во Флориде. Здесь протекало мое детство, здесь я узнал первые радости юности, первый пламень юношеской любви. Мы всегда отчетливо и на всю жизнь запоминаем места, где протекало наше детство.
    Я снова вижу перед собой красивый дубовый дом, выкрашенный в белый цвет, с зелеными жалюзи на окнах. Его окружает широкая веранда с крышей, которую поддерживают резные деревянные колонны. Низкая балюстрада с легкими перилами отделяет дом от лужайки с цветником. Направо от дома находится апельсиновая роща, налево раскинулся огромный сад. За лужайкой простирается зеленая поляна, покато спускающаяся почти к самой реке. В этом месте река образует излучину, похожую на большое озеро, с лесистыми берегами и маленькими островками, которые как бы висят в воздухе. Кругом летает и плавает множество птиц. В озере плещутся белые лебеди, а дальше расстилается лес, где также порхают и щебечут самые разнообразные птицы.
    На поляне растут большие пальмы с длинными остроконечными листьями и маленькие пальметто с широкими веерообразными листьями. Тут цветут магнолии и благоухающий анис, там — радужная корона юкки. Все это местные растения. На поляне возвышается еще один уроженец этих мест — огромный дуб, с горизонтальными ветками и плотными, как кожа, вечнозелеными листьями, бросающими широкую тень на траву.
    В тени я вижу прелестную девушку в легком летнем платье. Из-под белой косынки, покрывающей ее голову, выбиваются длинные локоны, сверкающие всеми оттенками золота. Это моя младшая, моя единственная сестра Виргиния. Золотые волосы она получила в наследство от матери, и по ним никак нельзя судить об ее индейском происхождении. Она играет со своими любимцами — с ланью и маленьким пестрым олененком. Она кормит их мякотью сладкого апельсина, и это им очень нравится. Около нее на цепочке сидит еще одна ее любимица — это черная белка с глянцевитой шерсткой и подвижным хвостом. Ее резвые прыжки пугают олененка, заставляя его удирать от белки и прижиматься к матери или искать защиты у моей сестры.
    Кругом звенят птичьи голоса. Слышен переливчатый посвист золотистой иволги, гнездо которой находится в апельсиновой роще, а на веранде в клетке ей вторит пересмешник. Веселым эхом откликается он на песни алых кардиналов и голубых соек, порхающих среди магнолий. Он передразнивает болтовню зеленых попугаев, клюющих семена на высоких кипарисах, растущих на берегу реки. Время от времени он повторяет резкие крики испанских кроншнепов, сверкающих серебряными крыльями высоко в небе, или свист ибисов, доносящийся с далеких островков на озере. Лай собак, мяуканье кошек, крик мулов, ржанье лошадей, даже человеческие голоса — самые разнообразные звуки воспроизводит этот несравненный певец.
    Позади дома открывается совершенно иное зрелище — может быть, не столь привлекательное, но не менее оживленное. Здесь кипит работа. К дому примыкает обширное пространство, огороженное решеткой. В центре его возвышается огромный навес, занимающий пол-акра земли. Его поддерживают крепкие деревянные столбы. Под навесом виднеются громадные продолговатые чаны, выдолбленные из кипарисовых стволов. Три чана, установленные один над другим, сообщаются между собой посредством кранов. В этих чанах размачивается драгоценное растение — индиго, и из него извлекается краска синего цвета.
    Поодаль рядами стоят одинаковые маленькие домики. Это хижины негров. Каждая из них как бы спрятана в роще из апельсиновых деревьев. Спелые плоды и белые восковые цветы наполняют воздух своим ароматом. Здесь, то возвышаясь над крышами домиков, то склоняясь над ними, растут те же самые величественные пальмы, которые украшают лужайку перед домом.
    Внутри ограды находятся другие здания. Это постройки, грубо сколоченные из неотесанных бревен, с дощатыми крышами. В них находятся конюшни, зернохранилище и кухня. Последняя сообщается с главным зданием открытой галереей, крыша которой покрыта дранкой и опирается на столбы из ароматного кедра.
    За оградой простираются широкие поля, окаймленные темным поясом кипарисовых лесов, скрывающих горизонт. На этих полях и растет индиго. Впрочем, здесь есть и другие культуры: маис, сладкий картофель, рис и сахарный тростник. Но они предназначены не для продажи, а для собственного употребления.
    Индиго сеют прямыми рядами с промежутками. Растения развиваются не одновременно: некоторые только что распустились, и их листочки похожи на молодые трилистники; другие уже в полном цвету, более двух футов высотой, и напоминают папоротники. Они отличаются светло-зелеными перистыми листьями, характерными для всех стручковых, — индиго принадлежит к этому семейству. Иногда распускаются цветы, похожие на бабочку, но им редко дают достигнуть полного расцвета. Их ожидает иная судьба: пурпурные цветы безжалостно срезают.
    Внутри ограды и на полях индиго движутся сотни людей. Кроме одного-двух, все они африканцы, все рабы. Большая часть их — негры, хотя они и не все чернокожие. Здесь есть и мулаты,(5) и самбо,(6) и квартероны.(7) Даже у тех, в ком течет чистая африканская кровь, кожа не черного, а бронзового цвета. Некоторые из них довольно уродливы — у них толстые губы, низкие лбы, плоские носы, и они отнюдь не отличаются стройностью. Другие сложены хорошо, иные даже привлекательны. Есть там и почти белые женщины — квартеронки. Многие из них миловидны, а некоторые просто красивы.
    Все одеты в рабочее платье. На мужчинах легкие полотняные штаны, ярко окрашенные рубашки и шляпы из пальмовых листьев. Немногие могут похвастаться своим нарядом. Некоторые обнажены до пояса, и их черная кожа сверкает под солнцем, как эбеновое дерево. Женщины одеты более пестро — в полосатые ситцевые платья, на головах у них мадрасские платки из яркой клетчатой ткани. У некоторых платья сшиты со вкусом и очень красивы. Прическа, похожая на тюрбан, придает женщинам особую живописность.
    И мужчины и женщины работают на плантации индиго. Некоторые срезают растения и связывают их в снопы; другие тащат эти снопы с полей под навес; там их бросают в верхнее корыто — «бучильный чан», третьи отводят воду и «выжимают». Остальные работники лопатами сгребают осадок в спускные каналы, а несколько человек занято просушкой и формовкой краски. Все выполняют определенную работу и, надо сказать, довольно весело. Люди смеются, болтают, поют, перекидываются шутками, и веселые голоса все время звенят у вас в ушах. Однако все они рабы — рабы моего отца. Он обращается с ними хорошо, здесь редко взвивается плеть, и, может быть, поэтому у рабочих веселое настроение и бодрый вид.
    Вот какие приятные картины запечатлелись в моей памяти.
    Здесь прошло мое детство, здесь началась моя сознательная жизнь.

Гаспар гаучо

I. Гран-Чако

Разверните карту Южной Америки и взгляните на местность, расположенную между реками Рио-Саладо, Парана и Парагвай. В верхнем течении протекающей на юго-восток от Анд Саладо вы увидите город Сальту, а в верховьях стремящегося с севера Парагвая - крепость Коимбру. Соединив мысленно оба города чертой, вы обозначите между упомянутыми реками область - очень мало известную, но едва ли не самую интересную на всем материке Южной Америки. В ее прошлом много романтичного, а ее настоящее полно таинственности. В наше время страна эта так же мало исследована, как во времена Мендосы и Писарро. Вам хочется узнать название этой области, юный читатель? Это область Гран-Чако.
Жители этой территории наводят ужас на окрестное население, которое поэтому старательно избегает всяких отношений с ними.
Существующее мнение, будто испанцы во времена Колумба покорили всю Америку и господствовали над всеми племенами краснокожих, - чистейшее историческое заблуждение. Движимые жаждой наживы и попутно желанием распространить христианство, испанские конкистадоры1 обошли обе части Американского материка, но все же осталось много областей, куда они не заглянули. Некоторые из этих забытых областей по обширности своей равны территории Англии. К числу этих местностей принадлежит область Набахоа на севере, земля доблестных Гуахиров в центре, Патагония и Арауко на юге и, наконец, Гран-Чако, лежащая между Кордильерами, Перуанскими Андами и реками Параной и Парагваем. Эта огромная, как целая империя, территория осталась до сих пор неисследованной, Путешественники, предпринимавшие экспедиции в глубь этой области, быстро бросали свое намерение и возвращались назад.
Попытки иезуитских и францисканских миссионеров насадить там христианство также не имели успеха. Дикие племена Гран-Чако не покорялись ни мечу, ни кресту.
Три больших реки - Рио-Саладо, Рио-Бермехо и Пилькомайо - протекают по территории Чако и соединяются с Параной и Парагваем. Они плохо известны географам. Сравнительно недавно была сделана попытка ознакомиться с рекой Рио-Саладо, но это удалось лишь в верхней части течения, находящейся в колонизованных областях, потому что по ее берегам рыщут хищные дикари.
Еще менее известны географам Рио-Бермехо и Пилькомайо. Верховья Пилькомайо находятся в Аргентине и Боливии и там на ее берегах немало городов и селений; дальше река теряется в области Гран-Чако. Даже устье Пилькомайо не исследовано, хотя река эта впадает в Парагвай как раз напротив древнейшей испанской колонии - столицы Парагвая Асунсьона. На берегах дельтообразного, болотистого и густо поросшего сочной зеленью устья Пилькомайо нет и признака города или поселка; они встречаются лишь в верховьях реки.
Никогда не ступала нога белолицего в область Чако, никогда не высилась здесь церковная колокольня с крестом. Европейцы избегают Гран-Чако не потому, что эта область была мало пригодна для колонизации. Гран-Чако не бесплодная территория, как Патагония, не сырая лесистая низменность, как побережья Амазонки или дельта Ориноко. Необъятные зеленеющие саванны, рощи тропических деревьев, среди которых чаще всего встречаются пальмы, здоровый климат, плодородная почва делают Гран-Чако похожей на огромный парк или сад, насаженный самим Господом Богом, и несомненно привлекли бы сюда переселенцев, если бы не коренное туземное население. Туземцы по природе охотники, а не земледельцы, и не желают пускать на свою территорию пришлых колонистов. Эти воинственные краснокожие индейцы отбили пытавшиеся покорить их войска и с не меньшим успехом изгнали искателей руды и миссионеров. Эти независимые дикари лихие наездники. Они, как кентавры, носятся на своих резвых лошадях по равнинам Чако. Они не любят жить оседло, а перекочевывают от одной ароматной рощи к другой, словно пчелы, перепархивающие от цветка к цветку. Где им понравится, там и раскинут они свои шатры, там и расположатся табором. Конечно, они дикари, но признайтесь, читатель, вы завидуете их беспечному образу жизни? Не так ли? Я слышу, вы отвечаете: "да". Ну, так следуйте за мной в область Гран-Чако.
II. Парагвайский деспот
Я сказал, что в Чако не было европейских колонистов; теперь упомяну об одном исключении. В 1836 году в ста милях от устья Пилькомайо стоял домик несомненно европейской постройки. Он был незамысловатой архитектуры, с бамбуковыми стенами и крышей из пальмовых листьев, но отличался от хижин индейцев величиной, большой крытой навесом верандой, конюшнями для скота и сараями для сохранения маиса, маниока и других продуктов тропического сельского хозяйства.
Внутреннее убранство дома тоже указывало на присутствие хозяев европейцев. Вся мебель была из бамбука - местного производства, но красивая, изящная, удобная. На полу были постланы циновки из пальмовых листьев; кое-где протянуты гамаки; на стенах развешаны картины - местные ландшафты; скрипка, гитара и кипа нот дополняли убранство жилища.
Комнаты и веранду заполняли чучела животных, птиц и пресмыкающихся, наколотые на пальмовые прутики насекомые, бабочки, блестящие жуки, наконец образцы разных растений и минералов. Собственником этой богатой коллекции был выходец из Германии, берлинский естествоиспытатель Людвиг Гальбергер.
Странно было видеть жилище прусского ученого затерянным в этой глуши, далеко от всего цивилизованного мира, среди степей, где бродят лишь краснокожие туземцы, ненавидящие "бледнолицых".
Чтобы объяснить, каким образом немецкий натуралист попал в негостеприимный край Гран-Чако, следует сказать несколько слов о его предшествующей жизни в Америке.
Четверть века тому назад, когда в Парагвае властвовал жестокий диктатор доктор Хосе Франсия, в благословенном крае жил известный натуралист, друг и соратник знаменитого Гумбольдта, Эме Бонплан. Как истинный ученый, Бонплан был скромен, и многие из его научных открытий приписывают теперь его другу Гумбольдту, с которым они вместе совершали научные экспедиции. Бонплан мирно спит, давно всеми забытый, на берегах Наравы, среди чудной природы, которую он так любил; а между тем потомство должно было бы чтить его имя не меньше имени славного Гумбольдта. Я остановился здесь, однако, на личности Бонплана не для того, чтобы рассказывать его биографию, а потом, что не будь Бонплана, не очутился бы в Южной Америке и Людвиг Гальбергер, переселившийся сначала на Ла-Плату, а потом и в Парагвай по примеру этого французского философа-натуралиста.
Бонплан жил не в самом Парагвае, а на другом берегу реки, в Аргентинской Республике, и занимался здесь разведением плантаций парагвайского чайного дерева. Мирное племя индейцев гуарани полюбило ученого за его ласковый и кроткий характер и стало помогать ему разводить чайное дерево. Дела пошли прекрасно.
Французский ученый достиг, казалось, вершины счастья, как вдруг с севера надвинулась туча, омрачившая это счастье. Молва о его успешной деятельности дошла до диктатора Парагвая тирана Франсии, который считал культуру чая в числе многих других исключительной монополией Парагвая, иными словами - своей собственностью. Правда, Бонплан жил на не подвластной ему территории Аргентинской Республики, но Франсия привык уважать одно право - силу штыка. В городе Корриентесе, где жил французский ученый, гарнизона не было, и однажды темной ночью четыреста подкупленных диктатором злодеев переплыли Парану, разорили плантацию, перебили немногочисленных слуг Бонплана, а его самого взяли в плен и отвезли в столицу Парагвая.
Ослабленная внутренними междоусобными войнами Аргентина не протестовала. Ее мало интересовала участь иностранца. Попытки освободить Бонплана, предпринятые английским консулом и комиссией, командированной французским правительством, не привели ни к чему. Если бы Бонплан был знатного рода, лорд или какой-нибудь князек, для его освобождения снарядили бы войско; но он был только ученый, натуралист, и его оставили томиться в плену целых девять лет. Правда, заключение не было для него особенно тяжелым. Франсия понял, с кем имеет дело, и, уважая ученого, оставил его на свободе под честное слово. Бонплан быстро сошелся с парагвайцами, которые полюбили его за скромный нрав. Это не могло понравиться Франсии; в конце-концов он снова велел схватить своего пленника и перевезти его на противоположный берег реки, на Аргентинскую территорию. Так Бонплан очутился на свободе, но без всякого имущества, кроме одежды, которая была на нем.
Он снова поселился близ города Корриентеса, начал насаждать чайные плантации и мирно умер на восьмидесятом году жизни, с чистой, незапятнанной репутацией, окруженный счастливой семьей.
III. Охотник-натуралист
Судьба Людвига Гальбергера несколько напоминает судьбу Бонплана. Он приехал в Южную Америку с научной целью. Гальбергер был не только натуралист, но и страстный любитель охоты. Его чрезвычайно привлекали пампасы с их пумами, ягуарами, страусами, табунами диких лошадей.
Как и Бонплан, Гальбергер прожил девять лет в Парагвае, но добровольно. Чем же объяснить это добровольное заточение? Ярого натуралиста пленили черные очи парагвайской девушки, пленили больше, чем яркое оперение самых красивых птиц и разноцветные крылышки самых красивых бабочек.
Белокурый - Guero - так называли парагвайцы чужеземца - приглянулся молодой парагвайке, и она вышла за него замуж. Ей было всего четырнадцать лет, ему - двадцать с небольшим. Четырнадцатилетняя невеста? - удивится читатель. Женщины южных рас и стран развиваются очень рано, и в испанской Америке женщины в тринадцать и четырнадцать лет бывают уже женами и матерями.
Молодые супруги прожили счастливо около десяти лет. Сын, вылитый отец, и дочь, как две капли воды похожая на мать, оживляли дом веселым детским щебетанием. Когда умерла сестра хозяйки, в доме появился сирота - племянник Киприано.
Гальбергер жил в двадцати милях от портового города Асунсьона, в степи, и показывался в столице только тогда, когда нужно было отправить на корабле редкие экземпляры убитых им животных, птиц или коллекции пойманных бабочек и жуков. Многие музеи Германии и других стран украшены коллекциями и чучелами, изготовленными Гальбергером. Вообще же, как истый натуралист, он избегал городского шума.
Гальбергер жил довольно зажиточно. Дом у него был полная чаша, с довольно большим штатом прислуги из местного племени гуанов. Верный слуга ученого, Гаспар, игравший роль мажордома, тоже был выходцем из этого племени.
Жизнь Людвига Гальбергера текла спокойно и счастливо, как вдруг и над ним, как некогда над Бонпланом, грянул гром. Хорошенькая в четырнадцать лет жена Гальбергера к двадцати четырем годам стала пышной красавицей. Она понравилась диктатору Парагвая. Собственность своих подданных доктор Франсия привык считать своей. Он начал частенько навещать Гальбергера. Зная диктатора, Гальбергер понял, что теперь его спасение в одном - бежать из Парагвая. Верная и любящая жена предупредила его о грозящей опасности.
Они решили бежать во что бы то ни стало, все равно куда. Но сделать это было нелегко. По законам страны, изданным тем же тираном, иностранцу, женившемуся на туземке, запрещалось увозить жену с ее родины иначе, как с разрешения правителя. Гальбергер был иностранец, его жена - туземка, а правитель - не кто иной, как Хосе Гаспар Франсия. Просить диктатора о разрешении увезти из Парагвая жену было бы безумием. Надо было бежать. Но куда?
В лесах Парагвая их скоро разыщут сборщики чая и хинной коры каскарильеры, состоящие на службе диктатора; да и вообще вся система правления Франсии была основана на шпионстве и, куда бы ни укрылись беглецы, они могли быть уверены, что их выдадут Supremo2, как величали раболепно деспота. На границе Аргентины Франсия расставил военные сторожевые посты; от их бдительного ока не укроется никакая лодка. Значит, спасаться в шлюпке по реке нечего и думать.
Долго ломал голову Людвиг Гальбергер над планом бегства и наконец решил... бежать в Чако! Если бы любому парагвайцу предложили выбрать одну из двух бед гнев Франсии или бегство в Гран-Чако, он сказал бы, что это значит броситься из огня да в полымя. Никто из жителей Асунсьона не решился бы высадиться на противоположном берегу реки, омывающей стены крепости. Дерзнувшего вступить на территорию Чако европейца неминуемо ожидала смерть от копья какого-нибудь това или гуайкуру, или еще более ужасный, чем смерть, плен.
Людвиг Гальбергер не боялся, однако, дикарей Гран-Чако и вот почему. Во время перемирия между парагвайцами и жителями Гран-Чако последние часто наезжали в Асунсьон для сбыта шкур убитых ими зверей и птиц. Случилось раз, что вождь племени това Нарагуана после обильных возлияний Вакху, отстав от товарищей, заблудился на улицах города. Уличные мальчишки затравили бедного дикаря. Гальбергер разогнал их.
Благодарный за оказанную услугу вождь дал Гальбергеру слово, что будет покровительствовать ему и что он свободно может путешествовать по Гран-Чако.
С тех пор перемирие между Гран-Чако и Парагваем было нарушено, и парагвайцы не могли выходить на противоположный берег реки; но Гальбергера это не смущало, он верил слову Нарагуаны и решил идти просить его защиты и покровительства.
К счастью, дом Гальбергера был недалеко от берега. Выбрав ночь потемнее, Гальбергер забрал жену, детей, слуг, верного Гаспара и все, что поценнее из домашнего скарба, переправился через реку Парагвай, поднялся несколько километров вверх по течению Пилькомайо и достиг стана племени това. Вождь и его подданные встретили беглецов радушно, помогли им выстроить дом, наловили диких лошадей и привели из степей рогатого скота. Вот каким образом в 1836 году среди закрытой для бледнолицых Гран-Чако появился домик европейца Гальбергера.
IV. Ближайшие соседи
Дом естествоиспытателя был выстроен поодаль от реки. С веранды дома и из его окон открывался очаровательный ландшафт. Обычно представляют пампасы и прерии однообразными и мертвыми равнинами, но это не так. Зеленеющая саванна расстилается перед глазами, волнистая, как затихающее после бури море. Там и сям виднеются заросли акаций, пальмовые рощи, стоящие одиноко пальмы с грациозно разветвляющимися и выделяющимися своим тонким узором на небесной лазури листьями. Красивая саванна не мертва. Она живет. В какое бы время дня вы ни взглянули на нее, непременно увидите либо стадо оленей, либо менее крупных косуль, либо южно-американских страусов, спокойно расхаживающих или бегущих с вытянутой вперед длинной шеей и развевающимся, как шлейф, хвостом вероятно, их напугала красно-бурая пума или прыгающий в густой траве, как огромная кошка, пятнистый ягуар. А вот пролетел в карьер табун диких лошадей с развевающимися по ветру густыми гривами и хвостами. Как дивно хороша дикая, не тронутая человеком природа!
Иногда мимо дома Гальбергера скакали не простые табуны диких лошадей, а мчались всадники, сидя верхом или стоя на лошадях. Цирковые наездники тоже скачут стоя на лошадях, но скакать по кругу - дело нехитрое. Попробовали бы они проделать то же самое по прямой в необъятной степи! Непременно свалились бы с коня, как спелая груша с дерева. А степным наездникам не нужно ни седла, ни площадки на спине лошади; недаром их прозвали "красными кентаврами Чако".
Гальбергер нарочно поселился в саванне, подальше от толдерии - поселка това, потому что намеревался по-прежнему охотиться за зверями, птицами и насекомыми. Он надеялся, минуя Парагвай, доставлять свои коллекции через Рио-Бермехо и Парану в город Корриентес, имеющий торговые связи с Буэнос-Айресом. Вождь Нарагуана обещал предоставлять ему не только конвой своих храбрых слуг, но и рабов-каргадоров - носильщиков для переноски вьюков. У знатных индейцев, как у кафров и арабских купцов в Африке, есть рабы.
Прошло три года с тех пор, как натуралист поселился в Чако. За это время ему удалось собрать огромную коллекцию, от продажи которой можно было выручить несколько тысяч долларов, и он собрался продать ее. Когда Нарагуана об этом узнал, он обещал прислать ему людей. Но прошло больше недели, и никакой вести, никакого гонца от Нарагуаны не было. Обычно же не проходило недели, чтобы сам вождь това не явился на ферму. Только Киприано радовался, что индейцы, особенно сын Нарагуаны Агуара, целую неделю не навещают их семью. Киприано ненавидел молодого индейца, потому что тот чересчур заглядывался на его хорошенькую кузину Франческу. Остальных же членов семьи Гальбергера такое долгое отсутствие гостей из толдерии удивляло.
Нарагуана никогда не нарушал данного слова, и Гальбергер не имел основания сомневаться в нем и на этот раз, а потому не ехал сам к вождю и терпеливо ждал обещанного конвоя. Когда, однако, прошло три недели, а от краснокожего вождя не было никакой вести, Гальбергер начал беспокоиться. В Чако много враждующих между собой индейских племен. Что, если одно из них напало на деревню това, вырезало все мужское население, а женщин увело в плен? Вероятность этого существовала, и, чтобы убедиться в справедливости или несправедливости своего предположения, Гальбергер велел оседлать коня и решил отправиться в деревню.
- Возьми меня с собой, папа! - услышал он голос дочери.
- Поедем, Франческа, - ответил Гальбергер.
- Подожди минутку, я сейчас приведу своего коня.
Франческа действительно не заставила себя долго ждать.
- Возьми с собой Гаспара, Людвиг, - мягко посоветовала жена, не любившая, когда муж уезжал один или с таким ненадежным спутником, как дочь. - Ты знаешь, в степи небезопасно.
- Дядя, позволь и мне ехать с вами, - попросил Киприано, не допускавший, чтобы кузина отправилась без него в индейскую деревушку.
- И мне, - подхватил Людвиг, старший сын Гальбергера.
- Не возьму ни того, ни другого. Разве можно оставить мать одну, Людвиг? К тому же я задал вам обоим урок, который вы должны выучить. Не бойся, милая, обратился Гальбергер к жене, - мы теперь не в Парагвае, и наш старый приятель Франсия и его приспешники нам не страшны. Гаспару я тоже назначил работу и не хочу отрывать его от нее. До деревни рукой подать и, если все обстоит благополучно, часа через два мы вернемся обратно. Итак, вперед, Франческа!
И, махнув на прощанье рукой, он тронулся в путь. Франческа ударила слегка хлыстом своего скакуна и последовала за отцом.
Разные чувства теснились в груди трех членов семьи, оставшихся на веранде, в то время как они смотрели вслед отъезжавшим. Людвигу было досадно, что его не взяли на прогулку, но и только; Киприано был глубоко огорчен, и ему было не до ученья, а хозяйку дома мучило смутное предчувствие чего-то недоброго. Настоящая дочь Парагвая, она привыкла верить во всемогущество диктатора. Ей казалось, что нет на земле уголка, где от него можно скрыться. От колыбели привыкла она слышать рассказы о силе и мощи ужасного, неразборчивого в средствах деспота. Даже в Чако под покровительством вождя това она никогда не чувствовала себя в безопасности. Теперь же, когда что-то произошло с Нарагуаной и его племенем, жену Гальбергера постоянно преследовало чувство смутной тревоги, почти страха. Она смотрела вслед удаляющимся мужу и дочери, и на душе ее стало так жутко, что она вздрогнула. Сын и племянник заметили это и принялись ее успокаивать, как могли, но тщетно. Соломенная шляпа Гальбергера скрылась за гребнем холма, фигурка дочери исчезла вдали еще раньше. Что-то словно оборвалось в сердце сеньоры и, осенив себя крестным знаменем, она прошептала:
- Madre de Dios! Мы их больше никогда не увидим!

Огненная земля

I. Море!.. Море!..

Одна из прекраснейших больших дорог в Англии - это старинная дорога из Лондона в Портсмут. Она привлекает внимание восхитительными пейзажами и вызывает у путника много воспоминаний. Теперь, правда, о ней заботятся мало, и она довольно пустынна: не видно ни роскошной кареты местного богатого землевладельца, ни коляски деревенского доктора, ни тяжелой фермерской телеги, ни даже кабриолета самого фермера, отправившегося в соседнее село. Как это не похоже на то, что происходило здесь лет пятьдесят тому назад, когда сорок почтовых пассажирских карет, запряженных лихими четверками, ежедневно направлялись в главную английскую гавань! Едва ли не все пассажиры были матросы, весело возвращавшиеся в Лондон из далекого морского путешествия или едущие в Портсмут, чтобы попытать счастья в необъятной шири океана. Кроме этих бесшабашных пассажиров, по дороге плелись одинокие путники, проезжали общественные кареты и дилижансы, вмещавшие по нескольку человек... Теперь все они едут по железной дороге... На живописном шоссе Лондон - Портсмут видели всех знаменитых английских мореплавателей: Роднея, Кочрана, Коллингвуда и самого Нельсона, катящего в тучах пыли, поднятой каретами...
Давно все это прошло.
Теперь редкий путник, идущий по этой дороге, видит мчащиеся друг за другом железнодорожные поезда, слышит каждую минуту свист локомотивов, смеющихся над его черепашьим шагом. От прежнего величия осталось лишь великолепное шоссе, обсаженное тенистыми столетними деревьями, да бесчисленные постоялые дворы, пережившие свою известность и славу... В жалком состоянии, с выцветшими вывесками стоят они; их стены разваливаются, всюду густо растет трава, в больших конюшнях перебирают копытами два-три случайных четвероногих гостя... Грязные, неряшливые слуги расхаживают по комнатам, где некогда было столько веселых путников и щегольских кондукторов.
Среди старинных преданий об этой дороге есть и трагические, например, предание о "Чаше Дьявола" - мрачной пропасти на верхушке холма Саутдоуна, похожей на отверстие кратера. Шоссе обходит эту темную зияющую дыру, карабкаясь все выше и выше, подальше от нее... У самого края пропасти возвышается памятник из гранитного монолита, увековечивший имя матроса, убитого на этом месте и брошенного в "чашу". Надпись гласит, что правосудие настигло убийц и что они повешены на месте своего преступления...
Июльским утром мальчик лет четырнадцати подошел к этому памятнику.
Солнце уже стояло высоко над горизонтом, но густой туман молочного цвета, обычное явление в этой местности, мешал проникнуть его лучам. Туман был таким белым, что его можно было принять за снег. Он лежал слоями на небольшом пригорке и сквозь него прорывалась поросшая кустарником верхушка холма четко очерченной формы. От этого туман еще больше походил на настоящий снег, и ни один, даже самый зоркий, человек не смог бы с точностью утверждать - снег это или туман.
Юный путник, дошедший до края "Чаши Дьявола", не обращал, впрочем, внимания на окружающую природу: другие мысли занимали его. Однако, хоть он и не всматривался в туман, он был очень доволен: белоснежный воздушный покров скрывал его от посторонних глаз. Достаточно было увидеть, как часто с беспокойством путник оглядывался и прислушивался, чтобы убедиться, что туман ему необходим... Только убедившись, что за ним никто не идет, он стал подниматься выше медленным, усталым шагом. Достигнув вершины, путник присел отдохнуть, небрежно бросив рядом свой скудный багаж. Судя по слою пыли, покрывавшему его платье, он шел издалека. Нельзя также было не заметить, что он тайком откуда-то бежал, - даже отдыхая, он проявлял беспокойство. Однако открытое честное лицо юноши рассеивало подозрение, что его страх вызван совершенным преступлением... Его фигура и поведение свидетельствовали о том, что это добродушный паренек из крестьянской семьи, не богатой, но обладающей некоторыми средствами. Единственный проступок его мог состоять лишь в том, что он оставил отчий дом без разрешения.
Так оно и было на самом деле. Молодого путника звали Гарри Честер, он был сыном фермера из Годальмини, находящегося в тридцати милях отсюда. Он пешком прошел этот дальний путь. Что же касается причины его странного бегства, то и это нетрудно было узнать: он стал громко выражать свои мысли, как это бывает с людьми наивными, охваченными каким-нибудь сильным желанием или чувством.
- Моего ухода не заметят до самого завтрака, - говорил он себе, - а в это время я буду уже в Портсмуте. Если я сейчас найду место на каком-нибудь корабле, то до самого отплытия в море не ступлю на берег... Да и отец едва ли станет искать меня здесь... Старик-работник, видно, расскажет, что я говорил ему о том, что хочу бежать в Лондон, и этого будет достаточно, чтобы сбить отца с толку.
Торжествующая улыбка, скользнувшая по лицу мальчика, вдруг сменилась серьезным выражением: он вспомнил мать.
- Бедная мама! - сказал он. - Ты будешь плакать с Эмилией... моей маленькой сестрой... Они будут считать, что я где-нибудь погиб... Но они недолго будут заблуждаться: я напишу им нежное хорошее письмо... как только буду уверен, что они не помешают моему отъезду... Да я ведь и вернусь к ним когда-нибудь и опять их увижу...
Эти рассуждения все же не успокоили, видно, совесть молодого Честера, и он стал произносить настоящую речь в свою защиту.
- Но разве я мог действовать иначе? Мой отец хотел непременно сделать из меня фермера: он всегда это говорил, при всяком удобном случае. Но он прекрасно знал, что мне это занятие совсем не нравилось, а мой брат Дик в состоянии будет занять со временем его место. Однако отцу не было до этого никакого дела. Он был убежден... находил, что я должен вечно, как он сам, обрабатывать землю... А я хочу "море обрабатывать", как в песне поется. Да, море, даже если бы мне пришлось всю жизнь остаться простым матросом. Что за счастье - жизнь моряка! Разве она похожа на ту, которую отец уготовил мне? Вместо того чтобы быть вечно прикованным к паре быков с плугом, я буду носиться от одной земли к другой, любуясь красотой Божьего мира... видами больших гаваней, высоких гор, бесконечного моря... Я стану моряком, чтобы увидеть сотни разных народов с их обычаями, верой... одеждой и лиц... Я буду посещать неизвестные острова, увижу все чудеса природы, начиная с тропического царства и кончая ледяным простором севера... Да! Я хотел бы уже там быть! Все равно, чего бы мне это ни стоило, я буду там... Я увижу мир, пускай даже буду страдать всю жизнь и... в звании самого простого матроса... Но я недолго буду простым матросом! Клянусь!.. Я буду работать, чтобы заслужить повышение!.. Кто меня уверит, что я через четыре-пять лет не буду уже офицером с золотыми нашивками? И у меня будут карманы, полные золотых монет, кроме того... Кто тогда будет гордиться мною? Мама и маленькая Эмилия! А кто вынужден будет признать, что я был прав? Это мой отец...
Между тем солнце рассеяло наконец последние остатки тумана. Гарри Честер, оглянувшись по сторонам, заметил, что сидит у каменной колонны: он и не подозревал, что находится у памятника. Он прочитал надпись, и грустная мысль скользнула по его лицу: уж не предостережение ли ему судьба этого матроса? Не конец ли это долгих странствий? Гарри не был суеверен и откинул эти мысли, но печаль уже вкралась в его душу. Он снова представил себе горе матери и сестры, гнев отца, угрызения совести все больше давали о себе знать, сердце сжималось все сильнее... Он начал колебаться... В его душе столкнулись сыновняя нежность, любовь и упрямая воля... И нет сомнения, что дружеский совет в это время мог направить его путь в обратную сторону, туда, где по нему уже плакали... Но добрые советы являются тогда, когда они не нужны, и Гарри Честер продолжал свой путь...
Скоро он достиг верхушки холма, у подножия которого лежала часть Гемпшира и, красуясь синей скатертью, разостланной на горизонте, играло море, соперничая своим блеском с небесами...
Ничего не нужно было больше Гарри, чтобы рассеять колебания. Море!.. Он первый раз в своей жизни видел его и с дрожью души, рвущейся к этому необъятному простору, он почувствовал, что принадлежит ему бесповоротно, и никакая человеческая сила не отвлечет его от этого чарующего простора!.. Исчезли колебания, исчезли угрызения совести: одного только вида этой сверкающей бесконечности было достаточно, чтобы уничтожить все сомнения. Гарри казалось даже, что он различает уже на горизонте минареты, башни, пальмы, чудесные страны и разные народы... Он забыл про усталость и прибавил шагу, чтобы скорее добраться до гавани, откроющей ему дорогу к этим чудесам...
Около Портсмута, в Доуне, он увидел прекрасный замок Гориден с тенистым парком. Пробираясь вдоль решетки, он спросил, кому принадлежит здание. Услышав, что это собственность Чарльза Непира, одного из самых известных английских адмиралов, Гарри принял известие за доброе предзнаменование и поспешил согласиться с ним.
- Почему же и мне не стать когда-нибудь адмиралом? - сказал он себе, входя в предместье Портсмута.
II. Звездный флаг
Часы городской ратуши Портсмута пробили девять, когда Гарри Честер вошел в предместье знаменитого порта. Нигде не задерживаясь, он поспешил в гавань, куда ему показал дорогу первый встречный человек.
Действительно, скоро в конце длинной прямой улицы он увидел целый лес мачт, снастей и корабельных канатов. До сих пор он видел корабли лишь в собственном воображении, в книгах на картинках. На этот раз он жадно рассматривал то самое, что смутно раньше представлял себе: перед ним не один корабль, не сотня, а, по меньшей мере, целая тысяча - всевозможных форм, величины и названий. Самые красивые из них окрашены в черный цвет, грозные своим боевым вооружением, устойчиво держатся на своих якорях и окружены множеством лодок. Гарри скоро узнал, что это военные корабли, и перестал интересоваться ими, так как ему нужно было коммерческое судно. Он знал, что поступивший простым матросом на военное судно не может ждать повышения по службе, да и не хотел подчиняться строгой дисциплине на военных судах. Ему хотелось участвовать в больших морских путешествиях, проехать все части света, не чувствуя железной дисциплины. Конечно, корабль, соответствующий его требованиям, мог быть только коммерческим. Заметим, кстати, что надежда стать когда-нибудь адмиралом улетучилась из головы Гарри. Ему хотелось больше всего попасть на китоловное судно. Идя по порту, он спросил прохожего, есть ли китоловные суда в Портсмуте.
В ответ он получил ироничную улыбку, сопровождавшуюся следующим любезным рассуждением:
- Вы что же, с луны упали, что ищете на английском рейде китоловное судно? Нужно, мой милый, оказаться севернее на сотню-другую миль, чтобы найти такое судно...
Поставленный в тупик этим сообщением, он стал спрашивать, где находится стоянка коммерческих судов, и вскоре добрался туда, где жизнь кипела на берегу и в складах товаров. Носильщики, нагруженные огромными тюками, вносили и выносили мешки с зерном. Суда подходили одно за другим, осторожно притираясь боком к уже стоявшим на якоре. Одни пополняли свой груз, другие, набитые товарами, собирались сняться с якоря. К последним и направился молодой беглец, озабоченный тем, чтобы поскорее скрыться от родных.
Собравшись с духом, он подошел к одному из кораблей и выразил желание поговорить с капитаном. Ему указали на шканцы, где тот стоял. Сняв шапку, Гарри подошел к нему со своей просьбой.
- Я хочу узнать, господин капитан, - сказал он с некоторой робостью, - не нужен ли вам еще один матрос на вашем судне, не захотите ли вы взять меня?
Моряк неприветливо осмотрел Гарри с головы до ног.
- Мне никого не нужно, - сказал он сухо. Гарри поклонился и стал уходить.
- Если мне и понадобится матрос, то я не стану искать его на ферме, прибавил капитан, намекая на деревенскую одежду просителя.
Гарри покраснел до корней своих светлых волос и ушел, очень смущенный. Тем не менее он не хотел признать себя побежденным и возобновил свои попытки. Но в ответ слышал такие же ответы или еще более грубые: "Я не имею нужды в морских свиньях на моем судне", - сказал один. "Я не беру мальчишек в услужение", ответил другой. "Поскорей убирайся отсюда", - заметил третий.
Гарри, однако, не терял надежды и подходил то к одному, то к другому судну. Но всюду встречал насмешливый отказ. До шести часов вечера он успел побывать на всех судах, уходящих в море, и ни на одном ничего не добился.
Очевидно, трудно было рассчитывать мальчику на скорый отъезд. Хорошо еще, что он находился в английской гавани, где прием новичков не связан с долгими формальностями, если поступающий понравится капитану. Во Франции, например, от новичка требуются документы, заверенные мэром той местности, где он жил в последнее время, и там Гарри Честер был бы уже арестован и находился в руках полиции, которая его, как бродягу, отправила бы по этапу на отцовскую ферму.
Не это мешало Гарри найти себе место на судне, а очевидное невежество в морском деле. Таким образом, его надежды стали быстро рассеиваться и к шести часам совсем исчезли. Он чувствовал себя глубоко униженным и уже думал, не лучше ли отказаться от своего плана и вернуться в Годальмини. Но неожиданно он увидел перед собой небольшое судно, над которым развевался совершенно незнакомый ему флаг: синее поле было усеяно звездами, а по краям - белые и красные полосы. Гарри несколько раз уж проходил мимо этого судна (оно называлось "Калипсо"), но так как флаг был не английский, то он и не подумал обращаться туда со своей просьбой. "Когда свои меня отвергают в один голос, то чего же ждать мне от иностранцев?" - думал он. Из любопытства он спросил прохожего, что это за флаг со звездами, и узнал, что американский, Соединенных Штатов Северной Америки. Поразмыслив немного, он решил, что ведь американец-"янки" не совсем чужой человек англичанину: говорит на одном языке, принадлежит к той же расе. Поэтому он решил предпринять еще одну попытку - на этом американском судне.
- Если мне откажут и здесь, - сказал себе Гарри. - то не умру же я от этого... Будет у меня еще время тогда сделать то, чего я так боюсь, вернуться домой.
Минуты через две он шагнул на доску, соединявшую "Калипсо" с берегом, и, может быть, в тридцатый раз обратился с вопросом:
- Можно поговорить с капитаном?
- Не сейчас, так как его нет на судне, - вежливо ответил молодой человек таких же приблизительно лет, как и Гарри. - Что вы хотите от него? Может быть, я вам отвечу за него?
Тон был благосклонный, сами слова звучали ободряюще. Говоривший был таким юным, что Гарри не придавал ему значения, хотя речь его была, несмотря на костюм простого матроса, властной. Он был одет в рубашку из тонкой материи с золотыми значками на рукавах, его голову покрывала соломенная панама. Тонкие черты его лица, сразу подмеченные Гарри, внушили ему доверие, и он изложил свою просьбу.
- Я не имею права решать такие дела и искренне жалею об этом, - ответил молодой моряк. - Капитан отправился на таможню, но, видимо, скоро вернется. Через час вы его найдете здесь, а завтра он будет на судне до полудня.
Несмотря на свою простоту, Гарри Честер был достаточно воспитанный малый, чтобы не продолжать разговора после полученного вежливого ответа. Он поклонился и пошел через сходни на берег. Его надежды стали воскресать. "Вероятно, на "Калипсо" имеется свободное место, - думал Честер, - иначе мне не советовали бы прийти еще раз. Почему же мне не получить этого места?"
Точно в ответ на этот вопрос послышались насмешливые восклицания, едва он оказался на берегу. Они доносились из толпы молодых кривлявшихся людей, принадлежавших, очевидно, к бродягам, или так называемым "амбарным крысам", многочисленным в больших морских портах.
- Посмотрите-ка на этого молодчика! - воскликнул один из этих негодяев, указывая на Гарри. - Даю слово, что он не отличит рыбу от картошки и яблока! Держу пари, что он гораздо легче справится со свиной тушей, чем с тюленем! Сразу видно мужлана!..
Эти слова сопровождались громким смехом, так что у Гарри даже лоб покраснел. Была минута, когда он готов был броситься на обидчика, однако он сразу же подумал, что, возможно, насмешник прав, и почему бы не воспользоваться уроком, а не бросаться в драку? Чтобы получить место, вероятно, не стоит показывать себя таким простаком, ничего не смыслящим в морском деле, и потому не нужно ли сбросить с себя деревенский костюм, вызывающий только насмешки? Пораздумав, Гарри завернул в магазин готового платья и вышел оттуда одетым матросом с головы до ног. Почти все деньги, что у него были, ушли на эту покупку; но Честер утешал себя, что в таком виде родные его не найдут, если они нападут на его след. Ну и кроме того, у него теперь было больше шансов получить место матроса. Переодевшись, он вернулся к месту стоянки "Калипсо" и прохаживался по берегу в ожидании капитана. Но скоро усталость одолела его. Восемнадцать часов Гарри уже был на ногах; за все время он съел один бутерброд с ветчиной, купив его в портовом кабачке. Понятно, что он должен был отдохнуть. И, не отходя от "Калипсо", в котором он видел все свое спасение, Гарри осмотрелся, куда бы присесть. Деревянный столб, лежащий у лесного двора, показался ему подходящим местом для отдыха. Он уселся так, чтобы видеть мостки, ведущие на "Калипсо".
В ту же минуту две женщины показались на галерее, окружавшей часть судна: одна -очень молоденькая девушка и другая - дама постарше, с изысканными манерами. Это можно было заметить даже с того расстояния, на котором находился от них Гарри. Затем он видел их разговаривающими с тем молодым любезным моряком, к которому он недавно обращался. Дамы были одеты и причесаны по-домашнему, и видно было, что на "Калипсо" они чувствуют себя как дома.
- Если бы это были пассажиры, - сказал себе Гарри, - то они приехали бы тогда на судно перед самым его уходом в море и не обращались бы с моряками так запросто. Это скорее жена и дочь капитана, а молодой моряк - его сын, вероятно... На американские суда, значит, дамы допускаются и даже на капитанскую площадку? Это кажется мне более разумным, чем обязанность оставаться вдали от своей семьи в долгих путешествиях... Американцы, видно, имеют свои правила...
Эти размышления привели его к вопросу, каков же сам капитан "Калипсо" и узнал ли бы он его в толпе? Едва ли что-нибудь подобное удалось бы ему, так как здесь все прохожие были в костюмах моряков. Между ними были матросы с синих блузах, в соломенных или клеенчатых шляпах, с цветными лентами позади; штурманы в кожаных касках, чернорабочие, одетые в пестрое трико и хлопчатобумажные колпаки, которые закрывали даже уши. То тут, то там появлялись с золотыми нашивками морские офицеры, с особой молодецкой выправкой, с саблями на черных портупеях; старый боцман, весь в нашивках; веселая толпа молодых гардемаринов; турки и египтяне в широких развевающихся одеждах, тюрбанах, фесках и туфлях; испанцы и мальтийцы, французы, русские, норвежцы и португальцы; шведы со светлыми, как лен, волосами и негры с черными курчавыми... Представители всех наций человеческого рода были здесь. Гарри с трудом разбирался во всех этих типах, которые он знал по книгам. Внезапно его внимание привлекли необычные люди: человек лет тридцати, мальчик лет пятнадцати-шестнадцати и девочка лет двенадцати-тринадцати. Они были маленького роста; их лица были цвета красного дерева, волосы - жесткие, как щетина, и черные как смоль, такие же черные были их глаза, нос, тонкий у переносицы, ниже сильно сплюснутый, еще больше расширялся у ноздрей, лоб был низкий и покатый. Эти черты были общими у них всех, но странное дело - если у детей они казались симпатичными, то у взрослого - отталкивающими. Выражение лица девочки было особенно привлекательное, чарующее, если так можно сказать. Да, она показалась бы, вероятно, очень хорошенькой в своем национальном костюме, каков бы он ни был. Между тем, мужчины, бывшие с ней, были очень смешны в европейской одежде. Из-за высоких шляп, сюртуков из черного сукна и лакированных сапог оба они походили на ряженых обезьян; у мальчика даже была тросточка в руке, затянутой в яркую перчатку, и он помахивал этой тросточкой с видом отменного франта в Гайд-Парке. На девочке же было платье из полосатой ткани, флеровый пояс и соломенная шляпка. Что особенно удивило Гарри в этой странной компании, так это то, что все трое бегло говорили между собой по-английски, хотя и с сильным гортанным произношением. Они остановились как раз перед "Калипсо", привлекшим, видимо, их внимание.

Отважная охотница

Глава I

УЧАСТОК СКВАТТЕРА

Белоголовый орел, паря над одним из дремучих лесов штата Теннесси, смотрит вниз, на участок скваттера. Этот клочок земли, затерявшийся в необъятном зеленом море, отлично виден зоркому глазу птицы, так как резко выделяется из окружающей его растительности окраской своих деревьев. Они еще стоят, но давно мертвы: кольца содранной коры у самых корней преградили дорогу поднимающимся сокам, остальная кора осыпалась под клювами дятлов, листва давно уже облетела и остались лишь стволы да голые сучья. Словно руки скелетов, простираются они к небу, безмолвно взывая о мщении тому, кто так безжалостно их погубил.
Сухостой на участке скваттера не вырублен, уничтожен лишь подлесок. Молодая поросль срезана или вырвана, спутанный клубок растений-паразитов сорван с ветвей, заросли тростника выжжены, и кустарник, сваленный в кучи, исчез в пламени костров. Только несколько небольших пней указывают на то, что кое-какая работа была здесь сделана и топором.
Весь участок едва ли достигает двух акров, и примитивная ограда вокруг него свидетельствует, что его хозяин вполне удовлетворен размерами своих "полей". Нет ни свежих следов топора, ни новых колец на стволах - ничего, что указывало бы на желание скваттера расширить свои владения. Он охотник и не хочет тратить ни времени, ни труда на расчистку леса. Если стук топора дровосека приятен, как музыка, для слуха одинокого путника, то на скваттера он производит впечатление похоронного звона. По счастью, ему не часто приходится слышать этот звук, так как его жилище далеко от тех мест, где он раздается. Сосед - такой же скваттер - живет за милю от него, а ближайший поселок находится еще в шесть раз дальше от его хижины.
Участок имеет форму неправильного полукруга. Узкая глубокая река ограничивает его, как хорда, и пробивается дальше, в девственный лес. В изгибе дуги, в наиболее удаленном от ручья месте, стоит хижина - бревенчатая постройка с дощатой крышей. С одной стороны к ней примыкает кое-как сколоченная из досок конюшня, а с другой - маленький сарай из жердей для хранения кукурузы
Такая картина часто встречается в лесных дебрях Америки, и некоторым она может показаться банальной. Но я всегда с удовольствием смотрю на бедную усадьбу лесного жителя, и для меня она неизменно полна неуловимого очарования. Возможно, я связываю эту картину с рамой, в которую она заключена: с величественным дремучим лесом, где все тропинки окутаны дымкой романтики. Невольно вспоминаются охотничьи предания и легенды: о наводнениях и сражениях, о безумной отваге и героических подвигах, совершенных обитателями этих девственных лесов. Думаю я и об их отважных противниках - о стройных краснокожих воинах, так гордо ступавших по лесным тропинкам и исчезнувших ныне навсегда.
Возможно, именно эти мысли пробуждают у меня интерес к обиталищу скваттера. А может быть, мне на память приходят происшедшие на фоне такого же пейзажа события, определившие всю мою дальнейшую судьбу.
Если зимой этот пейзаж можно назвать однообразным и бесцветным, то с наступлением весны картина резко меняется. Природа, облекшись в свой зеленый наряд, смягчает краски и сообщает необычайную нежность всему, к чему она прикасается своим волшебным жезлом. Молодая кукуруза, посеянная в почву, тысячелетиями не знавшую плуга, пышно разрастается, выбрасывая вверх блестящие копьевидные листья, которые, грациозно изгибаясь, скрывают от взора темный лик земли. Буйно распускается листва на деревьях. Некоторые из них, как, например, кизил и магнолия, уже цветут. Нарушается и зимнее безмолвие леса. В тростнике щебечет алый кардинал, голубая сойка, испуганная скользящей в траве змеей, пронзительно кричит в зарослях папайи, а пересмешник, сидя на верхушке дерева и не обращая внимания на грозящую опасность, заливается своей неподражаемо звонкой песней. Иногда слышится тихое цоканье белки и нежное воркование каролинского голубя.
Ночь полна иных, менее приятных для слуха звуков: пронзительный неумолчный звон цикад и древесных жаб, настолько беспрерывный, что, лишь когда он стихает, можно догадаться об их существовании, глухое квакание огромной лягушки-быка, хриплые крики цапли и замогильное уханье рогатого филина. Еще неприятнее свирепое мяуканье красной пумы и вой тощего волка, но, конечно, не для ушей охотника, который, проснувшись, с жадной радостью прислушивается к ним в своей одинокой хижине.
Теперь эти устрашающие звуки стали уже необычны и редки даже в этих глухих дебрях, но не исчезли окончательно, как воинственный клич индейцев. Только в отдаленных речных долинах, где любят селиться скваттеры, раздаются эти звуки, но лишь ночью. После рассвета их сменяют звуки более нежные и ласкающие слух.
Теперь представьте себе прекрасное майское утро через полчаса после восхода солнца. Первые его лучи озарили стоящую на берегу реки хижину скваттера и превратили в золото все, к чему прикоснулись. Воздух напоен запахом лесных цветов, жужжание пчел и пение птиц сливаются в сладостную мелодию - такова картина, на фоне которой развертывается действие. Можно ли назвать банальным такой пейзаж? Нет, я бы сказал, что он восхитителен!
И вот на этой сцене вдруг появляются действующие лица, полные жизни и очарования. Теперь, чтобы сделать скромную усадьбу скваттера привлекательной, не надо больше ни яркого солнечного света, ни пения птиц в листве, ни аромата цветов. Все лесное великолепие с его гаммой красок - зеленых и золотых отходит на задний план. Если бы вместо майского утра был самый мрачный декабрьский день, случилось бы то же самое, так как при одном виде этих очаровательных созданий все меняется, как по волшебству. Бедная хижина превращается в дворец, сухие стволы деревьев становятся мраморными коринфскими колоннами, и высохшие ветви венчают их, словно капители. Даже огороженная узкая полоса земли, где растет кукуруза, превращается в сказочный сад.
Но не волшебством объясняется такое превращение. Его совершают две молодые девушки - черноволосая и белокурая, - показавшиеся на пороге хижины скваттера. Они не похожи друг на друга, но все же между ними есть нечто общее - обе они прекрасны.
Кто же это? Две сестры? В их внешности нет ничего, что говорило бы о таком родстве. Одна из них высокая, стройная, с золотисто-смуглым цветом лица, свойственным брюнеткам. Чуть раскосые глаза, орлиный нос и все черты лица делают ее похожей на индианку племени чикасавы, некогда владевшего этим обширным лесом. Возможно, в жилах этой девушки течет их кровь, но кожа ее слишком светла для настоящей индианки. Индейское происхождение особенно подчеркивается ее одеждой. На ней полосатая желтая юбка из домотканой материи и зеленый корсаж из более тонкой ткани, имеющий почти нарядный вид. Блестящие браслеты, излюбленные индейскими красавицами, охватывают ее запястья, несколько рядов ярких бус украшают шею. Расшитые бисером мокасины изящно облегают ноги. Отсутствие головного убора довершает ее сходство с индианкой. Роскошные черные волосы, заплетенные в косу, уложены короной вокруг головы. Вместо гребня и золотых шпилек - алые перья из крыльев виргинского кардинала. Это украшение указывает на некоторое внимание, уделенное туалету, и вместе с необычной прической оно придает девушке, несмотря на простоту одежды, тот вид, который принято называть величественным. Однако в ней нет ничего неженственного, хотя, глядя на ее лицо, можно сразу угадать натуру незаурядную, характер скорее решительный, чем мягкий, и сердце, одаренное почти мужской храбростью. Это впечатление усиливается видом легкого ружья, которое она держит в руках, сумки с пулями и рога с порохом, висящими на левом плече. Впрочем, в этих местах многие девушки, подобно ей, носят при себе смертоносное оружие и владеют им с большим искусством.
Красавица, стоящая рядом, совсем на нее не похожа. У нее безупречно правильные черты лица, белоснежная кожа, ослепительный румянец и сияющие золотые волосы.
Девушка эта еще очень молода, почти ребенок.
Одета она еще проще, чем ее спутница: в свободное платье из той же домотканой материи, с вырезом на груди и длинными рукавами. Ее чудесные золотые волосы падают на плечи густыми, длинными локонами, заменяя ей и шаль и головной убор. Нитка жемчуга - конечно, фальшивого - ее единственное украшение. На ней нет ни туфелек, ни чулок, но самая дорогая обувь не могла бы сделать изящнее ее хорошенькие маленькие ножки.
Кто же они, эти прекрасные лесные цветы? Откроем тайну. Они сестры, но от разных матерей и единственные дети охотника, которому принадлежат хижина и участок.
Счастливец! Пусть он беден и дом его убог, но он никогда не будет одиноким. Самый гордый принц может позавидовать ему, обладателю двух сокровищ, бесценных и ни с чем не сравнимых!
Глава II
МЭРИЕН И ЛИЛИЕН
В дверях девушки останавливаются при виде огромной тощей собаки, которая выбегает из конюшни и, неуклюже виляя хвостом, направляется к ним. К ней чрезвычайно подходит ее кличка "Волк", так как, даже ласкаясь, она сохраняет мрачный и свирепый вид. Очевидно, она чего-то хочет и особенно ластится к старшей сестре - Мэриен.
- Здравствуй, Волк, - говорит девушка. - Я вижу, ты голоден, бедняга, и у тебя совсем подвело живот. Что бы дать ему, Лил?
- Не знаю, сестрица. У нас для бедного пса ничего нет.
- Кажется, есть немного оленины.
- Боюсь, отец не позволит отдать ее Волку. Он говорил, что ожидает кого-то к обеду. Ты не знаешь, кого?
Этот вопрос, заданный с лукавой улыбкой, неприятен старшей сестре. Ее лицо затуманивается.
- Знаю. Но со мной этот гость обедать не будет. Я нарочно захватила ружье, так как намерена пообедать в лесу. А скорей всего, обойдусь совсем без обеда. Но не бойся, Волк: буду я обедать или нет, ты свой завтрак получишь... Но в самом деле, Лил, я не представляю себе, чем мы накормим сейчас нашего пса. Я могла бы подстрелить одного из стервятников, которые сидят на том дереве, но даже собака не дотронется до этих мерзких птиц.
- Посмотри, сестрица, вон белка. Я знаю. Волк их ест с удовольствием, только как-то жаль убивать эту малютку.
- Ничуть. Эта малютка ловкая воровка. Она только что побывала в нашем амбаре. Убив ее, я сделаю два добрых дела: накажу воришку и вознагражу преданную собаку. Кш-ш, негодная!
Вспугнутая белка с молниеносной быстротой мчится к ближайшему дереву. Заметив ее, Волк стремглав бросается за нею, но собаке редко удается догнать этих юрких зверьков даже на земле. Белка мигом взбирается на дерево и, усевшись на высокий сук, с пренебрежением смотрит вниз на своего бессильного врага, по временам вызывающе помахивая хвостом. Самоуверенность глупого зверька губит его. Не сомневаясь в своей безопасности, белка не прячется в глубине листвы, а сидит на самом виду, в развилке сука, являясь прекрасной мишенью для охотницы. Девушка поднимает ружье к плечу, прицеливается и стреляет. Зверек, перевернувшись несколько раз в воздухе, падает прямо в пасть голодного пса, который тут же с жадностью его пожирает.
Мэриен ничуть не удивляется такому искусству, так же как ее сестра. Для них в этом нет ничего необычного.
- Ты должна научиться стрелять, Лил.
- Зачем, сестрица? Ты ведь знаешь, что у меня нет ни любви к стрельбе, ни твоей ловкости.
- Ловкость дается практикой. А уменье стрелять очень полезно. Оно может когда-нибудь пригодиться. Знаешь, отец рассказывал, что, когда в наших местах жили индейцы, каждая девушка умела обращаться с ружьем. Правда, здесь теперь живут только мирные индейцы, ну, а что, если бы ты повстречала в лесу медведя?
- Я бы, конечно, убежала от него.
- А вот я бы этого не сделала. Мне еще не приходилось встречаться в лесу с медведем, но я бы не прочь, чтобы это случилось.
- Ты пугаешь меня, милая Мэриен! Лучше не надо. Я всегда беспокоюсь, когда ты надолго уходишь в лес. Я боюсь, что какой-нибудь страшный зверь растерзает тебя. Скажи, зачем ты ходишь в эти дикие дебри? Не понимаю, что за удовольствие бродить по лесу совсем одной!
- Одной? Может быть, я не всегда одна.
Последние слова Мэриен произносит так тихо, что Лилиен не может их расслышать и видит лишь ее улыбку.
- Видишь ли, дорогая Лил, - продолжает Мэриен громче, - у нас с тобой разные вкусы. Ты еще очень молода и предпочитаешь читать оставшиеся после твоей матери книги и рассматривать в них картинки. Моя же мать не оставила мне ни книг, ни картинок. У нее их не было, да, я думаю, она ими и не интересовалась. Ты ведь знаешь, она была наполовину индианка, и я, наверное, пошла в нее, так как предпочитаю не картинки, а подлинную жизнь. Мне нравится бродить по лесу, а все те опасности, о которых ты говоришь, - просто вздор! Я не боюсь ни медведя, ни пантеры, ни какого бы то ни было другого четвероногого. Мне гораздо страшнее некое двуногое животное, а встреча с ним грозит мне как раз в том случае, если я останусь сегодня дома.
Мэриен умолкает и погружается в раздумье, не лишенное горечи. Легкое облако грусти ложится на ее лицо. Она начинает заряжать ружье, но делает это так рассеянно, что даже просыпает порох.
Последние слова сестры и ее задумчивый, опечаленный вид удивляют Лилиен. Но продолжить разговор ей не удается, так как внезапно мимо них с угрожающим рычанием проносится Волк. Какой-то всадник приближается к участку скваттера.
Это худощавый мужчина лет тридцати, который с первого же взгляда производит отталкивающее впечатление. При виде гостя Мэриен еще больше омрачается, сестра же ее остается равнодушной. Новоприбывший им знаком. Это Джошуа Стеббинс, школьный учитель из Суомпвилла. Он друг их отца, и, как известно Лилиен, именно он и ожидается сегодня к обеду. Ее внимание привлекает только то, что гость одет сегодня лучше, чем обычно, и что покрой его платья совсем иной.
- Посмотри, сестрица, - говорит она, весело смеясь, - как наряден сегодня мистер Джош! Черный сюртук и жилет! Стоячий воротничок! Он как две капли воды похож на методистского священника из Суомпвилла. Может быть, он тоже стал священником? Это, положим, неудивительно: говорят, он очень учен. Если это так, мы еще, пожалуй, услышим его проповедь на следующем молитвенном собрании. Вот будет интересно!
Прелестная девушка от души смеется своей забавной выдумке. Птицы, услышав ее звонкий, серебристый голосок, умолкают, словно прислушиваясь к музыке, более мелодичной, чем их пение. Пересмешник вторит ей, но Мэриен остается серьезной. Она тоже заметила, что Джош Стеббинс одет иначе, чем обычно, однако на нее это производит совсем иное впечатление. Она не только не улыбается при виде всадника, но лицо ее становится еще суровее.
Мэриен на несколько лет старше сестры и давно понимает, что на свете существует зло. Она достаточно хорошо знает Стеббинса, чтобы питать к нему неприязнь. Судя по его внешности, у нее есть для этого все основания. И Мэриен знает, зачем он сегодня приехал, - он приехал ради нее.
Она встречает гостя не очень любезно, едва скрывая свое отвращение. Даже не будучи проницательным, учитель мог бы его заметить, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Держит он себя так не потому, что преисполнен чванства. Стеббинс - человек совсем иного склада. Но его саркастически-самоуверенный вид и невозмутимо-наглое поведение неприятнее всякого чванства. Черты эти проявляются решительно во всем: и в лаконической манере его приветствия "Здравствуйте, барышни! Отец дома?", и в том, что он без приглашения соскакивает с лошади и грубо толкает Волка, стоящего на его пути, когда ведет свою лошадь к конюшне, и, наконец, в том, как он перекидывает седельную сумку через руку и входит в дом так, словно он здесь хозяин.
В хижине его встречает сам скваттер. Даже случайный наблюдатель мог бы заметить странную разницу в их поведении при обмене приветствиями. Гость полон безразличия и циничной самоуверенности, хозяин взволнован и обеспокоен и ему как будто не по себе. Что-то многозначительное есть и в самом приветствии и в последующем маленьком эпизоде.
Не успели они обменяться несколькими словами, как учитель спокойно поворачивается и закрывает дверь хижины, причем скваттер не протестует ни словом, ни жестом. Его поступок может показаться несущественным, но для Мэриен он полон значения. Стоя около дома, она наблюдает за всем, не пропуская ни одного движения, ни одного слова.
Почему Джош Стеббинс закрыл дверь - эту грубо сколоченную дверь, которая день и ночь стоит открытая, болтаясь на петлях из сыромятной кожи? Ее закрывают лишь когда дует холодный ветер или с запада несется буря с дождем. Почему же он сейчас закрыл ее, и притом так бесцеремонно? Неудивительно, что Мэриен придает значение этому поступку.

Молодые невольники

Глава 1

ДВЕ ПУСТЫНИ

Мореплаватели всех наций больше всего боятся опасностей, которые им грозят около западных берегов Африки, между Сузом и Сенегалом. А между тем, несмотря на все предосторожности, здесь-то всего чаще и случаются кораблекрушения.
Две необъятные пустыни, из которых одна - Сахара, а другая Атлантический океан, идут рядом на протяжении целых десяти градусов широты. Пустыни эти разделяет только одна воображаемая линия. Водяная пустыня обнимает песчаную, которая так же опасна, как и первая, для тех, кто потерпел крушение около этого негостеприимного берега, справедливо называемого Варварийским.
Частые кораблекрушения объясняются тем, что здесь проходит одно опасное течение Атлантического океана, настоящий Мальстрем для тех, кому, по несчастью, приходится плавать в этой местности.
Образовалось это течение под влиянием страшной тропической жары Сахары, иссушающей всякую влагу и убивающей растительность, присутствие которой наверное умеряло бы нестерпимый зной на поверхности земли. Но зелень здесь видна только в оазисах. Раскаленный воздух беспрепятственно поднимается в более холодные слои атмосферы, и в то же время к земле стремятся, влекомые непреодолимой силой, воды океана.
Между Боядором и Бланке, этими двумя хорошо известными каждому моряку мысами, на несколько миль в море выдается узкая песчаная коса земли, высохшая, побелевшая под тропическим солнцем и похожая на длинный язык змеи, стремящейся утолить свою жажду в море.
В один июньский вечер четверо потерпевших кораблекрушение плыли к этой песчаной полоске земли; они все держались на довольно большом обломке мачты. Их едва ли можно было бы рассмотреть с берега даже в очень сильную подзорную трубу: так ничтожна была эта черная точка, двигавшаяся к берегу, и так мало выделялась она из окружающей ее почти такой же темной массы воды.
Что касается самих потерпевших крушение, то, как ни напрягали они свое зрение, они видели только белый песок и воду.
По всей вероятности, возле берега во время бури, разразившейся два дня тому назад, потонул корабль; обломок мачты и четверо людей - вот все, что уцелело после кораблекрушения.
Трое из плывших на обломке мачты были одеты совершенно одинаково: голубого сукна куртки, украшенные медными полированными пуговицами, такого же цвета фуражки, обшитые золотым галуном, и воротники с вышитыми на них короной и якорем. Одного взгляда на эту форму достаточно, чтобы сказать, что они мичманы английского флота. Судя по наружности, они были почти ровесники: самому младшему могло быть приблизительно лет семнадцать.
По-видимому, все трое были с одного и того же корабля, но, глядя на их лица, можно было сказать, что здесь собрались представители различных национальностей; тут по первому же взгляду можно было узнать англичанина, ирландца и шотландца. Каждый из них был настолько типичен, что во всем Соединенном Королевстве нельзя было бы найти более подходящих представителей для каждой из этих наций.
Звали их Гарри Блаунт, Теренс O'Коннор и Колин Макферсон.
Что касается четвертого из пловцов, то лета всех троих его товарищей все-таки не составили бы еще числа его лет; его речь заставила бы призадуматься самого знаменитого лингвиста. Когда он говорил, - что, впрочем, случалось редко, - это была смесь английского, ирландского и шотландского языков. Ни по манере говорить, ни по акценту нельзя было угадать, какой именно из этих наций принадлежит честь считать его своим. На нем была надета обыкновенная матросская одежда и звали его Биллем, но на погибшем фрегате его все называли не иначе, как старый Билль.
Незадолго до описываемых событий потерпел крушение фрегат, крейсировавший около Гвинейских берегов. Застигнутый опасным течением, о котором мы говорили, он наткнулся на песчаную отмель и почти моментально погрузился в воду. Тотчас же были спущены все шлюпки, и люди кинулись в них; те, кому не удалось попасть в лодки, искали спасения вплавь, хватаясь за обломки мачт или просто за доски. Многие ли из них достигли берега, - этого не знал никто из четверых моряков, находившихся теперь на берегу.
Все их сведения на этот счет ограничивались тем, что они точно знали, что фрегат пошел ко дну. Весь остаток этой долгой ночи они носились по волнам. Не раз волны почти вырывали у них из рук ненадежную опору, не раз за эту ночь они с головой погружались в морскую воду, задыхаясь от недостатка воздуха. Когда же, наконец, настало утро, никого кроме них не было на всем видимом просторе океана.
Буря стихла, и, судя по этому ясному утру, день предстоял солнечный и спокойный; впрочем, волнение моря все еще продолжалось, и потерпевшие крушение моряки, чтобы добраться до берега, энергично стали работать руками, наудачу подвигаясь вперед.
Они не видели ничего, кроме моря и неба. Они решили плыть все время на восток, потому что только с этой стороны надеялись найти землю. Солнце начинало опускаться за горизонт и указывало им направление, которого следовало держаться.
Когда зашло солнце и наступила ночь, звезды заменили им компас, и во всю вторую ночь после крушения они продолжали плыть к востоку.
Снова настал день, но желанной земли все еще не было видно: все то же безбрежное море. Страдая от голода и жажды, истомленные непрестанными усилиями, они уже совсем было отчаялись, как вдруг увидели при блеске солнечных лучей под собою белый песок. Это было морское дно и совсем близко от поверхности океана.
Такое мелководье предвещало близость берега; ободренные надеждой скоро ступить на твердую землю, моряки удвоили усилия.
Но еще до наступления полудня им пришлось на время прекратить грести. Они находились почти под самой линией тропика Рака. Стояла как раз середина лета, и в полдень тропическое солнце с зенита невыносимо палило им головы.
Несколько часов провели они в безмолвии и бездействии, отдаваясь на волю течения, гнавшего их потихоньку к берегу. Они не могли сделать ничего для улучшения своего положения. Следовало ждать.
Если бы они могли приподняться на три фута над морем, они увидели бы землю, но плечи их были наравне с водой, и им не были видны даже самые высокие гребни дюн.
Когда солнце снова начало склоняться к горизонту, моряки опять принялись грести руками, направляя обломок мачты к востоку. Вдруг при последних лучах светила они увидели несколько белых вершин, которые точно выходили из океана.
Может быть, это облака? Нет, эти линии слишком ясно обрисованы на тускнеющем фоне неба. По всей вероятности, это или вершины отдаленных снежных гор, или же скорее песчаные холмы, потому что в этой стороне нет гор со снежными вершинами.
Крик "земля!" одновременно сорвался со всех уст. Руки стали работать энергичнее, обломок мачты быстрее заскользил по воде; голод, жажда, утомление, - все было забыто!
Моряки думали, что им придется сделать еще несколько миль, прежде чем они достигнут берега, но старый Билль, подняв глаза, издал радостный крик, который тотчас же повторили его спутники: они увидели длинную песчаную косу, точно дружескую руку, протянутую им в радушном приветствии.
Почти тотчас же они сделали другое открытие: сидя верхом на обломке мачты, они вдруг почувствовали, к великой своей радости, что ноги их скользят по песку.
В ту же минуту все четверо решили воспользоваться счастливым открытием, оттолкнули мачту, погрузились в воду и остановились только тогда, когда достигли крайней точки косы.
Выбросившись на берег, они, казалось, забыли, что больше двух суток во рту у них не было ни крошки и их мучила жажда. Да это и понятно: страшное напряжение физических сил и долгая бессонница, - бодрствовать они должны были поневоле, чтобы не сорваться с мачты, - требовали прежде всего отдыха. И все четверо, шатаясь, едва смогли пройти несколько шагов по песку, а затем, выбрав местечко поудобнее, улеглись и заснули как убитые.
Оконечность косы всего на несколько футов поднималась над уровнем моря, а середина ее, несмотря на то, что находилась ближе к земле, едва возвышалась над поверхностью воды.
Моряки спали уже около двух часов, когда их разбудило ощущение холода: вода заливала их песчаное ложе, кипела и пенилась вокруг них.
Умирая от усталости и больше всего на свете желая уснуть, они совсем забыли про прилив, который теперь так неожиданно вывел их из оцепенения.
Остаться там, где они находились, значило пойти на верную гибель; поэтому следовало как можно скорей искать другое убежище. А потому нужно было только идти за волнами спиной к ветру. Они так и сделали, но скоро увидели, что вода очень быстро поднимается и доходит им почти до плеч.
Несчастные повернули в другую сторону и, после некоторых усилий, нашли более мелкое место. Но как только они начинали идти вперед, то снова погружались до плеч.
Скоро валы стали разбиваться уже над их головами. Колебаться больше было нельзя. Надо было вооружиться терпением и плыть к берегу.
Глава 2
РАЗЛУКА ПОНЕВОЛЕ
Из четверых моряков только трое умели плавать!
Для того, чтобы спастись этим трем, надо было покинуть четвертого...
Из четверых потерпевших крушение не умел плавать только один. Старый морской волк не обладал искусством, которое, казалось бы, должно быть чуть ли не врожденным у каждого моряка.
Только великодушие так долго удерживало рядом с ним трех его молодых спутников. Будучи отличными пловцами, они еще в самом начале прилива, если бы смело бросились в воду, могли без труда достигнуть берега.
Вдруг громадная волна, каких еще не налетало до сих пор, прокатилась над их головами и отнесла трех мичманов больше чем на полкабельтова от того места, где они находились.
Все их попытки стать на ноги не увенчались успехом: вода поднялась слишком высоко. Несколько секунд барахтались они так, не спуская глаз с того места, откуда их снесло, и где черная точка, немного поднимавшаяся над водой, была головой Билля.
- Эй! Молодцы! - крикнул им старый моряк. - И не думайте возвращаться сюда... это ни к чему не приведет... меня вам все равно не спасти!.. подумайте лучше сами о себе!.. Держитесь, и прилив отнесет вас к берегу. Прощайте, друзья!
Еще минута борьбы и колебаний, затем последний прощальный взгляд старому Биллю, - и мичманы с грустью поплыли к берегу.
Не успели они проплыть по бухте полмили, как Теренс, плававший хуже остальных своих товарищей, почувствовал, что ноги его задевают за что-то твердое.
- Мне кажется, - сказал он прерывающимся голосом, - что я достал до дна. Слава тебе, Пресвятая Дева, я не ошибся! - крикнул он, становясь на ноги, причем голова и плечи его возвышались над поверхностью воды.
- Верно, - подтвердил Гарри, становясь рядом с ним. - Слава Богу! Это берег.
- Слава Богу! - повторил Колин, подплывая в это время к ним.
Потом все трое инстинктивно повернулись к морю, и одно и то же восклицание сорвалось с их уст:
- Бедняга старый Билль!
- Право, нам следовало бы захватить его с собою, - проговорил Теренс, с трудом переводя дыхание. - Неужели мы не могли бы спасти и его?
- Конечно, могли бы, - отвечал Гарри, - если бы только знали, что нам придется так мало плыть.
- Ну, а что если нам попробовать вернуться... может быть, нам и удалось бы еще...
- Нечего и думать! - перебил его Колин.
- И это говоришь ты, Колин?! А еще считаешь себя самым лучшим пловцом из всех нас... Не стыдно тебе... - послышались восклицания двух остальных мичманов, желавших во что бы то ни стало спасти старого матроса.
- Если бы я надеялся спасти его, я сам первый бросился бы сейчас к нему, отвечал Колин, - но только это ни к чему не приведет! Идемте!..
Печально опустив головы, побрели они к берегу, не переставая оплакивать своего товарища, покинутого ими только потому, что они не знали, что берег так близко. Теперь он уже наверное утонул и погребен под волнами прилива.
Наконец они остановились. Море все еще кипело вокруг них, хотя воды было не больше чем по колено. Так простояли они больше двадцати минут, смотря на кипевшее вокруг них море и с грустью замечая, что прилив продолжается. Вода должна была подняться, по крайней мере, на один метр со времени отплытия их с отмели. На этом основании они вывели печальное заключение, что старый моряк, должно быть, уже утонул.
Затем они потихоньку направились к берегу, все еще озабоченные участью своего спутника, о котором думали больше, чем о своем собственном положении.
Не успели они сделать и десятка шагов, как вдруг крик позади них заставил их поспешно обернуться.
- Эй! Подождите! - кричал голос, раздавшийся, по-видимому, из глубины океана.
- Это Билль! - воскликнули одновременно все три мичмана.
- Это я, детки, я! Я страшно устал и теперь немного передохну. Потерпите немножко, и я через пять минут подойду к вам!.. Дайте мне только взять рифы моего марселя.
Мичманы были очень обрадованы и удивлены внезапным появлением того, кого они уже считали мертвым. Они просто не верили своим ушам. Между тем, все сомнения должны были рассеяться при виде Билля, который вдруг вышел из воды.
- Это и в самом деле он! - вскричали мичманы.
- Ну конечно! А то кого же еще думали вы увидеть? Быть может, старого Нептуна или морскую сирену?.. Ну, давайте руку, товарищи! Биллю, видно, на роду не написано утонуть.
- Но как это тебе удалось, Билль? Прилив ведь все еще продолжается...
- Я приплыл к вам на настоящем маленьком плоту, который и вы все отлично знаете. Это тот самый обломок мачты, который донес нас до песчаной косы.
- Наша мачта?
- Она самая. Как раз в ту самую минуту, когда я готовился испустить последний вздох, что-то ударило меня по голове, да так сильно, что я сразу пошел ко дну; но это "что-то" оказалось нашей брамреей. Я, само собою разумеется, недолго думая, взобрался на нее и просидел на ней до тех пор, пока не почувствовал, что ноги мои достают до дна.
Мичманы крепко пожимали руку старому моряку, поздравляя его с чудесным спасением, а затем все четверо направились к берегу.
Не больше чем минут через двадцать выбрались они, наконец, на песчаное побережье, но продолжали идти все вперед для того, чтобы быть совершенно вне опасности на случай, если бы прилив поднялся еще выше.
Но прежде, чем им удалось найти такое место, они должны были перейти огромное пространство мокрого песка. Зато выбравшись на холм, они могли уже не бояться прилива и решили остановиться тут, чтобы посоветоваться, что делать дальше.
Ночь становилась все холоднее, и теперь было бы очень кстати развести огонь, чтобы обогреться около него и просушить мокрое платье. У Билля, правда, отлично сохранились трут и огниво, которые он держал в герметически закрытом оловянном ящичке, но недоставало самого главного - дров. Обломок брамреи, который отлично им пригодился бы теперь, плавал от них за целую милю в глубокой воде.
Видя, что приходится отказаться от надежды развести огонь, они сняли с себя одежду и изо всех сил стали выжимать из нее воду, а затем снова надели все на себя. Что делать, - оставаться раздетыми еще хуже, а так платье все-таки скорее просохнет.
Луна вдруг выплыла из-за туч, и при ее бледном свете они ясно могли разглядеть берег, к которому пристали.
Кругом, насколько хватало глаз, виднелся один только белый песок. Это была не гладкая поверхность, а целый ряд холмов, образующих лабиринт, который, казалось, тянулся до бесконечности. Они решили войти на самый высокий холм и оттуда осмотреть все побережье, и, кстати, выбрать местечко, где они могли бы надежно приютиться хотя бы на первое время.
Место казалось подходящим, и они собирались было лечь тут, но одно обстоятельство внушило им мысль идти дальше.
Ветер дул с океана, и, по мнению Билля, опытного метеоролога, предвещал близкий ураган. Он был и так уже очень силен и настолько холоден, что приходилось искать другой, более защищенный уголок. Как раз у подножия холма, в стороне от берега виднелось укрытое местечко.
Скоро они поняли, пытаясь взобраться на вершину дюны, что их мучениям не пришел конец: с каждым шагом они чуть ли не по пояс погружались в сыпучий песок.
Поэтому восхождение казалось им чрезвычайно тяжелым, хотя холм достигал не больше сотни футов. Наконец они достигли вершины холма, но куда они ни смотрели, везде видели только одни дюны. Песок блестел, как серебро, под бледными лучами луны; вся земля казалась покрытой снегом; можно было подумать, что находишься в Швеции или Лапландии.
Спустившись вниз, они очутились в узком овраге. Вершина, которую они только что покинули, была самой высокой точкой в этой длинной цепи дюн, примыкавших к берегу. Другая цепь холмов пролегала параллельно первой дальше по берегу.
Подошвы двух холмов сходились так близко, что образовали острый угол.
При виде этого узкого прохода моряки были неприятно удивлены; но усталость брала свое, и они решились провести здесь остаток ночи.

Изгнанники в лесу

I. Самый обширный в мире лес

Читатели, сядем на один из больших морских пароходов, переплывем на нем через Атлантический океан и высадимся у берегов Южной Америки. Мы найдем там совершенно иной, неизвестный нам мир: иных животных, иные растения, можно даже сказать - новую землю и особенно - новое небо. Мы будем жить там в хижине из пальм и тростника, будем спать в гамаке, слегка покачивающемся под тенью пальм; а если поднимем взоры к небу то увидим лазурный свод, на котором во всем блеске сияет созвездие Южного креста. Мы будем жить там среди экзотической природы с величественными реками, которые текут через эти страны, где жизнь всюду бьет ключом и раскрывается во всем своем могуществе.
Перед нами будет лес, самый обширный изо всех лесов в мире, лес с вечнозелеными листьями, вечно цветущими растениями. Чтобы дать вам представление об обширности этого леса, я скажу только, что он занимает пространство, равное площади всей Европы. Если бы провести прямую линию через него в самом широком месте, то линия эта имела бы три с половиной тысячи миль в длину. И вся поверхность этой области покрыта великолепными деревьями и представляет почти сплошной лес, пересекаемый только потоками и реками.
Сколько самых странных на вид растений увидим мы на этой безмерной равнине! Здесь есть такие исполинские деревья, как цеиба, заманг переплетается лианами, почти такой толщины, как и ствол, который они охватывают и как будто хотят задушить в своих объятиях; здесь коровье дерево изливает целые потоки молока; ювия дает громадные орехи, хинное дерево - кору, воладор - летучие семена, арнатто - краску ваниль - свои ароматические трехгранные стручки. Здесь пальмы поднимают более чем на двадцать сажен свои короны из листьев; здесь на поверхности вод виктория регия распускает свои широкие листья и крупные цветы, перемешанные с цветами ирисов и кувшинок, а рядом возвышаются исполинские камыши, бамбук и канна, которые соперничают своей высотой с лесными деревьями.
А в тени этих деревьев или греясь на солнце, в глухой чаще или на ветвях лежат ягуар, с его необычной пятнистой шкурой, оцелот и пума, тапир и морские свинки, муравьеды и броненосец, всевозможные виды обезьян, начиная с огромных ревунов и кончая уистити, величиной с белку. Тут же и бесчисленное количество птиц: попугаи, аракори, куруку и туканы среди листвы деревьев; ибисы, цапли, ярко-красные фламинго подле вод: коршуны и орлы в воздухе. В реках - кайманы, крокодилы, черепахи и гимноты; на стволах деревьев - отвратительная на вид игуана; а подле озер - неподвижная в ожидании добычи анаконда, огромный водяной удав лежит на ветке, которая выгнулась над поверхностью воды и подстерегает оттуда морскую свинку или агути, между тем как собрат ее сухопутный удав, любитель оленей, обвился вокруг ствола дерева, растущего в сухом месте, и поджидает, не пройдет ли мимо косуля или олень.
Мы увидим там еще, как муравьиный лев копает в песке яму, которая послужит западней и куда угодят неосторожные муравьи, которые полюбопытствуют заглянуть в нее: мы с удивлением будем рассматривать пирамиды, построенные муравьями и покрывающие собой целые деревья, и гнезда иволги, похожие на длинные цилиндрические кошельки.
И много, много другого удивительного увидим мы в громадном лесу, который покрывает долину реки Амазонки.
II. Беглецы
Много лет назад в один прекрасный вечер небольшая группа путешественников взбиралась на Анды, со стороны, лежащей к востоку от древнего города Куско. Группу эту составляла семья: отец, мать, двое детей и их верный слуга.
Глава семьи, мужчина лет сорока, был высокого роста. Внешность его говорила об испанском происхождении. И действительно, это был испано-американец или креол. Не забывайте, что в жилах креола никогда не бывает африканской крови. Потомки американских негров носят названия мулатов, квартеронов, квинтеронов, метисов; но никогда их не называют креолами; так называют только американцев, происшедших от европейцев.
Итак, наш путешественник, которого звали дон Пабло Рамеро, был креол, уроженец Куско, древней столицы перуанских инков.
Дон Пабло выглядел старше своих лет: заботы, неприятности и серьезные научные занятия сделали его лицо бледным и утомленным. Но взгляд его, обычно серьезный и грустный, загорался иногда блеском молодости, а легкая и изящная походка говорила о силе. Волосы его, по обычаю испано-американцев, были коротко острижены, борода сбрита; густые усы были чисто черного цвета. На нем были бархатные брюки, обшитые внизу кожей, сапоги из желтой кожи и темная, плотно застегнутая жакетка, опоясанная красным шелковым поясом, длинные концы которого, обшитые бахромой, висели с левой стороны. К поясу был пристегнут испанский нож и два пистолета в серебряной оправе, искусно отделанные. Но все это было скрыто под просторным пончо - одеждой, которая в Южной Америке днем служит плащом, а ночью - одеялом. Это просто кусок материи, имеющий размеры и форму обыкновенного одеяла, с отверстием посредине для головы. В Мексике почти все носят такую одежду, называемую там "серапе". Пончо дона Пабло было сделано из отборной шерсти вигони и стоило не менее двадцати фунтов, оно прекрасно защищало не только от холода, но, подобно макинтошу, и от дождя. Шляпа у дона Пабло очень дорогая: это панама, или гвайякиль, которые изготовляют индейцы, выделывают их из особого сорта морской травы, очень редко встречающейся на берегах Тихого океана. Хорошая панама защищает не только от дождя, но и от лучей тропического солнца, что особенно важно в этих знойных странах. Притом она в высшей степени прочна, - может служить двадцать пять и даже тридцать лет. Одежда дона Пабло стоила дорого, из чего было видно, что он человек богатый и благородный.
Его жена - смуглая и прекрасная испанка - также была богато одета: на ней было черное шелковое платье с бархатным, прекрасно вышитым корсажем. Ее плащ и шляпа были такие же, как и у дона Пабло. Все говорило, что она женщина из высшего общества и отличается хорошим вкусом. Мальчик, лет тринадцати, с густыми темными волосами, из-под которых блестели большие черные глаза, был старшим. У его сестры, такой же смуглой, были тоже большие глаза, но в них светилось мечтательное выражение.
Во всем мире нет детей таких красивых, как испанские дети. Смуглая бархатистая кожа их поразительно нежна, широко открытые глаза полны величественной гордости, что у других народов встречается очень редко. Женщины сохраняют это выражение благородства до конца своих дней; мужчины же часто теряют его, потому что нравы и привычки их менее чисты, а безнравственность всегда отражается на лице. Как бы ни было красиво лицо человека, но если он порочен, в выражении его всегда будет что-то низкое, пошлое; между тем как чистота души придает даже безобразному лицу прелесть, которая сохраняется и в старости.
Но и в Испании едва ли можно было бы найти детей более прекрасных, чем Леон и Леона, сын и дочь дона Пабло и донны Исидоры.
Последний из путников, о которых мы говорим, не был креолом. Он был почти так же высок ростом, как и дон Пабло, но худощавее и угловатее, а его длинные и прямые волосы, медно-красный цвет кожи, острый взгляд и характерный костюм выдавали в нем индейца Южной Америки. Потомок благородных перуанских инков, Гуапо тем не менее был слугой дона Пабло. Но между господами и стариком слугой - Гуапо был уже немолод - существовала приязнь, которая, по-видимому, проистекала из более близкой связи, чем бывает обычно между господином и слугой.
Этот индеец принадлежал к числу сторонников Тупака Амару во время восстаний против испанцев. Он был схвачен, брошен в темницу и осужден на смерть. Но благодаря влиянию дона Пабло казнь была отменена, и Гуапо остался в семье своего благодетеля в качестве не только усердного слуги, но и самого преданного и искреннего друга.
Гуапо был обут в сандалии; его обнаженные ноги были покрыты многочисленными шрамами от ран, причиненных кактусами и кустами акаций, покрывающих горы Перу. Короткая юбка из грубой материи доходила до колен, а верхняя часть его тела была совершенно обнажена, и можно было видеть его выразительные мускулы. Когда становилось свежо, Гуапо надевал такое же пончо, как и у его господина, только из более грубой шерсти ламы. Голову он никогда не покрывал. Выразительное лицо его светилось умом, а твердая походка свидетельствовала о здоровье и силе.
Четверо животных везли путешественников и их вещи: Леон ехал верхом на лошади; донна Исидора с дочерью сидели на муле; два вьючных животных, две ламы, эти верблюды Перу, везли вещи. Пабло и индеец шли пешком.
Дон Пабло казался утомленным. Но почему же этот богатый человек не имел лошади? Да и лицо его было грустно, а в глазах таилось беспокойство. Жена его тоже была озабочена, а дети, хотя и ничего не знали, но видя беспокойство родителей, подозревали опасность и потому уныло молчали. Даже Гуапо был серьезен и при каждом повороте гористой дороги оборачивался и с тоской глядел по направлению Куско. Что же за причина этого беспокойства и печали? Дон Пабло бежал и боялся погони. Но разве он совершил преступление? Напротив, он показал ту благородную добродетель, которая называется патриотизмом.
Все это происходило в конце XVIII столетия перед тем, как испанские колонии в Америке были освобождены. В то время колонии эти управлялись вице-королями, которые являлись представителями короля Испании и действовали с большим произволом, чем сам король. Они окружали себя пышным двором и жили с роскошью властелинов варварских государств. Приезжая сюда из Испании, эти испорченные любимцы развратного двора окружали себя здесь такими же выходцами из старой Европы и не допускали креолов ни к каким должностям, несмотря на их способности, знания и происхождение. Эти алчные слуги, называемые перуанцами, добавляли к грабежам и жестокости тиранической власти еще и презрение. Вот причины недовольства, результатом которого стал целый ряд восстаний, зверски подавляемых, пока наконец не вспыхнула революция, которая после пятнадцати лет кровавой борьбы принесла независимость испанским колониям.
Итак, это было в конце XVIII столетия. Влияние французской революции 1789 года сказалось и здесь и выразилось в ряде восстаний. Но они были подавлены, а принимавшие участие в них - схвачены и казнены. Дон Пабло разделил бы участь своих несчастных собратьев, если бы не убежал. Имущество его было конфисковано и стало добычей тех алчных людей, от которых он хотел освободить свою родину.
И теперь мы видим его в часы бегства, взбирающегося со всей семьей и слугой на Анды; вот почему он путешествует так скромно и по такой неудобной дороге. Он намерен добраться до восточного склона Анд и поселиться в необитаемом лесу. До сих пор ему удавалось избегать солдат, высланных в погоню за ним; но кто знает, не нападут ли эти ищейки вскоре на его след?
III. Ядовитые деревья
Путешественники двигались по извилистой тропе, которая поднималась по склону гор. Они были уже на много тысяч футов выше уровня моря. По мере восхождения растительность становилась все беднее. Деревья уже не попадались; встречались лишь тощие кустарники, много чешуйника (polylepis racemosa) и пучки ратании (crameria), которые покрывали склоны скал. Индейцы применяют эти кустарники в качестве топлива; а ратания служит им еще и действенным средством от дизентерии и кровохаркания. Из корня этого растения добывают сок, который привозят в Европу, где его применяют в медицине как вяжущее и останавливающее кровь лекарство.
Дон Пабло был хороший натуралист. Как и большая часть первых патриотов, которые поднимали восстания в испанских колониях, он был образован. Но сейчас, быть может, первый раз в жизни, он путешествовал, не обращая внимания на флору и фауну тех мест, по которым проходил. Поглощенный мыслями об опасности, которая угрожала не только ему, но и его семье, он даже не смотрел на растения, попадавшиеся на пути; так, он не обратил ни малейшего внимания даже на яркий кустарник, который перуанцы называют за его красные цветы "кровью Христа".
Он думал лишь о том, как оторваться от врагов. Но тропа, по которой путники шли, была ни что иное, как высохшее русло потока, и подниматься по ней было очень трудно. К тому же этот переход был слишком длинен для лам, которые редко проходят более пятнадцати - двадцати миль в день. Бедные животные изнемогали и останавливались, несмотря на все усилия Гуапо, голос которого до сих пор подхлестывал и ободрял их. Особые звуки, которые напоминают звуки Эоловой арфы и которые ламы издают в состоянии переутомления, раздавались теперь все чаще и сильнее; наши путешественники начинали уже бояться, что не смогут до наступления темноты выбраться из узкого ущелья, по которому они шли; но после одного из поворотов перед ними открылась небольшая площадка; на ней росло несколько невысоких, часто встречающихся в Андах деревьев, называемых молье. Листья этих деревьев, редко превышающих десять - двенадцать футов, походят на листья акации, а плоды представляют кисти ярко-красных ягод, из которых индейцы делают своего рода пиво; напиток этот очень ценится ими за его лекарственные свойства. Само дерево применяется и как топливо, что очень важно для местности, где других деревьев почти нет. Пепел этого дерева содержит в себе много щелочей и поэтому для очищения сахарного сиропа более пригоден, чем пепел других деревьев. Листья молье очень ароматны, особенно если их растереть в руках.
- Вот где мы заночуем, - сказал дон Пабло, обращаясь к Гуапо. - Здесь, под защитой деревьев.
- Как здесь? - с удивлением воскликнул индеец.
- А почему бы и нет? Дальше может не скоро встретиться место, где можно было бы прилечь. Да и ламы наши не могут уже идти.
- Но посмотрите, господин!.. - начал Гуапо.
- Что такое?
- Да эти деревья, господин.
- Деревья? Чем же они тебе не нравятся? Их густая листва может защитить нас от сырости.
- Что вы, господин! Это же ядовитые деревья. Кто засыпает в их тени, тот никогда больше не встает.
- Глупости, Гуапо. Ты суеверен, все это вздор. Мы будем ночевать здесь. Вот ламы уже легли, и я уверен, что они дальше уже не пойдут.
Гуапо подошел к ламам. Он надеялся, что если ему удастся их поднять, то господин согласится продолжить путь. Но особенность этих животных в том и состоит, что их невозможно заставить сделать хоть шаг, если они решили, что дальше не пойдут. То же происходит при навьючивании, - ничто, ни удары, ни ласки не заставят лам идти, если на них нагрузить больше четырех пудов. И теперь вот ламы решили, что пора отдохнуть. Гуапо, видя, что с ними ничего не поделаешь, снова обратился к господину, умоляя его не ложиться под ядовитыми деревьями и взобраться на ближайшую скалу. Но чем больше он настаивал, тем тверже отказывался дон Пабло, думая доказать индейцу всю вздорность его суеверия. Индеец вынужден был подчиниться.

Привидение гризли

Прошло чуть больше четверти столетия с тех пор, как английская колония в Западной Америке и часть территории Соединенных Штатов, известная как Орегон, разделились определенной договором границей. Многие еще живущие и нестарые люди помнят времена, когда вопрос о границах Орегона вызывал большие дипломатические трудности и едва не привел к войне между двумя родственными народами; однако проблема была разрешена мирно и к удовлетворению обеих сторон.
Великобритания удовлетворилась сохранением за собой острова Ванкувер и обширным, но холодным участком континентальной территории к востоку от него; в то время как местность по обе стороны реки Колумбия вплоть до 48-й широты стала территорией Американской республики.
Вскоре после разрешения дипломатической проблемы в Орегон устремился поток эмигрантов, главным образом с запада Соединенных Штатов. Вначале, как обычно, появились земельные спекулянты, скупившие все лучшие участки; а после них настоящие колонисты, привлеченные рассказами спекулянтов. В этих рассказах Орегон описывался как второй рай, плодородие земли и богатство края намного превосходили знаменитые сады Гесперид. Леса Орегона тоже изображались изобильными: в них не только много деревьев лучших пород, но и все виды дичи, которые способны привлечь и любителя-спортсмена, и профессионального охотника.
Что еще нужно, чтобы сделать Орегон желанной землей? Никто не задавал подобных вопросов. Фермер-неудачник из западных штатов, охотник, обнаруживший, что в долине Миссисипи редко встречаются медведи и олени, беспокойный авантюрист, который не в силах долго оставаться на одном месте, – все они обратились взорами к Орегону. А затем последовала миграция дальше на запад, к берегам Тихого океана. Здесь возникли и укрепились поселения, которые вскоре уже обещали превратиться в независимую империю.
Год или два спустя золотые россыпи Калифорнии присоединили свое притяжение к этому устремившемуся на запад потоку.
Трапперы, забредавшие в Калифорнию, рассказывали, что это прекрасная страна. Охотники приходили сюда в поисках бобров, чья шкура ценилась почти на вес серебра. Охотники и не думали о золоте, по которому ступали ежедневно; они только охотились на живущих в реках зверьков, расставляли свои ловушки в ручьях, песчаные берега которых буквально сверкали драгоценным металлом. И только когда изобретательный швейцарский колонист Раттер, выкапывая мельничный лоток, обнаружил в песке блестящие зерна золота, люди, вышедшие на запад из Орегона, повернулись лицом к Калифорнии.
Для оленей, буйволов и бобров открытие золота было настоящим благом, для «левиафана» в Тихом океане – тоже. Услышав о золоте, охотники покидали прерии; трапперы уходили из горных долин, бросая свои ловушки; китобои, бороздившие южные моря, поворачивали в сторону Калифорнии, предоставив кашалоту свободно плавать, не опасаясь ни пики, ни гарпуна.
Вот когда мощный поток миграции устремился на берега Тихого океана.
Новое Эльдорадо привлекало предприимчивых людей не только из Соединенных Штатов, но со всего мира. Они готовы были в поисках золота докопаться до самого центра Земли. Корабли из Европы и с западного побережья Соединенных Штатов огибали мыс Горн. Другие корабли плыли через Тихий океан из Индии и Китая. Золотоискатели, люди, сделавшие это занятие своей профессией, прибывали с берегов Чили и Перу, другие добирались из Мексики, но больше всего приходило в Калифорнию через равнины.
Через равнины!
Читатель, возможно, не вполне ясно представляет себе, что это значит. Он, наверно, слышал или читал о торговых караванах, пересекающих африканскую Сахару, и о том, какие трудности и лишения испытывают эти караваны.
Не меньшие трудности в те ранние дни испытывали и «караваны фургонов», которым приходилось пересекать пустыню между долиной Миссисипи и берегами южного моря. На такое путешествие уходило несколько месяцев – две тысячи миль по необитаемой дикой местности или по землям, населенным враждебными дикарями. Местами – сотни миль пути без единого ручейка или другого источника питьевой воды. Фургоны коробились в иссушающей атмосфере, их колеса скрипели. Скот сбивал ноги и худел, потому что кормился только на скудных пастбищах. Мужчины, уставшие от бесконечного пути, ссорящиеся женщины и дерущиеся дети, слабые, часто теряющие сознание… Ах! Многие теряли сознание и падали.
Но что еще печальней, многие не вставали, и кости их, часто лишь наполовину погребенные, оставались на «путях» великой американской пустыни.
Обычный способ совершения этого трудного путешествия таков. Несколько живущих поблизости фермеров объединяются, берут с собой фургоны, лошадей, скот и имущество, которое можно перевозить. Это называется «эмигрантский поезд» или «караван». Последнее название, хотя и пришло из Азии и Африки, широко распространено в прериях Америки. Путники создавали свою организацию, избирали предводителя, обычно самого богатого или самого влиятельного человека, который и руководил отрядом во все время пути. Вырабатывался по взаимному согласию кодекс законов, которому все беспрекословно повиновались. По вечерам строился «кораль», то есть фургоны ставились вплотную друг к другу, так что оглобли одного упирались в задние колеса другого. При этом фургоны стояли под тупым углом друг к другу и окружали овальное пространство.
На опасных территориях, населенных индейцами, в «корале» можно было поставить палатки. В них в относительной безопасности спали те, кому не нашлось места в фургонах. А когда становилось ясно, что индейцы близко и что у них явно враждебные намерения, лошадей, мулов и прочий скот тоже загоняли внутрь ограды. В другое время скот под охраной всадников кормился на ближайших пастбищах в прерии.
Лагерь эмигрантов представлял собой любопытную картину, особенно по вечерам, когда были завершены все дневные дела.
День кончался, и место тяжелого труда занимали удовольствия. Тогда «кораль» часто представлял собой сцену веселья и радости, которую можно было сравнить с народными праздниками на английских деревенских лужайках – не сегодня, а в добрые старые дни, когда разграничительная линия между классами была не такой резкой и все веселились вместе.
Такие картины по-прежнему можно встретить у колонистов, пересекающих равнины Орегона или Калифорнии.
Эти люди, повернувшись лицом к новому дому, давно перестали думать о старом, оставленном позади, или по крайней мере думали о нем без сожаления. Большинство вспоминало о нем только как о сценах забот и неприятностей, может, даже нужды и лишений. Эмигранты помнили причины, по которым им пришлось покинуть свой старый дом. Перед ними лежала земля «млека и меда», или, вернее, золота и серебра.
Для них это действительно была «земля обетованная», потому что барышники и спекулянты, часто очень изобретательные и умеющие увлечь, обещали им все это. Как израильтяне в древности, они смотрели вперед полными радостного ожидания глазами, лица у них сияли, сердца радостно бились. Неудивительно, что когда возникал «кораль» и костры посылали свой гостеприимный свет, начинала играть скрипка. Можно было увидеть молодых девушек визави с партнерами. Все забывали о дневной усталости и предавались забавам Терпсихоры. Много искр любви вспыхивало на таких вечерах, и много возникало брачных планов.
И увы! Как и на эмигрантских кораблях, в конце пути слишком доверчивая девушка обнаруживала, что спутник, какой-нибудь веселый Лотарио в охотничьей кожаной куртке, жестоко обманул ее.
Помимо больших и хорошо организованных караванов, нередко американскую пустыню пересекали и меньшие группы – два-три эмигранта вместе со своими семьями. Такие караваны обычно выступали из пограничных поселков какого-нибудь западного штата, где населения мало и невозможно собрать большой караван.
Еще реже, хотя и такое происходило в действительности, можно было встретить путника, совершающего это большое путешествие в одиночку или в сопровождении только своей семьи. Такие тоже выходили из пограничных поселений; прихватив жену, детей и имущество, погрузив все в обычный деревенский фургон, они бесстрашно пускались в путь длиной в две тысячи миль – и ни одна из этих миль не была им знакома.
Многие такие безрассудные авантюристы – их можно было бы назвать эксцентричными, хотя не совсем безопасно было бы сказать им это в лицо, – выступали с западных границ штатов Арканзас и Миссури. И не только выступали, но и благополучно достигали цели своего путешествия. На самом деле их ожидали меньшие опасности, чем большие караваны. Краснокожие пираты прерий как будто уважали таких бесстрашных путников; отчасти они действительно восхищались их смелостью; но, несомненно, играло свою роль и то обстоятельство, что у таких путников обычно не было ничего ценного, что могло бы искушать алчность дикарей.
Арканзас и Миссури посылали и продолжают посылать множество таких смелых авантюристов с безрассудным темпераментом, но особенно прославилась «страна Пайк» в штате Миссури. Эти люди, родившиеся и выросшие на границе, в местности, слабо населенной и почти лишенной даже мелких поселков, не знали, что такое город. Для них Сент-Луис – все равно что океан для человека, выросшего за сотни миль от моря, на суше. О больших трехэтажных зданиях, образующих улицы, они знали только по картинкам в газетах. Относительно большинства особенностей современной цивилизации они были так же невежественны, как краснокожие, чьи охотничьи территории они захватывали.
В смысле красочности перемена была к худшему. Бронзоволикие дикари, одетые в расшитую бусами кожу, вооруженные луками и копьями, сменились «пьюками» в грубой одежде из домотканых материалов, со слишком высокой талией и короткими рукавами, из которых торчали длинные, похожие на обезьяньи, руки. И как нелепо выглядела войлочная или фетровая шляпа с обвисшими полями, обычно поношенная и изодранная, сравнительно с убором из раскрашенных перьев, не говоря уже о грубых сапогах из бычьей кожи вместо индейских мокасин – эта обувь по грациозности формы соперничала с котурнами древних.
Люди «страны Пайк» не отличались цивилизованностью и не обладали картинностью дикарей, но у них были качества, достойные восхищения.
Такой человек, вооруженный топором с лезвием в два фунта весом, с рукоятью в три фута длиной, заходил в сосновый лес, расчищал четверть акра, строил удобный бревенчатый дом – и все это за три дня! А из ружья в шесть футов длиной попадал в белку на вершине дерева и убивал зверька, не повредив шкурку.
Такими было большинство тех, кто при первых же сообщениях о золотых россыпях Калифорнии двинулся из Миссури, не дожидаясь, пока создадутся большие группы. Эти люди просто запрягали старую деревенскую пару, сами садились верхом и отправлялись в путешествие, по расстоянию равное плаванию Колумба, а по опасностям и трудностям превосходившее его.
По-прежнему с западных границ Арканзаса и Миссури устремляется все тот же и так же организованный поток эмиграции.
Даже сегодня путешественник, пересекающий равнины, может встретить одинокий фургон в сопровождении одного или двух мужчин – один верхом, второй на сиденье кучера. Внутри, под изношенным пологом, одна или две женщины; вокруг них с полдесятка детей всех размеров и возрастов, а один или два постарше трясутся верхом вслед за экипажем.
Именно такое зрелище предстало моему взгляду, когда я сам направлялся в Калифорнию в составе небольшого отряда, пересекавшего равнины скорее ради удовольствия, чем из выгоды.
Как обычно, мы сопровождали группу эмигрантов, которые намерены были поселиться на берегах Тихого океана. На хорошей лошади я проехал вперед. Меня сопровождал спутник, тоже на хорошем скакуне и хорошо вооруженный. Нашей целью было изучение природы в отсутствие людей. Мы надеялись увидеть снежного барана или медведя, прежде чем их спугнет наш караван.
Мы вступили в район Скалистых гор и ехали по одному из дефиле, когда вместо дичи увидели впереди фургон. Маленький и нелепый, с поношенным коленкоровым навесом, он со скрипом медленно продвигался по каменистой дороге.
Подъехав, мы обнаружили в нем одну женщину. Держа у груди ребенка, она сидела среди кухонных принадлежностей. Мужчина, который мог бы быть ее мужем, но не походил на мужа, сидел на облучке впереди и управлял двумя лошадьми, которые с трудом тащили фургон.
Так как ни она, ни он не обратили на нас особого внимания, мы только поклонились, проезжая мимо, и поскакали вперед. Конечно, нас удивил этот одинокий старый фургон с его содержимым – мужчиной, женщиной и ребенком, – двигающийся в Калифорнию. Достаточно, чтобы возбудить любопытство и строить предположения.
Мы все еще говорили об этом, когда боковое ущелье, способное дать прибежище снежному барану или медведю, заставило нас свернуть с дороги. Мы решили, что сможем вернуться на дорогу кружным путем. Лошади у нас свежие и выдержат несколько лишних миль.
Свернув в боковое ущелье, мы начали подниматься. Ехали мы молча, в надежде на удачный выстрел. Временами в таких ущельях пасутся дикие овцы, которые иногда приходят пить из ручьев, протекающих по дну. И когда начинают убегать по крутым склонам, их можно подстрелить.
Однако главная причина, по которой мы покинули тропу, заключалась в том, что два человека из нашего каравана – наш проводник и еще один – проехали вперед, чтобы выбрать место для ночевки.
Пока они едут перед нами, у нас нет надежды встретить дичь на торной тропе. Именно поэтому мы с нее и свернули.
Поднявшись на значительную высоту и не встретив в зарослях никого крупнее сойки, мы оказались на каменном выступе. Крутой обрыв мешал продвижению вперед, и чтобы снова выйти на основную тропу, нам следовало вернуться по боковому ущелью.
Раздосадованные двойной неудачей, мы уже готовы были направить лошадей вниз, когда до нас донесся из ущелья какой-то звук. Мы продвинулись на шаг-два вперед и, вытягивая шеи, заглянули вниз с края обрыва.
Да, там, внизу, был источник звука – группа людей, очевидно, с того же фургона.
В центре находился типичный человек из «страны Пайк», в домотканой куртке с высокой талией и короткими рукавами, в поношенной войлочной шляпе, в тяжелых грубых сапогах с заткнутыми в них брюками. Он сидел верхом на лошади, вполне соответствовавшей всаднику по своей грубой внешности. Человек был высокий, длиннобородый, в зубах он держал трубку. За спиной торчал ствол длинного ржавого ружья. К седлу были прикреплены сковорода, котелок для кофе и несколько других предметов посуды и кухонных принадлежностей.
Вторую фигуру в группе представлял пес, бежавший рядом с лошадью.
Но было и четверо других, и именно они прежде всего привлекли внимание, заставили изумленно на них смотреть. Это все были дети, старшему едва исполнилось лет шесть.
Двое, самые маленькие, сидели на лошади вместе с мужчиной: один у него на коленях, второй – сзади, на крупе, обхватив мужчину за пояс. Остальные двое – мальчик и девочка – держались за хвост лошади, как будто собирались потащить ее назад. Картина была такая уморительная – особенно в таком отдаленном месте, – что мы с моим спутником едва не расхохотались. Остановила нас только крайняя нелепость зрелища, лишившая нас дара речи.
Прежде чем они к нам вернулась, поведение мужчины заставило нас сохранять молчание. Всадник был явно чем-то встревожен. Он неожиданно натянул повод и схватил ружье, как будто собирался им воспользоваться. Глядя прямо перед собой, он словно расспрашивал тропу впереди.
«Индейцы!» – подумали мы, тоже глядя вперед, в дефиле. Но тут же изменили свое мнение, увидев между двумя скалами огромное четвероногое. Его туловище заполняло все пространство между камнями.
– Гризли, клянусь святым Хьюбертом! – воскликнул мой спутник.
Мы были одинаково взволнованы, увидев этого знаменитого повелителя Скалистых гор, и оба разочарованы, потому что животное было далеко за пределами досягаемости наших ружей. Чтобы выстрелить, нам нужно было проехать еще не менее мили.
В этот момент каждый из нас отдал бы сто долларов, чтобы оказаться на месте человека из «страны Пайк». Может быть, подумали мы, и он рад был бы с нами поменяться.
Но нет. Вместо того, чтобы повернуть и устремиться назад, к фургону, как, по нашему мнению, следовало поступить человеку с четырьмя детьми, рослый бородатый мужчина и не думал отступать. Фургона еще не было видно, но даже если бы он был поблизости, это ничего не изменило бы. «В Миссури мне приходилось видеть такое, что никакой гризли меня не испугает», – так сказал он нам впоследствии, когда мы познакомились.
Со своего места, совершенно вне игры, мы могли только смотреть. Так мы и поступили, к своему удивлению и даже изумлению, потому что последующее оказалось загадкой, которую тогда мы не могли разрешить.
Вместо того, чтобы отступить, отец четверых детей – дети по-прежнему жались к лошади – направился к зверю, который преграждал ему путь и явно бросал вызов. В пятидесяти ярдах от животного мужчина поднял свое длинное ружье, прицелился и выстрелил.
К нашему удивлению, выстрел не имел никаких последствий. Пуля, несомненно, попала медведю в голову: мы видели, как одновременно с грохотом выстрела поднялась кожа над глазом животного. Но медведь не шевельнулся, не ушел со своего места.
Человек из «страны Пайк», по-видимому, удивился не меньше нас. Мы слышали его восклицания, подтверждающее это. Весь его вид свидетельствовал об изумлении.
Но он лишь мгновение оставался неподвижным. Быстро перезарядив ружье, он опять прицелился и выстрелил – с тем же результатом.