Ничто вокруг не объясняло, где я нахожусь, что происходит и кто я такой.

Я замер, дыхание сбилось, в памяти смутно маячила сотня ступеней, оставшихся позади. Бывал ли я здесь раньше? Трудно сказать — все лестницы похожи. Пахло до боли знакомо. Засохшая кровь. Свежий пот. Человеческие фекалии. Я прислушался. Вдалеке шумел поток машин, за соседней дверью кто-то кашлял.

Капля пота скатилась со лба. В глазу защипало. Я моргнул. Мимолетное движение век — и все вернулось.

Реальность. Настоящее. Я сам.

Я снова запрыгал вверх по ступеням. На середине пролета услыхал знакомый звук — резкий и настойчивый. Внезапно ступня соскользнула и подвернулась. Правая лодыжка заныла — там, где я когда-то сломал ее, — но, к счастью, на этот раз обошлось.

Звонок длился, пронзительный и властный. Открыв дверь, я увидел на кровати Ингрид, обнаженную и без сознания. Рядом с ней, завернутое в окровавленные простыни, лежало нечто — крошечное, багровое и живое. Инстинктивно я догадался, что это. Вот оно, решение головоломки. Настоящее чудо: чудесное настоящее. Чистая страница, на которой я, время, мир скоро начнут писать несмываемыми чернилами. Выход из одного лабиринта и вход в другой.

С надеждой и страхом я шагнул к плачущему ребенку.

Здесь те, кого я благодарю за воспоминания…

Блаженный Августин, Тим Адамс, Дэвид Айк, Адам Ант, мистер Бакстон, Педро Кальдерон де ла Барка, Джон Франклин Барден, Анна Барсби, Джейн Баттери, Ричард Бейтс, Тибор Бейжи, Рафаэль Бенитес, Хорхе Луис Борхес, «Блэк Булл», Ли Брэкстоун, Джоэл Бэриш, Бурхан Вазир, Пол Ванагс, Стивен Вейкленд, Анья Вендриг, Йоррит Вервейж, «Верхауз», Вилли Вонка, Майкл Виньял, «Водка-бар», «Ганмейкерс», Кристиан Гейз, Алекс Геймз, Дэвид Годвин, Яков Петрович Голядкин, миссис Греттон, Кенни Далглиш, Грег Далли, Алисия Даффи, Эндрю Джеспен, Л. Б. Джефриз, Филип Джонсон, Артур Конан Дойл, Ингрид Дрийвер, Оливье Дюретт, Стефани Дюретт, Ричард Дэвис, «Живагоз», «Инфинити-бар», «Йе олд трип ту Джерусалем», Адольфо Биой Касарес, Джонатан Кейнер, Джон Кессел, Мэри Кин, Настасья Кински, Жан-Батист Кламанс, Дэвид Кларк, «Коуч энд Хорсес», Руперт Кристиансен, Стив Ксерри, Дэниел Куин, Томас де Куинси, Лиза Кулл, Кфвфк, Ник Кэрроуэй, Саймон Ламсдон, «Л'Ансьен», Филип Ларкин, Лексингтон-авеню, Александр Леннокс, Лиза Литчфилд, «Литтл Джон», Ванесса Лоди, «Лукаут», Александр Луриа, «Ля Кантина», Кэрол Макдейд, Грант Макленнан, Эрик Мейкок, Саймон Мерч, «Минт», «Митра», «Митчиз», Эйдзи Миякэ, Билл Монтгомери, Крис Мор, Дэниел Морвен, Джозефин Морли, Джон Мулви, Джейми Муллерат, Ричард Мэнли, Ванесс Мэткин, Герман Мюссерт, Люси Невилл, Джереми Новик, Сильвия Нофсингер, Стив Оветт, Тору Окада, Уилл Олдхем, «Олд Уайт Харт», Люси Оуэн, «О'Ханлонс», Маргарет Паркс, Ричард Пейпен, Джон Пил, «Пинк пэлас», Плиний Младший, Мартин Пол, «Полар беар», Форд Префект, Дэн Притчард, мистер Райдер, «Раундхауз», Джеймс «Малькольм» Рейли, Томас Риал, Гарет Ригби, «Рок-сити», Антуан Рокентин, Стивен Роуз, Оливер Сакс, Клэр Сирс, Кэрин Смарт, Гэвин Смит, Марк Э. Смит, Дон Собота, Джеффри Соннабенд, Диана Спенсер, Нил Спенсер, Брюс Спрингстин, «Стейшн», Роберт Луис Стивенсон, Анна Стид, Джослин Таргетт, «Тауэр», Кит Тейлор, Маргарет Тейлор, Мэтью Тейлор, Мило Тейлор, Оскар Тейлор, Патрисия Тейлор, Поль-Эмиль Тейлор, Венди Тиммонс, Дункан То, Трай ФС, Дженифер «Брег» Трайон, Клэр Трайон, Дейв Ли Тревис, Люси Тук, Мэри-Энн Тьюли, Николя Уайет, мистер Уайт, Джонатан Уилсон, Мерфи Уильямс, Валентин Уорт, мистер Уэбстер, Джейн Фергюсон, Джон «Скотти» Фергюсон, «Филд Милл», Роберт Фостер, «Голден Фрайер», «Френч хорн», Лиззи Фрэнки, Жан Фуркад, Рэйчел Хант, «Хатт», Мэтью Хаттон, Пол Хедли, Люк Хейнс, мистер Хилл, Питер Хоббс, Фил Хоган, Чарльз Хэммонд-младший, Дэниел Шахтер, Леонард Шелби, «Шервуд рейнджер», Майкл Шмиц, Никетт Шмиц, Ребекка Шоу, Клэр Эдисон, Сандра Элиссен, Барбара Эллен, Беверли Эрмин, мистер Эрншо, Николас Эрфе, Натали Эстербрук, мистер Эштон, Викки Ягелло, Тора Янг.

Я благодарю и всех тех, кто так или иначе повлиял на создание этой книги, но чьи имена я забыл…

Примечания

1

«Другой» (исп.).

2

«Память Шекспира» (исп.).

3

«Фунес, Помнящий» (исп.).

4

Перевод А. Кушнера.

5

Перевод М. Лозинского.

6

В. Вересаев. «Эллинские поэты».

7

Перевод А. Круглова.

comments

Комментарии

1

«Всю жизнь М. глубоко страдал, вспоминая детские годы. Сколько раз оплакивал он худшее из наследств, завещанных ему родителями: привычку в любых обстоятельствах держаться с достоинством, делающую совершенно невозможной попытку переложить на них ответственность за тот ночной кошмар, которым стала взрослая жизнь их сына. М. лишился возможности, столь ценимой истинными художниками, избавиться от своих демонов, найдя козлов отпущения» («Лабиринт» в переводе X. Манна, Нью-Йорк, 1974, стр. 24).

2

Элберг была помолвлена с французским аристократом Лореном де Силва, впрочем, позднее помолвка была расторгнута.

3

Согласно некоторым (неподтвержденным) сведениям, она погибла во время крушения поезда в 1930 году.

4

Однажды Риал «проснулся» посреди бела дня на оживленной улице незнакомого города (Амстердама), совершенно не помня, чем занимался предыдущие пять дней.

5

Томас Риал, «О невозможности вспомнить» в пер. X. Манна (Нью-Йорк, 1970, стр. 3).

6

См. Дж. Л. Уайз, «Томас Риал: его жизнь, часть первая и вторая», «Литерария сэгезин», май 1986 года и М. Трюви «Философия убийства: виновен ли Томас Риал в смерти товарища по университету?», «Биззаэленд куотерли», июнь 1993 года.

7

Грегор Риал умер в 1925 году.

8

«Избранные письма», пер. Ли-Юн (Лондон, 1980, стр. 95–96).

9

«Лабиринт» и «Небеса» написаны в шестидесятых и опубликованы после смерти Риала.

10

Эту теорию Риал впоследствии сам же и «опроверг», хотя не слишком убедительно, по крайней мере для самого себя, ибо в последние годы он, казалось, стал снова ею одержим.

11

Следует заметить, что будь работа «Почему мне так одиноко?» опубликована сегодня, в наш век разобщенности и эгоизма, она не вызвала бы ни единого упрека подобного рода. Размышления Риала об индивидуалистических побуждениях, которые правят в обществе, блестяще подтвердились с течением времени.

12

Более подробно о героических подвигах Риала во французском и чешском Сопротивлении читайте у Хью Манна «Томас Риал: Жизнеописание» (Нью-Йорк, 1988, стр. 171–205).

13

Предполагают, что Риал написал еще символический роман в стиле Дж. Р. Р. Толкина и Мервина Пика. Упоминания о нем сохранились в дневниках за 1965 год, но больше ни о самом романе, ни о его названии ничего не известно.

14

Если вам интересны подробности этих поисков, настоятельно рекомендуем обратиться к книге «В поисках утраченного гения» Фелис Бергер и Джона Грейвза (Лондон, 1963).

15

«В поисках утраченного гения», стр. 282–283. В своем эссе Риал называет «Процесс» книгой «абсолютного страха», а «Замок» — книгой «абсолютной надежды», причем вторую он считал «гораздо более страшной». «Почему? В ней нет конца. Мучительной надежде не дано осуществиться. В „Процессе“ смерть приходит как избавление, в „Замке“ фраза обрывается на полуслове, и мы никогда не узнаем, уменьшилась ли надежда К. Вероятнее всего, она стала еще больше и ужаснее, продолжаясь и длясь, питаясь осколками пустоты и выедая саму себя изнутри. Разочарование стало бы облегчением, но надежда никогда не умирает, она живет столько, сколько длится наша жизнь. Поэтому для меня „Замок“ гораздо страшнее и ближе к жизни, ибо никому из нас еще не довелось познать смерть, никто не переживал этого чувства облегчения и избавления от надежд. Все мы подобны К., всем нам ведомо это мрачное, слепое напряжение людей, верящих, что они близко, совсем рядом, вот-вот отыщут ответ на главный вопрос».

16

В этом, вдохновленном Фрейдом эссе высказывается дерзкая теория о том, что Ларкин и Борхес представляют в литературе «два полюса существования»; что каждодневная жизнь состоит из «ларкинизмов» (пустоты, отчаяния, банальностей; урезанной реальности, упорядоченного мира взрослых, управляемого рациональным «супер-эго») и «борхесианства» (беспорядочного, фантастического, яркого мира детских фантазий, в котором правит иррациональное подсознание), и зачастую мы переходим из одного мира в другой «каждый час, если не каждую секунду». В качестве примера Риал приводит книжную полку: «С одной стороны, полка представляет собой простой предмет, изготовленный из дерева и заставленный книгами — простыми предметами, изготовленными из бумаги. С другой стороны, на полке хранятся впечатления читателя о книгах, его мысли и фантазии, вызванные их прочтением, и воспоминания об обстоятельствах, при которых он прочел эти книги, а кроме того, внешний вид полки и стены в зависимости от освещения и времени суток».

17

Интуитивное представление о человеческом существовании как о дуалистическом процессе «перманентного сна с вкраплениями реальности» впоследствии было, как и многие идеи Риала, научно подтверждено хотя бы в общих чертах. Рудольфо Ллинас и его коллеги из Нью-Йоркского университета, сравнивая электрофизиологические свойства мозга в состоянии сна и бодрствования, выявили одинаковый механизм — непрерывный внутренний диалог между корой головного мозга и зрительным бугром, постоянное взаимодействие между образом и ощущением, независимо от наличия сенсорного входа. Когда сенсорный вход встроен в сновидения, он создает ощущение бодрствования. Такое бодрствование — своего рода сон, вызванный (до определенной степени) внешней реальностью. (Разумеется, Риал был не первым философом, который высказал подобное предположение. На эту тему размышлял еще Платон. Следует упомянуть также об удивительной аналогии, приведенной Шопенгауэром. Он пишет, что жизнь и сны — страницы одной книги. Читать книгу от начала до конца означает жить, беспорядочно листать — пребывать в состоянии сна.)

18

«Мы считаем наши лица образцами симметрии и гармонии, но это ложь. Всмотритесь в лицо самого красивого человека, которого вы знаете, затем поочередно прикройте обе половинки его лица. Одна из них наверняка покажется вам отвратительной. У каждого из нас есть дурной глаз, полуприкрытый, ставший уродливым от созерцания уродств, которые ему приходится созерцать. Впрочем, это как раз неудивительно, поражает другое: наш хороший глаз, который смотрит на мир с детским изумлением и простодушием…» Какими бы убедительными ни казались эти доводы, succes d'estime эссе принесли две фотографии Риала в одной позе, в возрасте девятнадцати и пятидесяти девяти лет. На первой форма и выражение глаз одинаковое, на второй левый глаз злобно прищурен, а правый остался таким же, каким был сорок лет назад.

19

Этой главе предшествует эпиграф из «Алисы в Стране чудес» Л. Кэрролла: «Может, это я изменилась за ночь? Дайте-ка вспомнить: сегодня утром, когда я встала, я это была или не я? Кажется, уже совсем не я! Но если это так, то кто же я в таком случае? Это так сложно…» (Пер. Н. Демуровой.)

20

«О невозможности вспомнить», стр. 112–113.

21

Возможно, здесь следует упомянуть о медленно ухудшающемся зрении Риала. К тому времени, когда в 1970 году философ исчез, он, по свидетельству Фелис Бергер, «почти полностью ослеп». Наверняка именно слепота была причиной снедающего философа страха (как он писал в «Одиночестве») «остаться одному в целой вселенной».

22

«Томас Риал: Жизнеописание», стр. 402.

23

Американский биограф Риала Хью Манн высказал предположение, что в этот период философ употреблял ЛСД. Вполне правдоподобная гипотеза, объясняющая некоторые особенности поведения Риала, а также жуткие видения, описанные им в книге, однако вряд ли верная. В те годы ЛСД был не слишком распространенным наркотиком, кроме того, не стоит забывать, что к тому времени Томасу Риалу исполнилось шестьдесят семь и жил он в уединенном коттедже в горах.

24

Комментируя два знаменитых высказывания об аде, принадлежащие Сартру («Ад — это другие») и Джордж Элиот («Ад — это я, ад — это один, прочие — лишь отражения»), Риал приходит к безрадостному выводу: «Горькая истина, не требующая доказательств, что правы оба. Ад — это я. Ад — это другие. Ад — ни больше ни меньше, как совершенное отражение нашей жизни, нас самих и мира вокруг, отражение беспощадное, без прикрас. Другими словами, хоть мы и живем в аду, но лишь иногда, в мгновенной вспышке озарения способны понять это. И лишь забывчивость, глупость и слепота человеческая удерживают нас на краю бездны, у порога бесконечного лабиринта с черными стенами».

25

Томас Риал, «Ад» в пер. Д. Хайда (Лондон, 1975, стр. 330). В комментариях Хайд пишет, что черная дверь означает смерть, а белая — безумие.

26

Риала опознали по зубам.

И я решаю прервать этот затянувшийся кошмар, эту агонию и наконец-то выйти из лабиринта. Но даже в глубине своего отчаяния я не могу забыть (а уж тем более простить) этих двоих. Людей, доведших меня до предела. Ивэна и Анжелину. Пошарив в кармане, я вытаскиваю оттуда свой старый сыщицкий блокнот и огрызок карандаша. Вырываю страницу и пишу предсмертную записку — так бегло, словно кто-то диктует мне. Затем раздеваюсь, подпираю листок ботинком и ныряю в черные воды.

Боже милосердный, какой холод! Меня подхватывает течение. Я не слишком хороший пловец, и мне недолго ждать, пока чудовищные губы реки поглотят свою жертву, подобно тому как они поглотили множество невинных душ до меня. Нужно только держаться в середине потока, подальше от берега, и успех обеспечен. Но я оказываюсь жалким трусом! В последний миг во мне срабатывает какой-то звериный инстинкт. Словно безумный, я из последних сил гребу к северному берегу.

Доплыв до него, голый и дрожащий, я падаю навзничь. Я не ощущаю ни облегчения, ни радости. Все то же черное отчаяние. Я начинаю понимать, что забвение — не для меня, как бы отчаянно я к нему ни стремился. Выбравшись на набережную, я вспоминаю про одежду. Наверняка до нее теперь не меньше нескольких миль. Я страшно устал, но в мозгу уже рождается коварная мысль, как воспользоваться ситуацией и отомстить моим обидчикам. Для мира я умер. Когда завтра полицейские обнаружат мою одежду и записку, к какому заключению они придут? Они непременно допросят Ивэна и Анжелину, и тогда мои враги узнают, что я умер и случилось это по их вине. В какие мучения я их ввергну! Как буду упиваться их страданиями. И самое главное, я наконец-то перестану быть Джоном Прайсом. Этот червяк, этот несчастный безумец исчезнет без следа, а я стану новым человеком.

И вот, на обратном пути, замерзший и испуганный, я рождаюсь во второй раз. Проходя мимо домов где-то в районе Фаррингдон-роуд, я замечаю выпавший из почтового ящика конверт. Машинально я поднимаю его и читаю свое новое имя — Мартин Твейт.

Несколько дней я лежу в горячке, а когда нахожу в себе силы, чтобы подняться с постели, мои враги уже знают правду. Я понимаю это по их трагическим лицам и скорбно опущенным плечам. С каким мрачным удовлетворением наблюдаю я, как они оплакивают меня! Каждый проблеск сожаления в их глазах бальзамом проливается на мою душу. Облачившись в одежду с чужого плеча, я неустанно выслеживаю их. Иногда я подбираюсь так близко, что слышу их разговоры. Они никогда не упоминают моего имени, но я безошибочно угадываю, о чем они думают, по коротким печальным репликам, виноватым взглядам и недомолвкам.

Однако скоро — подумать только, проходит так мало времени! — жизнь моих врагов возвращается в нормальное русло. На их лицах снова появляются улыбки, они снова целуются и хохочут. Не проходит и двух недель после моей «кончины», а они уже забыли обо мне. Я не могу поверить в подобное бессердечие! Выходит, моя жизнь так мало значила для них? Подумать только, мой лучший друг и моя единственная любовь! Из-за них я покончил с собой, а не прошло и двенадцати дней, и вот они сидят себе в таверне, шутят, с аппетитом вкушают пищу, спят, любятся друг с другом! Я задумываю месть.

Вечером первого июня 1893 года, облачившись в старую одежду и припудрив руки и лицо, я появляюсь в квартире Ивэна. Неслышно прохожу мимо Анжелины, которая мирно дремлет на диване. Ивэн сидит на кухне и, что-то бормоча себе под нос, наливает виски в два стакана. Футах в трех от него я останавливаюсь. Ивэн поворачивается и случайно замечает в оконном стекле призрак своего почившего друга Джона Прайса. О, какой вопль извергают его уста! Какой сладкой музыкой звучит для моих ушей звон разбитого стекла! Встревоженная Анжелина вбегает на кухню, но мне удается ускользнуть. На сегодня моя работа завершена, но завтра я явлюсь им в парке или в опере… Я буду годами преследовать их! Я стану их Банко!

Ночью я сплю на удивление крепко. На следующий день, желая узнать, какое впечатление произвел на зрителей мой вчерашний выход, я снова отправляюсь к Ивэну. Квартира пуста, и тогда я иду на Лафф-стрит. На безоблачном небе сияет солнце. Пот стекает по лицу, смывая пудру. Еще с улицы я слышу звук, с которым из бутылки шампанского вылетает пробка. Крадучись, я обхожу дом и оказываюсь на залитой солнцем лужайке. Анжелина и ее дружки, эти счастливчики, родившиеся в рубашках, сидят на одеяле, пьют и веселятся. Я не верю своим глазам — эти чудовища затеяли пикник! Картина повергает меня в такую ярость, что я едва сдерживаюсь, но тут замечаю, что Ивэна с ними нет. Время от времени Анжелина обращает рассеянный взгляд к чердачному окну. Окно открыто. На чердаке — комната для гостей. Иногда, чтобы не попасться на глаза слугам, Анжелина звала меня туда. Наверняка Ивэн прячется на чердаке. Я не могу взять в толк, что он делает на чердаке в такую погоду, но не хочу упустить новую возможность. Забравшись в дом через окно первого этажа, я поднимаюсь вверх по ступеням.

У меня сохранились удивительно яркие воспоминания о том, как я карабкаюсь по лестнице в доме Анжелины. Они мешаются с воспоминаниями о лестнице в другом доме, где я впервые увидел ее без одежды. Та же растерянность и замешательство. Меня накрывает своего рода дежа-вю — незваное напоминание о том, как странно началась наша история. Сердце наполняет страх. Наверняка, о мой рациональный читатель, ты сочтешь эти чувства причудами памяти, ложными воспоминаниями, и, рассуждая логично, мне трудно с тобой не согласиться. Но как объяснить другое дежа-вю, которое я испытал, впервые карабкаясь по лестнице того борделя? Как объяснить, что уже тогда, в самом начале, я предвидел финал этой истории, ощущал, что все плохо кончится?

Как бы то ни было, когда внезапное головокружение проходит, я взбираюсь на чердак. У двери останавливаюсь и прислушиваюсь. Молчание. Наверное, Ивэн спит. Я толкаю дверь. Она бесшумно отворяется.

У окна, вполоборота к двери, он что-то пишет в черном блокноте. Выражение лица, серьезное и сосредоточенное, разительно отличается от лиц его приятелей, веселящихся на пикнике внизу. От жары в комнате нечем дышать, и Ивэн сидит за письменным столом в одном белье. Сидит и пишет предсмертную записку, хотя тогда никто из нас еще не знает об этом. Не издав ни звука, я просто стою в дверном проеме и смотрю на него. Минуту спустя он вздыхает и откидывается в кресле и тогда уголком глаза видит меня. Ивэн не поворачивается, лишь издает стон и закрывает лицо руками. Довольно, решаю я тогда. Неужели он не понимает, что перед ним не призрак, а существо из плоти и крови? Я разворачиваюсь и на цыпочках выхожу из комнаты. Спускаясь по лестнице, я слышу, как Ивэн плачет и повторяет мое имя.

Никем не замеченный, я вылезаю из окна и останавливаюсь рядом с домом, чтобы носовым платком стереть с лица пудру, и тут слышу звук, который не берусь описать. Самого крика я не помню, но зловещее молчание, наступившее вслед за ним (или все это лишь причуды моего разыгравшегося воображения?), куда страшнее. И тогда я позорно бегу, не слушая воплей и стонов, которые несутся вслед, прозревая горькую правду еще до того, как назавтра прочту о ней черным по белому в газетах.

Ивэн Доуз надул меня. В этой игре в вист, где ставкой была жизнь или смерть, он вышел победителем. У меня не хватило духу покончить с собой, а ему это удалось.

Последующие дни не оставили в моей памяти никаких следов. Наверное, большую часть времени я пил или спал в комнате с задернутыми шторами. Я призывал забвение, но оно не наступало. Словечко «вина» ничтожно мало, чтобы выразить всю глубину моего отчаяния. Я сознавал, что совершил. Никакое наказание не могло считаться слишком суровым.

Впрочем, миром и человеческой жизнью управляют иные законы. Наши воспоминания, постепенно угасая, спасают нас от ада существования. И подобно Ивэну и Анжелине, которые находили в себе силы смеяться и любить друг друга уже через двенадцать дней после моего «самоубийства», со временем я стал различать в мрачном облаке скорби и ненависти к себе возможность искупления. Я начал снова мечтать об Анжелине. Вспоминал нашу любовь, ее щедрость и широкую натуру. Войдя в мою жизнь, Анжелина словно извлекла из плотно закрытой раковины мою пугливую и робкую душу. Именно она научила меня жить. Я вспоминал нашу почти телепатическую близость, то, как мы смеялись, ласкались, шептали на ушко друг другу разные глупости. Мой романтизм и ностальгия возвышали Анжелину, поднимали ее на пьедестал, заставляя забыть о том, что она была просто женщиной и ей были свойственны недостатки и слабости. И все же я никогда не забывал, что прежде всего мы с Анжелиной были друзьями. И сейчас мы страдали, пусть и по-разному, но переживая одно горе. Кто знает, возможно, мы обретем утешение в объятиях друг друга. Кто знает, возможно, — и здесь доводы рассудка отступали перед моим неистовым воображением — мы снова полюбим друг друга и, презрев законы физики и метафизики, повернем время вспять. Нам не дано поднять из могилы Ивэна, и, признаюсь тебе, читатель, в глубине души меня это радовало. Ивэн, этот змий, ныне стал прахом, и я не видел причины, почему бы нам с Анжелиной не попробовать возродить наш потерянный рай.

В свою защиту должен сказать, что физически в то время я был как никогда близок к смерти. Денег у меня осталось сущие гроши, но я не испытывал никакого желания пойти и заработать себе на пропитание, да и есть совсем не хотелось. Словно путник, заплутавший в пустыне, я начал видеть миражи. Мечта о том, что мы с Анжелиной снова полюбим друг друга, была самым ярким из них. Однако эта смехотворная, нелепая мечта, по сути, вытащила меня из могилы. Без надежды и желания, которые рождали во мне воспоминания об Анжелине, тем летом я просто уморил бы себя голодом.

Вместо этого я начал есть, выходить на улицу, копить силы. Спустя неделю после того, как я снова начал мечтать об Анжелине, я смог недолго постоять около ее дома. Не знаю, почему я не постучался в дверь. Трусость, ставшая привычкой? В дом вбегали слуги, выносили мебель и картины, а я как дурак безмятежно следил за их суетой, не задумываясь о причине. И только на следующий день после обеда, когда, одолев дрожь, я постучал в знакомую дверь, все разъяснилось. Служанка Анжелины Жанетт, узнав меня, вскрикнула. В глазах девушки промелькнули страх и боль.

— Слухи о моей смерти… — бодро начал я, но она не улыбнулась в ответ.

Наконец мне удалось успокоить Жанетт, убедив ее (хотя вряд ли сильно обрадовав), что я не призрак, и служанка рассказала мне, что ее госпожа сегодня навсегда оставляет Англию. Она не знала, куда отправляется Анжелина («Откуда мне знать, сэр, об этом все только шепчутся»). Наконец расстроенная Жанетт призналась: «Только прошу вас, сэр, не проболтайтесь, что это я вам сказала, но если вы поспешите, то можете застать ее на перроне. Я слышала, как повар говорил, что поезд отходит в три от вокзала Виктории».

Я посмотрел на часы — до трех оставалось сорок пять минут, поблагодарил Жанетт и бегом устремился на вокзал.

Благодаря какому-то чуду я нашел ее сразу. В толпе я заметил, как Анжелина выходила из наемного экипажа, и у входа в вокзал мне удалось перехватить ее. Мне показалось, что скорбь Анжелины так велика, что даже мое воскрешение не слишком ее тронуло. Ее служанка и та восприняла мое неожиданное появление гораздо живее. Анжелина побледнела, но в ее глазах я не прочел особого удивления, словно она ждала меня, словно никогда не верила в мою смерть. До трех оставалось десять минут, а ей еще нужно было дойти до платформы, но Анжелина не выказала никаких признаков нетерпения, когда я схватил ее за руки и стал умолять выслушать меня. Ее слуги бросали на меня угрожающие взгляды, но она велела им отправляться на платформу и ждать ее там. Когда они ушли, Анжелина подняла глаза. Вокруг нас шумел вокзал, но мы были словно внутри непроницаемого для взглядов остальных громадного пузыря. Мои воспоминания об этом мгновении схожи с воспоминаниями о нашей встрече в кафе Риджентс-парка. Тогда мне тоже казалось, будто время замедлилось и от остального мира нас отделяет прозрачная непроницаемая стена. Вот только сегодня все было наоборот: первый разговор и последний, начало отношений и их конец. Когда ее серые глаза поглотили меня, я внезапно понял, что забыл, о чем хотел говорить. Я просто стоял и кусал губы.

— Не нужно так нервничать, — сказала Анжелина.

В ее глазах и голосе читалось искреннее сочувствие. Не помню, что я ответил. Сказать по правде, я вообще не помню, что говорил в тот день, но звук ее голоса словно прорвал плотину, и я начал бессвязно лепетать. Вероятно, пытался объяснить, как люблю ее, клялся, что никто в целом свете не сможет заменить мне ее, умолял вернуться ко мне, но прежде признался Анжелине во всем. Теперь она знала, что я — убийца.

Плакала ли она или мне это только привиделось? Несколько мгновений она молчала, а затем я услышал ее спокойный уверенный голос. Она сказала, что я очень много значу для нее. Странно, но я почти не помню ее слов. Наверное, я был так взволнован, что почти не слышал. Возможно, в тот миг в голове моей вертелись новые клятвы и оправдания. Как бы то ни было, в памяти остались лишь обрывки фраз: «Ты для меня словно наркотик: чем дольше я вижу тебя, тем больше мне хочется смотреть… Я никому не говорила тех слов, которые говорю тебе… Я никогда не забуду время, которое мы провели вместе…»

Я слушал ее, и меня переполняли возбуждение и радость, но в глубине души я чувствовал: что-то не так. Последние слова Анжелины и поныне звучат в моих ушах: «Но, Джон, тому, что ты сделал…»

Она замолчала. В дальнейших словах не было нужды. Земля разверзлась и поглотила меня. Пламя стыда испепелило меня.

Я кивнул, пытаясь унять слезы. Она отвернулась и пошла вдоль платформы. Несколько секунд я смотрел ей вслед, сознавая, что никогда больше ее не увижу. Но когда Анжелина прошла сквозь калитку, я не выдержал. Я кинулся за ней, выкрикивая ее имя. Она шагнула назад, наклонилась и что-то шепнула мне на ухо. В это мгновение раздался паровозный гудок, и часть фразы потонула в шуме. Сколько раз я пытался мысленно вернуть этот миг и расслышать фразу целиком: «Ты… мне дорог…»

В минуты безудержного оптимизма я верю, что Анжелина произнесла: «Ты очень мне дорог», впадая в депрессию, слышу: «Ты больше мне не дорог». Но теперь, когда с нашей последней встречи прошли месяцы, я почти уверен, что она произнесла самые ужасные на свете слова. Слова, наполнившие меня сожалениями о несбывшемся, слова, открывшие рану, которой не суждено исцелиться. Сегодня я знаю, что Анжелина сказала: «Ты был мне очень дорог».

Прошлой ночью она снова приснилась мне. О, этот дивный сон! Обычно сны об Анжелине были ужасны: она или исчезала в толпе, а я тщетно пытался догнать ее; или смотрела на меня с ненавистью и холодным презрением; или того хуже, обнималась с другим. Но этот сон был совсем иным. Словно напоследок Анжелина по-дружески заглянула ко мне, чтобы прекратить мои муки, утихомирить бурные воды, заставить меня вспомнить о мгновениях счастья, которые мы испытали вместе. Во сне мы поднимаемся в кабине фуникулера к вершине заснеженной горы. Кроме нас в кабине еще много людей, но мы смотрим только друг на друга. Мы словно заключены в громадный пузырь: тесно прижавшись друг к другу, сидим на узкой кожаной скамье, ее нога трется о мою, голова склонилась на плечо, и Анжелина что-то радостно и доверчиво щебечет мне в ухо, а за окном проплывают заснеженные пики и облака. В облака мы и поднимаемся, все выше и выше, пока не оказываемся в кабине вдвоем, а вокруг нас только снежная белизна.

Я не верю в Небеса, но, проснувшись утром, я решил, что узрел Рай, посмертное существование, вечный сон, в котором надежды и страхи слились воедино и больше не тревожат душу. Рассудок твердит мне, что после того, как мозг перестанет функционировать, эта благость исчезнет. Но если мне будет позволено после смерти провести с Анжелиной пару минут в кабине фуникулера, я готов променять эту возможность на годы бесцельного существования в этом пересохшем, жестком мире, где больше нет Анжелины, а есть только неутихающая сердечная боль. До того как мне приснился этот сон, я сомневался. Теперь я готов. Я уже не боюсь. Осталось лишь дописать последнюю главу.

После того как Анжелина исчезла в вагоне и я видел, как поезд медленно отходит от станции, расплющивая колесами мое бедное сердце, я долго бродил по улицам словно в тумане. Выпил несколько пинт — не много, только чтобы приглушить боль. Наверное, я уснул, не дойдя до порога. Не помню. Зато отчетливо помню, как незадолго перед рассветом купил буханку хлеба и краем уха слышал, как в булочной женщины обсуждали «это ужасное крушение поезда», случившееся прошлым вечером. Я сразу понял, что это был ее поезд, что Анжелина мертва. Прижимая к груди еще теплую буханку, я отправился в Риджентс-парк, намереваясь съесть ее, ибо умирал с голоду, но, подойдя к кафе, где мы впервые разговаривали с Анжелиной, увидел в пруду уточек и решил скормить хлеб им. Принести жертву.

Стоя у тихих темных вод, кроша хлеб и пуская его по воде к белой арке посреди пруда, я внезапно понял, что все кончено. Отныне я остался единственным живым свидетелем трагедии и той благости, что ей предшествовала. Я понимал, что должен рассказать эту историю, пока жив. Признаться и свести счеты с жизнью. Потеря невелика — разве в глазах мира я уже не мертвец? Осталось сделать маленький шаг, чтобы довершить начатое. Я кормил уток, смотрел, как солнце поднимается из-за деревьев с той стороны пруда, и ощущал странную легкость. Решив признаться и приговорив себя к смерти, я почувствовал, как с плеч упал груз вины. Отныне я был свободен.

Это случилось в конце июня. Шесть месяцев назад, почти день в день. Шесть месяцев — в два раза дольше моего краткого пребывания в раю.

Рай и ад. Теперь я знаю, что они действительно существуют. И чтобы попасть туда, не обязательно умирать.

Нет, смерть приходит потом. Смерть все завершает. Я открываю окно и смотрю вниз, на сад. Время пришло. Прощай, равнодушный мир!

Постскриптум

Как свидетельствуют чернила на моих пальцах, я до сих пор жив. Прошло несколько часов, а я все еще стою перед открытым окном, уговаривая себя прыгнуть вниз, но… увы. Что это: страх, банальная трусость? Я даже не чувствую себя виноватым. Нет, это что-то другое, что-то неописуемое. За окном прекрасное утро, подо мной бушует зелень сада, на кожу падают солнечные лучи. Я слышу, как птицы заливаются в кронах деревьев. Вижу, как кот прошмыгнул в соседскую дверь. Внутри меня растет беспричинная радость. Если это и называется страхом, то этот страх не имеет ничего общего с боязнью боли или адского пламени. Меня терзает страх несуществования. Выбор между солнцем и отсутствием солнца, травой и отсутствием травы. Бытием и небытием.

Если бы только стереть последние три года из памяти, словно мел с доски! Тогда бы я обрел надежду когда-нибудь стать счастливым. Если бы я мог забыть! Но стирать воспоминания способно только время, да и то не до конца. Возможно, через сотню лет ученые изобретут лекарство, которое будет уничтожать или приглушать воспоминания, но сейчас, на рубеже веков, я обречен жить в мире, полном горечи и страдания. Что ж, значит, так тому и быть. Окно в тот мир всегда открыто. Я должен помнить об этом. Где-то там, где душе суждено вечно видеть сладкие сны, Анжелина ждет меня. А я, я должен стать таким же холодным, неуязвимым и легкомысленным, как и остальные. Я должен снова войти в лабиринт.

~~~

Джеймс закончил читать. Вытер слезы. «Признания убийцы» оказались «Воспоминаниями потерявшего память», только с другим названием и в другом жанре. А то, что он прочел, и есть третья глава — стертая страница его жизни. Только теперь он знает: она не пуста, а закодирована. Он сам написал ее, только забыл когда.

Не голые факты, а нечто более важное — правда. Джеймс мог прочесть дневники, но он знал, что его ждет разочарование. Да и стоит ли читать их сейчас, когда волна подкатилась так близко? Воспоминания вот-вот нахлынут. Как ни странно, эта перспектива уже не пугала Джеймса. Даже сожаления лучше неизвестности. Лучше знать, что ты убийца, чем знать, что тебя просто нет.

И с этой мыслью воспоминания вернулись. Волна накрыла его с головой.

В течение нескольких коротких секунд Джеймс вспомнил все. Словно миллионы бабочек выпорхнули из черной коробки. Они кружились у лица и скоро заполнили собой всю комнату, а затем упорхнули в окно, чтобы никогда не вернуться. За три секунды Джеймс словно прожил три года. Впоследствии воспоминания об этих секундах расплылись и помутнели, но когда бабочки кружились у лица, он отчетливо видел каждую из них — не разноцветный вихрь, но мельчайшие детали.

Джеймс встал и выглянул из окна. Сад купался в солнечных лучах. Бабочка, сделав головокружительную петлю над кроной яблони, упорхнула прочь. Джеймс глубоко вдохнул: пахло землей, травой, бетоном, ветчиной, чаем, бензином. Он с радостью отметил, что жужжание в голове прекратилось. Я стоял сзади. Я видел мысли, что проносились в его голове. Он оплакивал Иена, Анну, Джеймса. Она жива, теперь он это знал, как знал и то, что никогда больше ее не увидит. А Иен… кто ведает, почему люди решают свести счеты с жизнью. В предсмертной записке нельзя объяснить всего.

А как же третий? Впервые в жизни Джеймс Пэдью видел юного Джеймса Пэдью не как несовершенную версию себя самого, а как другое существо. Бедный ты мой, подумал Джеймс. Если бы я мог вернуться назад и утешить тебя! Взять за руку и вывести из лабиринта! Но путешествия во времени придуманы писателями. В жизни человеку суждено в одиночку блуждать в потемках настоящего. И тут он повернулся, взглянул мне в глаза, недоверчиво усмехнулся. И захохотал.

В это мгновение я перестал существовать. Я привык считать, что это он мне снится, но, когда он рассмеялся мне в лицо, я понял, что на самом деле это я ему снюсь.

Внезапно его озарила идея. Джеймс придвинул кровать к стене и приложил блокнот к трещине. В центре страницы появился янтарный кружок, и в нем одно слово: «Ингрид».

Проснувшись, Джеймс сразу заметил в сумраке булавочный укол яркого света. Он подтянулся к краю кровати и приложил глаз к трещине. Взору его предстал крошечный мирок. Не больше дюйма в диаметре, но не менее реальный, чем мир, который он знал раньше. В этом мирке трогательный молочно-белый свет раннего утра окрашивал верхнюю часть калитки, крышу фургона, среднюю часть каштана, просвечивая сквозь молодые листочки, отражаясь от кирпичной кладки и серебря окна дома напротив.

Картина, открывшаяся взору, была так прекрасна, так свежа, что Джеймс всерьез задумался о том, чтобы провести в подвале остаток дней. Он никогда еще так не любил этот мир, хотя всегда был его частью. Из трещины донесся слабый аромат. Джеймс жадно втянул ноздрями воздух: пахло землей, травой, бетоном, ветчиной, чаем, бензином… Внезапно ему страшно захотелось назад, в большой мир, на свободу.

Но до этого предстояло открыть черную коробку и ждать, когда воспоминания вернутся. Джеймс попытался представить себе боль, которую испытает, когда правда откроется, но думать об этом было так невыносимо, что он отогнал назойливые мысли. Наверное, то же чувствуют женщины, готовясь дать жизнь новому человеческому существу, подумал он. Однако в отличие от них Джеймса ждала встреча не с будущим, а с прошлым.

Нет, он не станет открывать коробку сейчас, но и сидеть сложа руки не собирается. Джеймс сделал несколько упражнений, громко считая вслух. Звук собственного голоса развеивал страхи. Не зная, чем еще себя занять, он выпил воды из бутылки, съел банку оливок и снова уставился в перископ. Медленно текли минуты. Джеймс снова улегся, закрыл глаза и прислушался. Тишина была абсолютной. Он почти физически ощущал, как тишина собирается над ним в темноте: громадная, прожорливая и неумолимая.

Джеймс вынул черный блокнот и начал читать про то, как жил с Ингрид в амстердамской квартире. С тех пор прошел год, а кажется, будто целая жизнь. Слова поочередно попадали в кружок слабого света, и перед Джеймсом вставали картинки из прошлого. Он смотрел на спящую Ингрид, во сне ее лицо становилось детским и беззащитным. Джеймс видел все выпуклости и впадинки ее тела, разглядывал с балкона их амстердамской квартиры улицу, такую яркую в свете закатных лучей. Тень от высокого пивного бокала падала на столик, вода в канале переливалась тысячей цветов. Сердце сжималось. Каким счастливым он был тогда! И как сглупил, отказавшись от собственного счастья! Как всегда, ностальгия превращала обычные воспоминания в видения потерянного рая.

За чтением время текло незаметно. Джеймс добрался до фразы, которую написал в августе прошлого года: «Счастье — не более чем отсутствие неприятностей», и неожиданно понял, что задал правильный вопрос, но дал неверный ответ. Теперь он знал, что счастье — это не только отсутствие неприятностей. Да, человек счастлив, когда у него есть пища, тепло, свобода, здоровье, друзья и здравый рассудок, но каждую минуту он должен помнить, что может лишиться этих даров, что ему ничего не стоит в одно мгновение перестать быть живым, сытым, свободным, окруженным друзьями, здоровым и вменяемым. Неудивительно, что счастье встречается так редко. Кто сказал, что этот мир придуман для счастья?

Джеймс закрыл блокнот и откинулся на кровать. Читать о том, как он сам постепенно загонял себя в угол, было невыносимо. Джеймс приложил глаз к трещине. В крошечном мирке по ту сторону стены садилось солнце. Белая кабина фургона отливала пурпуром, стекла в окнах дома по другую сторону дороги плавились в закатных лучах. Временами ветер шевелил ветви каштана, и тогда по окнам пробегала рябь; молодые листочки переливались всеми оттенками зеленого и золотого. Медленно (и все-таки слишком быстро!) цвета погасли, и фургон, дом и дерево снова обрели четкие силуэты в синем сумраке, освещаемом светом фонаря. Джеймс внезапно осознал, какой затхлый воздух в подвале.

Он глубоко вдохнул, но набрать в легкие достаточно воздуха не получалось. Голова закружилась. Джеймс поднес рот к трещине и втянул в себя ночной воздух. Свежий и прохладный, он просачивался внутрь тоненькой струйкой. От страха Джеймс задышал чаще. Он обернулся, и из пугающего мрака подвала на него взглянула смерть. Боясь, что задохнется во сне, Джеймс решил не ложиться. Он щипал себя за руки, тер глаза, и каждый вдох был протестом против удушающего объятия подвала. Не спи, доживи до утра, твердил себе Джеймс, а утром ты откроешь черную коробку… воспоминания вернутся… ты снова вдохнешь чистый воздух… и тогда…

Мысли мешались. Потерянный рай. Мягкая анестезия ностальгии. Постепенно дыхание выровнялось. Ближе к утру усталость пересилила страх. Джеймс лег и вскоре заснул.

Вниз, все время вниз, все глубже и глубже. Джеймс видел самый глубокий сон в своей жизни. Во сне он шел по знакомому туннелю, только без щелей в стенах, в абсолютной тьме. Вскоре пол под ногами начал идти под уклон. Земляной потолок с каждым шагом снижался, и вскоре Джеймсу пришлось горбиться, словно старцу, а затем, как младенцу, встать на четвереньки, а после — Джеймсу казалось, что миновали века! — по-змеиному ползти на животе. Туннель становился все уже и уже, и, чтобы продвигаться вперед, Джеймсу приходилось проедать себе путь, пережевывая сырую землю, самому становясь ее частью.

Стоило Джеймсу осознать, что он умирает и видит свой смертный сон, как впереди замаячило пятнышко света. В груди зашевелилась надежда. Он полз вперед и вперед, корчась и извиваясь. Мелькали дни, недели, месяцы, годы, туннель расширялся, но крохотный огонек не приближался ни на дюйм. Внезапно Джеймс очутился в темной комнате с невидимыми стенами и кроватью. Он протянул руку и коснулся источника света, который считал выходом из туннеля. Отверстие оказалось не шире пальца. Джеймс проснулся и заглянул в щель перископа.

Над Лаф-стрит вставало солнце, зажигая окна домов и листья каштана. Тени истончались, темнели и исчезали, чтобы снова возникнуть на другой стороне улицы. Окна розовели, алели и снова темнели. Теперь крошечный мирок в перископе освещали только фонари и луна, но вот слабый солнечный луч пробивал тьму, и все начиналось сначала. Джеймс наблюдал, как месяц растет, постепенно превращаясь в луну; листья на каштане разворачиваются, наливаясь яркой, а затем темной зеленью. В кроне появлялись желтые прожилки, листья краснели, коричневели, опадали, и вот уже дети пинали ногами сухие кучи и подбирали с земли каштаны. Шли дожди, обращая листву в жидкую грязь. Ветки слегка прогибались под тяжестью снежных шапок, небо наливалось свинцом, сыпал град, мела крупа, а потом голые тонкие сучья снова покрывались почками, из почек выстреливали зеленые листья, и снова наступала весна, и земля делала еще один оборот. С годами Джеймс высох и постарел, воспоминания о жизни до подвала таяли, растворялись, становясь легче воздуха… Он лежал на кровати, широко раскрыв глаза, позволяя невесомым и прекрасным образам в беспорядке проноситься перед мысленным взором.

И в этот миг я вошел в подвал.

~~~

Джеймс открыл глаза и заглянул в перископ. Рядом с его белым был припаркован черный фургон. Внезапно Джеймса страшно потянуло на свет, из подвала. Теперь он знал, что выбрал неправильное место.

Держа в одной руке черную коробку, в другой — черный блокнот, Джеймс поднялся по ступеням, открыл дверцу и вылез наружу. На кухне он поставил чайник и вышел в сад, где постоял, жадно вдыхая запахи, слушая птичье пение и чувствуя на лице ласковые солнечные лучи. Чайник засвистел, и Джеймс вернулся в дом.

Сварив кофе и соорудив бутерброд с ветчиной, Джеймс уселся под яблоней, блаженно жмурясь. Давно ему не было так хорошо, мешали только тревожные воспоминания о сне, который он видел в подвале. Чувствуя, что не сможет выбросить их из головы, если не перенесет на бумагу, Джеймс открыл черный блокнот и взялся за ручку:

Прошлой ночью я видел странный сон. Во сне я лежал на кровати в подвале и внезапно услыхал какой-то звук. Привстав, я обнаружил человека, спокойно сидящего на краю кровати и глядящего в перископ.

Самое удивительное, что, несмотря на непроглядную темень, его я видел четко, словно при свете дня. Именно поэтому я уверен, что все это мне приснилось.

Я узнал его, хоть он сильно изменился. Сейчас на нем была бледно-голубая футболка и джинсы, а не привычное черное пальто. Левая рука в гипсе, волосы успели обрасти, но это был именно он.

Я кашлянул, и он обернулся. Губы тронула улыбка, но глаза продолжали пристально разглядывать меня, словно ища чего-то. Лицо показалось мне знакомым, и я сказал ему об этом.

— Пожалуй, — согласился он, — хотя ты видишь его впервые, и пройдет еще немало времени, прежде чем ты увидишь его вновь.

Я хотел спросить, откуда он знает, но он продолжи:

— А вот я видел твое лицо. И хорошо его запомнил.

Я узнал голос. Почему-то звук его вызывал во мне неприятное чувство.

— Кто ты? — спросил я.

Он снова прильнул к перископу.

— Если я скажу, ты не поверишь.

— А вдруг поверю?

— Я — Малькольм Трюви.

— Пожилой чудак, увлеченный скрабблом?

— Я — Томас Риал.

— Несуществующий чешский философ?

— Я — Мартин Твейт.

— Вымышленный персонаж детективной истории времен королевы Виктории?

— Я — все эти люди, но их имена мне не принадлежат.

— Как же тебя зовут?

— Джеймс Пэдью.

— Какое совпадение, — протянул я с сарказмом.

— Если хочешь, могу доказать, — пожал он плечами. — Я знаю такие подробности твоей жизни, которые не ведомы никому, кроме тебя.

И он принялся перечислять имена моих старых школьных приятелей, адреса домов, в которых я некогда жил. Он знал даже девичью фамилию моей матери! Даже обстоятельства одного довольно стыдного происшествия, случившегося на мой восьмой день рождения!

Когда он закончил, я был вне себя от злости.

— Ты прочел мои дневники! — крикнул я.

— Не стану отрицать. Конечно, я читал наши дневники.

— Наши?

— Меня зовут Джеймс Пэдью. Я родился двадцать второго июля тысяча девятьсот семьдесят третьего года. В следующем месяце мне исполнится тридцать шесть.

Теперь я понимал, почему его голос и манера кажутся мне такими знакомыми. Этот голос я слышал в записи, а лицо видел на фотографиях. Очень похожее на мое, только старше и смуглее.

— Не верю, — продолжал упорствовать я.

— Помнишь, ты же сам хотел встретить старшую версию себя самого, кого-то, кто возьмет тебя за руку и выведет из лабиринта.

Я молча смотрел на него. Издевается он, что ли?

— Это всего лишь детская мечта. К тому же сейчас апрель, а не июнь.

— Для тебя — да, а для меня на часах одиннадцать часов прекрасного летнего утра, день обещает быть жарким, а я сижу на кухне в доме… — он запнулся, тщательно взвешивая слова, — где теперь живу.

— Так вот оно что, я сплю, — облегченно вздохнул я, — сплю и вижу сон.

— Да, ты видишь во сне меня, а я — тебя, хотя я и бодрствую. Понимаешь ли, я пишу о тебе книгу.

— Книгу? — Я рассмеялся. — Что за книгу?

— Она начинается с того, что ты ломаешь лодыжку, когда бежишь по лестнице к двери квартиры, где живешь вместе с Ингрид…

— Ха! Кстати, а как сломал руку ты?

— Поскользнулся, когда играл в теннис. Сырой корт…

— Я не играю в теннис.

— Скоро начнешь. В этом году.

— Ладно, а почему ты хромаешь?

Впервые с начала разговора самоуверенность гостя улетучилась, словно мне удалось ранить его тщеславие.

— Ну, вообще-то это ты виноват, — процедил он с деланой улыбочкой.

— Я? Что за ерунда!

— Когда доктор снимал гипс, он прописал тебе физиотерапию, но ты ни разу не сходил на процедуры…

— Э-э… и правда, я забыл.

— …поэтому сухожилие утратило гибкость. И со временем ты стал хромать, хотя это почти незаметно.

Наступило молчание. Гость снова уставился в перископ.

— Что за чудная ночь, — пробормотал он.

Я не знал, что сказать. У меня было о чем расспросить его, но я боялся, что меня вряд ли обрадуют ответы.

Гость словно прочел мои мысли.

— Наверное, тебе интересно, что случилось с тобой в будущем?

— Вряд ли ты согласишься ответить.

Во взгляде гостя появилась какая-то странная мягкость.

— Ну, подробностей от меня не жди, хотя уверяю, хуже уже не будет.

Он протянул руку и коснулся моего плеча. Я инстинктивно отпрянул. Гость печально улыбнулся.

— Послушайся моего совета: забудь о будущем, живи настоящим.

Мы снова помолчали. Наверняка он думал, что я пытаюсь переварить его поучение, а я тем временем заметил в его рассуждениях серьезный изъян.

— Так значит, ты помнишь, что случилось с тобой в тридцать?

На лице гостя промелькнуло удивление, прежде чем на смену ему вернулась обычная улыбка всезнайки.

— Брось, разве кто-нибудь помнит свои сны?

— Верно, но ты сказал, что читал мои дневники. Разве там ничего об этом нет?

— Нет. Ничего.

Наши глаза встретились. Я первым отвел взгляд. Я не мог этого вынести — все равно что смотреть на свое отражение в зеркало.

Да, и еще кое-что. Он сказал мне, что я выбрал неверное место. Однако к тому времени я уже и сам об этом догадался.

Джеймс захлопнул черный блокнот, поднял черную коробку и стал подниматься на чердак навстречу своей судьбе.

Я открыл блокнот и прочел то, что он написал. Удивительно, как его воспоминания о нашей встрече отличались от моих! Иногда он намеренно искажал мои слова, а то, что не мог объяснить, просто опускал. И все же, несмотря на все умолчания и вспышки враждебности, я ощущал жалость к своему юному «я». Ему здорово досталось, а впереди ждали новые испытания.

К тому же я солгал, когда сказал ему, что в его дневнике не описана наша встреча, но человеческие создания должны верить, что их будущее неизвестно, иначе они перестают ощущать себя свободными. Мне тоже однажды приснилось, что я встретил седовласого и суицидального типа — будущего меня. Однако это был только сон.

~~~

Держа в руках черную коробку, Джеймс медленно поднимался на второй этаж — такой же белый и чистый, как первый. Он постоял на лестничной площадке, любуясь плодами своих трудов. Обернувшись, Джеймс с ужасом заметил на стене темную стрелку, указывающую на чердак. Выше все было иным: пыль, грязь, отодранные обои, скрипучие ступени, холодный, неизвестно откуда взявшийся сквозняк.

На верхней площадке Джеймс залез в карман и вытащил ключ, тот, что дал ему доктор Ланарк. Этим ключом он открыл дверь на чердак — в комнату, из окна которой выбросился Иен Дейтон. Оставалось выяснить почему.

Джеймс прислушался, но уловил только звук собственного дыхания. Присмотревшись, он различил кровать, стол, шкаф и книжную полку. Толстый слой пыли, ничего отталкивающего или ужасного. Он подошел к распахнутому настежь окну. Отсюда открывался знакомый до головокружения вид на скат крыши, яблоню, газон и скромную каменную плиту, на которой были выгравированы две буквы, отсюда не видимые.

Джеймс уселся на пол под окном и поставил коробку между ног. Время пришло: он уже чувствовал приближение волны. Воспоминания вот-вот вернутся. Он вставил ключ в замок. Поворот, щелчок. Крышка открылась. Внутри лежали четыре блокнота в черных виниловых обложках с тиснеными золотыми буквами: 1991, 1992, 1993, 1994. Джеймс пролистал их и отложил в сторону. Правда скрывалась не здесь. И вот на дне коробки он нашел то, что искал. Он взял в руки первый листок и начал читать…

Признания убийцы

Глава 6

С тех пор как я написал это признание, прошли месяцы. За окном суровый декабрь 1893 года, и воспоминания о нашей печальной истории удаляются все дальше. Многие подробности уже навсегда стерлись из памяти, но поскольку, кроме меня, некому поведать миру о том, что случилось, некому сохранить эти печальные события для вечности, перед смертью я должен признаться во всем. Итак, дамы и господа, сейчас вам предстоит узреть чудо! Я готов продемонстрировать трюк, который ученые и теологи полагают невозможным. Без помощи хитроумных устройств я — плотный комок тканей, сосудов и электрических волн, из которых состоит мой мозг, — перенесусь в прошлое и попробую завершить нашу историю, прежде чем завершится моя собственная.

Но сначала позволь привлечь твое слабеющее внимание, о читатель, открыв мою тайну! Меня зовут не Мартин Твейт. Вернее сказать, звали. Ивэн и Анжелина, Сара и доктор Ланарк — все они знали меня под другим именем. Мое настоящее имя Джон Прайс, и отныне я не вижу необходимости скрывать его, ибо моя история — не бульварный роман. Я смиренно предлагаю тебе правдивое и честное описание событий. Ты должен верить мне, о читатель, даже если поначалу некоторые обстоятельства этой грустной истории покажутся тебе надуманными или слишком мелодраматическими.

Третьего мая я сошел на берег в Портсмуте и без промедления отправился в Лондон. К вечеру того же дня я успел снять комнату, перенести туда вещи и изрядно проголодаться. Заказав в «Зеленом человечке» похлебку и эль и отужинав, я отправился в Мейфэр. Вечернее небо розовело в лучах закатного солнца, освещавшего надменные фасады роскошных особняков. Постепенно бледная розовость уступила место бирюзе. На небе зажигались звезды. Я подошел к дому номер двадцать один по Лафф-стрит. Стоило мне коснуться дверного молотка в виде львиной головы, как перед мысленным взором всплыло лицо Анжелины в тот день, когда она призналась мне, что дала слово другому. Сердце глухо забилось в груди. Одновременно в ушах зазвучали слова Герарда Огилви. Вспомнив о его гнусных обвинениях, я отпрянул от двери. Дом нависал надо мной, спокойный и невозмутимый, а где-то внутри этих кирпичных стен находилась она: радость моих очей, сладость моих уст. Внезапно меня охватило мрачное предчувствие, и, больше не рассуждая, я пересек улицу и юркнул в дверной проем, в котором некогда провел столько ночей, выслеживая Анжелину. Мной овладело какое-то новое чувство — спокойствие и отстраненность. Я занял позицию и приготовился наблюдать. Мысленно я пытался оправдаться перед собой: это всего лишь разумная предосторожность, ничего страшного не случится, и еще до наступления ночи мы окажемся в объятиях друг друга. О, предательская надежда! О, заслуженные подозрения!

В девять вечера она вышла из дома, и сердце мое упало. Я не мог поверить, что все это время она продолжала жить и дышать, словно меня не существовало на свете! И она ничуть не утратила своей божественной, обжигающей душу красоты! Как мне хотелось окликнуть ее, перебежать через улицу и увидеть, как на лице Анжелины удивление сменится радостью… но я не мог. Что-то внутри меня — мое темное, подозрительное, холодное «я» — удержало руку от приветственного жеста, а голос от крика. И вместо того чтобы броситься в объятия Анжелине, я начал преследование: незаметная тень, детектив, выслеживающий преступника.

Я сразу понял, что ее маршрут изменился — теперь мы направлялись не к югу, а к северо-востоку. Стало иным и ее поведение. Если раньше Анжелина шагала вперед со спокойной уверенностью лунатика, то сегодня в ее манере появилось что-то возбужденное, бодрое, радостное. Словно, сбросив оковы гипнотического сна, ее живость и темперамент вырвались наружу. Это встревожило меня, и я последовал за Анжелиной, на ходу отгоняя беспокойные мысли.

Вскоре Анжелина свернула, и мне пришлось ускорить шаг. Неожиданно я очутился во дворе, который показался мне странно знакомым. Я не мог вспомнить, бывал ли здесь раньше, но меня охватила тревога. Полная луна заливала двор жутковатым светом, напоминавшим о театральных декорациях. Анжелина остановилась у двери, отперла ее ключом, вошла внутрь и затворила дверь за собой. Терзаемый смутным предчувствием, я последовал за ней. Совпадение? Нет, невозможно. Сердце застучало как молот. Я стоял у дома, в котором некогда прожил несколько недель. В окне на третьем этаже зажегся свет, потом шторы задернули.

Стоя под окном, в котором время от времени на фоне освещенных штор мелькал ее силуэт, я разрывался надвое. Дрожащий молодой человек, из глаз которого ручьем текли слезы, постепенно уступал место холодному мистеру Хайду, выраставшему, словно злокачественная опухоль, из доброго, невинного сердца доктора Джекилла.

В глубине души этот Хайд всегда подозревал такой поворот и сейчас ощущал мрачную радость. Он отомстит. Анжелина Вьерж и Ивэн Доуз заплатят за свое предательство.

Много часов бродил я по городу, не чуя под собой ног, упрямо преследуя тень Анжелины. Вскоре от утомления лица и предметы начали расплываться перед глазами. Все мои чувства той поры слились в два образа.

Я смотрю в окно гостиной в доме двадцать один по Лафф-стрит. Я шел за ними по пятам от дома Ивэна, где любовники провели ночь. Парочка вошла в дом через парадную дверь, а я обошел его кругом и припал к окну. От моего дыхания стекло быстро запотевает. Знакомая лужайка вызывает во мне прилив слезливой ностальгии, но ему далеко до того отчаяния, с которым я вглядываюсь в знакомый диван, львиную шкуру на полу, дедушкины часы и низкий индийский столик. Рядом с камином стоит потрепанное кресло, в котором я провел столько счастливых утр: Анжелина на кухне хлопочет над чаем, мурлыча под нос модную песенку, тикают часы, пыль кружится в столбе солнечного света, а я вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла, еще раз вспоминая блаженство прошедшей ночи и свято веря, что впереди меня ждет лишь его бесконечное повторение. Сейчас мое место у камина занимает Ивэн.

Второй образ так странен, что я не стану утверждать, будто бы все это происходило со мной в действительности. Он слишком символичен, чтобы быть правдой, но некоторые подробности на удивление ярки. Только что рассвело. Любовники вышли из квартиры и отправились к дому Анжелины. Проволокой из ершика для чистки трубки я открываю дверь и проникаю в квартиру Ивэна. Здесь тепло, и в воздухе еще висит ее запах. Скомканные простыни. Я подхожу к окну, выглядываю вниз и вижу их рядом, словно искаженный образ другого воспоминания. Как и тогда, двое рука в руке бредут в полумраке; силуэты любовников сливаются с темнотой, когда они покидают круг света, отбрасываемого фонарем. И вот под очередным фонарем она нежно кладет голову ему на плечо, а он обнимает ее рукой за талию. Не веря своим глазам, я наблюдаю за этой сценой. (Сердце Джекилла с треском разрывается. Хайд мерзко хихикает.) Вспоминает ли обо мне в этот миг Анжелина? Неужели она забыла того молодого констебля? Скорее всего, да. Анжелина уже видела первые сны, когда, возвращаясь домой, я наткнулся на знакомого полицейского и его коллегу постарше. Только я помню, как молодой констебль положил пожилому руку на плечо и сказал: «Все в порядке, сержант. Я знаю этого джентльмена. Он провожал свою невесту домой». Я один помню эту сцену, и воспоминание о ней умрет вместе со мной. (Если бы вы знали, какую горечь рождает во мне осознание этой простой истины! Даже сейчас мне тяжело смириться с ее неизбежностью.)

На следующее утро я стучусь в квартиру Ивэна, уверенный, что он до сих пор в постели. Я и сам едва не падаю с ног от усталости, но понимаю, что не смогу заснуть, пока не увижу его лица, не задам вопросов, ответы на которые и так давно знаю. Поэтому я стучу и стучу в дверь, пока Ивэн не открывает. Какая искренняя радость отражается на его лице! Ивэн не лукавит. Он рад моему возвращению. Не сразу Ивэн замечает выражение моего лица. И тогда я вижу в его глазах то, чего так жажду: вину, стыд, страх.

— Джон! Как я рад тебя видеть! Входи. Давно из Австралии? Я слыхал от бывшего коллеги, что ты уехал навсегда. Выглядишь неплохо, хотя видно, что устал. Что случилось? Заболел? Джон, почему ты так смотришь на меня?

В моем голосе ледяное презрение.

— Я вас видел… вас обоих.

— Джон, я… — Кровь бросается Ивэну в лицо. — Прошу, входи, и тогда я все…

— Значит, ты ничего не отрицаешь?

— Зачем? Но, Джон, ты вообразил себе вовсе…

— Когда это началось?

— Еще до того, как ты узнал Анжелину. Садись, и я расскажу тебе всю историю от начала до конца.

С непроницаемым лицом я продолжаю стоять, а он рассказывает историю их отношений с Анжелиной. Как бы ни хотелось мне считать его слова ложью, история эта так поразительно совпадает с признаниями Герарда Огилви, что, если отбросить в сторону мысль о сговоре, приходится признать, что слова Ивэна — чистая правда.

— Я не лгал тебе, когда говорил, что любил Анжелину, но раньше я никогда не вдавался в подробности. Когда мы познакомились, ей исполнилось восемнадцать, а мне — девятнадцать. Анжелина была помолвлена с неким французом по имени Лорен де Силва. Он жил за границей, и виделись они редко. Я был достаточно… э-э-э… искушенным восемнадцатилетним негодяем и в глазах Анжелины прочел, что она далеко не невинна. Чувственный голод сквозил в каждом ее движении, во всей повадке, заставляя не верить жеманным словам. Однажды на каком-то богатом приеме она несколько мгновений пристально и отстраненно разглядывала меня, затем, не говоря ни слова, резко отвернулась и стала подниматься по лестнице. Краем глаза я заметил, что она достигла площадки второго этажа и вошла в какую-то дверь. Мы не сказали друг другу ни слова, но я мог поклясться, что Анжелина ждет меня. Об остальном ты и сам догадаешься. Ах, Джон, я так виноват перед тобой! Все эти годы я пытался предупредить тебя, разве не помнишь? Я же говорил, что она не стоит тебя, и лучшее, что ты можешь сделать, — это забыть ее. Наверное, я старался недостаточно…

Глаза Ивэна наполнились слезами. Я никогда еще не видел его таким жалким. Но во мне не было сочувствия.

— Ты собираешься жениться на ней?

— Жениться? — Он с трудом удержался от смеха. — С чего ты взял? Уже давно наши отношения ограничиваются только постелью. Я любил ее, но никогда не открывал Анжелине своего сердца. Ей нравится во мне именно моя распущенность. Малейшее проявление сентиментальности — и нашим отношениям пришел бы конец. Ее бывший жених, де Силва (впрочем, как и Герард Огилви после него), был положительным и воспитанным джентльменом. Неудивительно, что порой Анжелина уставала от их правильности и страстно хотела чего-нибудь прямо противоположного. И именно это она находила во мне. Да, сегодня в наших отношениях многое изменилось. Анжелина говорит, что любит меня, но я знаю ее слишком хорошо, чтобы верить. Ее чувства изменчивы, словно ветер, который…

— Разрушает все на своем пути?

— …все время меняет направление. Джон, мне правда жаль. Уже уходишь? Постой, давай поговорим. Для меня наша дружба гораздо дороже…

Я не желал больше слушать эту ложь. Развернувшись, я вышел из квартиры Ивэна и не останавливался, пока не очутился в своей одинокой и неприветливой комнате. Не раздеваясь, я рухнул на кровать и погрузился в бушующий океан.

Проснувшись на следующее утро, несколько мгновений я не сознавал того, что случилось вчера. Затем воспоминания вернулись. Разговор с Ивэном не был сном. Они с Анжелиной были любовниками много лет. Наверняка даже тогда, когда мы… Нет, я не мог пятнать подозрением единственный рай, который мне довелось познать. Неужели наша любовь была опорочена… нет, не верю, не сейчас. Одно я знал наверняка — теперь я утратил Анжелину навсегда. Анжелину и Ивэна. И главное, в каком-то глубинном, истинном смысле утратил себя самого. Некогда узрев рай, я оказался в аду кромешном.

Стоит ли удивляться, что я искал забвения. Не вылезал из пабов в Сохо. Не помню их названий, для меня все они сливались в смутное чередование лиц и тел. Я так напивался, что едва мог стоять на ногах. Но спасительное забвение не приходило. Помню, как вываливаюсь из очередного паба, какая-то женщина бранит меня за то, что испачкал ее порог, и неожиданно я оказываюсь рядом с Темзой.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Джеймс решил прогуляться. Вот уже пару месяцев он не вдыхал свежего воздуха. Надышался испарениями, и теперь чудятся всякие глупости, рассуждал он. Джеймс надел пальто и толкнул входную дверь. Дверь не поддалась. На пороге валялась целая стопка писем. Присев на корточки, Джеймс принялся распечатывать конверты, бегло просматривать и один за другим швырять их в мусорную корзину. Он почти закончил, когда в руки попал бледно-голубой конверт, показавшийся странно знакомым. На конверте было отпечатано его имя и старый амстердамский адрес. Чья-то рука перечеркнула Джеймсов адрес и написала поверх него родительский. Марка была проштампована ноябрем. Письму потребовалось четыре месяца, чтобы найти адресата.

Он вскрыл конверт. Внутри оказалось отпечатанное письмо от Ассоциации Томаса Риала:

Дорогой клиент!

Согласно нашим данным, Вы еще не пополнили запас ЛВЗУУУ34-Ц — Вашего индивидуального антиаллергического препарата. Как Вам должно быть известно из нашего вступительного инструктажа. Вы можете прервать курс в любое время, но, поскольку это связано с серьезной опасностью для Вашего здоровья, нам необходимо обсудить этот вопрос с Вами лично, ибо в противном случае велик риск побочных эффектов. Осторожно: если Вы не будете контролировать свою аллергию, болезнь вернется, и чем дольше Вы будете откладывать решение этого вопроса, тем сильнее будете страдать! НЕМЕДЛЕННО свяжитесь с нашими представителями, которые помогут Вам! Стоимость полного курса начинается от тысячи фунтов. Если Вы просто забыли заказать препарат, Вам нужно всего лишь…

Далее шли платежные реквизиты и условия оплаты. Джеймс пробежал их глазами, ища имя отправителя, но подписи не было. Он уронил письмо на пол и так и остался стоять, раскрыв рот и выпучив глаза.

6

Черная коробка

~~~

Когда Джеймс вошел в парк, было пятнадцать минут одиннадцатого. Он дважды сверился по часам, чтобы убедиться. Сегодня я не позволю времени ускользнуть, твердил про себя Джеймс, сегодня реальности не удастся меня одурачить.

День выдался серый и дождливый, небо затянули низкие облака. Джеймс шагал по дорожке к большому белому зданию. Снаружи оно нисколько не изменилось с тех пор, как Джеймс видел его в последний раз: пять этажей, несколько сотен метров в ширину, почти без окон.

У стойки администратора Джеймс заявил, что пришел поговорить с доктором Ланарком.

— Ваше имя? — властно скомандовала женщина за стойкой.

— Джеймс Пэдью, — ответил он.

Женщина кивнула, набрала что-то на клавиатуре компьютера и проговорила в наушник:

— Доктор Ланарк, к вам Джеймс Пэдью. — Пауза, затем женщина сказала: — Хорошо, доктор Ланарк, я пришлю его вам прямо сейчас.

Легкость, с которой ему удалось проникнуть в здание, изумила Джеймса. Он не успел решить, действительно ли ему хочется разговаривать с Ланарком. Хочет ли он знать правду. Следуя инструкциям администраторши, он вызвал лифт. Как и в прошлый раз, Джеймс нажал самую нижнюю кнопку. Когда двери открылись, он очутился в пустом белом коридоре с дверями без табличек по обеим сторонам. Джеймс был приятно поражен: он решил, что эти белые коридоры ему привиделись. Коридор мягко закруглялся, и Джеймса начало преследовать неприятное ощущение, будто он идет слегка под уклон. Он остановился — нет, показалось, но когда снова зашагал вперед, прежние ощущения вернулись.

Кругом никого, лишь гудение вентиляционной системы. Джеймс принялся считать двери: одна, две, три, четыре… Продолжая считать, Джеймс со страхом спрашивал себя: каков реальный размер этого здания? Ему стало казаться, что раньше, когда он только вышел из лифта, лампы горели ярче, а сейчас они медленно гасли, понемногу превращаясь в ночники.

Наконец он услышал впереди чей-то голос, остановился перед полуоткрытой дверью и осторожно постучался.

— Войдите, — раздался голос.

И Джеймс вошел в знакомый роскошный кабинет. Его обрадовало, что он нисколько не изменился с прошлого раза: тот же большой камин, три кожаных кресла вокруг низкого деревянного столика, и даже на столе стоял такой же хрустальный графин с янтарной жидкостью и три пустых стакана. Тревожило другое — он не помнил, чтобы дверь в кабинет открывалась прямо из коридора. Хозяин кабинета поднял глаза, и Джеймс узнал бледное лицо с непримечательными чертами.

— А, это вы, мистер Пэдью… Помните меня?

— Смутно, — вдохнул Джеймс. — Доктор Ланарк?

— Так меня звали когда-то, — покровительственно улыбнулся доктор. — Разумеется, это имя — совсем не то, что я есть на самом деле, — не более чем имя Джеймс Пэдью можно применить к вам. Не стоит так доверяться именам. Однако лицо мое вы вспомнили, не так ли?

— Вспомнил. Я почти уверен, что когда-то вы преподавали в университете, а недавно я видел вас во сне. Вас тогда было двое.

— Неужели? — Доктор Ланарк выглядел довольным. Затем он обратился к бумагам на столе. — Итак, как давно вы бросили принимать препарат?

— Я… я точно не помню. Наверное, несколько месяцев назад.

— Гм. Думаю, вам пришлось пережить множество неприятных минут.

Подлаживаясь к холодному деловому тону Ланарка, Джеймс сухо кивнул.

— Вы страдали от галлюцинаций?

— Кажется, да.

— Видений?

— Пару раз.

Доктор что-то пробормотал себе под нос.

— Этого и следовало ожидать. Итак, вы помните, что случилось?

До этой минуты Джеймс отвечал на вопросы спокойно, словно они относились к кому-то другому, но тут встревожился. Вот он, момент истины. Помнит ли он? Горло словно сжали ледяные пальцы.

— Кое-что помню.

— Не хотите отвечать? Предпочитаете не вспоминать?

— Пожалуй, да.

— Вы понимаете, что совсем скоро у вас не останется выбора?

— А что, если я…

— Боюсь, слишком поздно. Конечно, я могу дать вам более сильную дозу, но риск слишком велик. Вы можете забыть не только те три года. А если мы попытаемся стереть вашу память, вы, скорее всего, забудете последние десять лет.

Джеймс вспомнил об Ингрид и покачал головой.

— Нет, я не могу.

— Понимаю. Когда вы осознали, что забыли эти три года, вы испытали шок?

— Да, хотя все равно я как будто помнил, но сами воспоминания словно выскальзывали…

— Да что вы говорите! — С пугающим воодушевлением доктор принялся яростно строчить в записной книжке. — Ребятам из технического отдела это понравится.

Джеймс промолчал.

Закончив писать, Ланарк сурово уставился на Джеймса.

— Конечно, вы понимаете, что утратили воспоминания только на время. Ваш препарат — всего лишь ингибитор, он не обладает способностью стирать память. Раньше мы уже обсуждали с вами эти вопросы… а кстати, вы помните наши беседы?

— Частично, — вздохнул Джеймс, разглядывая кабинет. — Ведь это происходило не здесь?

— Нет, мы встречались в другом помещении. Вы были там совсем недавно. — На лице доктора появилась ехидная улыбочка.

В мозгу Джеймса зашевелилось подозрение.

— Вы хотите сказать…

— «Аренда Харрисона». Наши партнеры. С тех пор как мы с вами беседовали в их офисе, финансовое положение нашей Ассоциации изменилось в лучшую сторону. Что с вами, мистер Пэдью? Да вы позеленели!

Ланарк не шутил. Джеймса мутило. Воспоминания одно за другим возвращались к жизни при звуках голоса доктора, его словах и лукавых намеках.

— Мне нехорошо, — выдавил он.

Доктор плеснул в стакан коньяка и протянул его Джеймсу вместе с треугольной серой таблеткой.

— Что это?

— Таблетка успокоит вас. Боюсь, следующие несколько дней могут оказаться весьма травматическими для вашей психики, мистер Пэдью. Это средство поможет заглушить страхи и уменьшить тошноту.

Джеймс подозрительно покосился на таблетку, но, поразмыслив, решил последовать совету Ланарка. Таблетку он запил коньяком. Через несколько секунд в груди потеплело, разум прояснился. Джеймс вздохнул, закрыл глаза, а когда открыл их, в кабинете стало заметно темнее. На низеньком столике стояли две свечи. Джеймсу почудилось, что время снова ускользнуло от него. Интересно, сейчас день или ночь? Он подошел к окну, закрытому жалюзи, и потянул за шнурок. Дощечки жалюзи поползли вверх. Под ними не было окна! Неужели те самые жалюзи? Джеймс попытался вернуть дощечки в горизонтальное положение, но механизм заело.

— Вы не сможете выглянуть из окна, — раздался женский голос, — потому что вам и раньше это не удавалось.

Джеймс обернулся. Доктор Льюис сидела в кресле рядом с доктором Ланарком, дерзко закинув ногу на ногу. Почему-то созерцание чулок доктора Льюис заставило Джеймса вспомнить о подсобном помещении в одном австралийском почтовом отделении.

— Не понимаю, — признался Джеймс.

— Да уж, вы и в бытность студентом не блистали дарованиями, — саркастически хмыкнула Льюис.

— То, что мы показываем вам, есть отражения прошлого, — объяснил доктор Ланарк. — Если вы не выглядывали из окна в прошлом, то вам и сегодня это не удастся.

— А что там, за окном?

Доктор Льюис нетерпеливо вздохнула.

— И чего вам дался этот вид из окна?

— Не знаю, — пожал плечами Джеймс. — Наверное, я хочу его увидеть именно потому, что это невозможно.

— Мы не можем сказать вам, что за окном, — вмешался доктор Ланарк, — именно потому, что вы неспособны увидеть это сами.

— Значит, я не узнаю от вас ничего нового? Ничего, чего бы не знал раньше?

— Вовсе нет. То, что происходило с вами в действительности, и то, что вы помните, — это разные вещи, — возразил более терпеливый Ланарк.

Доктор Льюис недовольно пробормотала, что не желает тратить свое драгоценное время попусту. Джеймс решил, что она злится, потому что он не ответил на ее звонок. Доктор Льюис сидела напротив Джеймса, задрав ногу так, что он мог видеть резинку ее чулок.

— Ближе к делу, мистер Пэдью. Мы не собираемся просидеть тут целый день.

Джеймс не ответил, потому что внезапно вспомнил, как доктор Льюис сосет его пенис. Воспоминание было на удивление ярким: Джеймс ощущал ее слегка курчавые волосы на своем животе, видел, как алые губы скользят по эрегированному члену. Он моргнул. Доктор Льюис, поджав тонкие губы, выжидательно смотрела на него. Очевидно, она о чем-то спросила, но Джеймс не расслышал.

— Простите, я на минуту отвлекся… — начал он и осекся.

Доктор Льюис подняла бровь. Джеймс покраснел.

— Мистер Пэдью, ваши сексуальные фантазии меня не тревожат, но мы никогда не разойдемся, если вы не сможете собраться с мыслями.

— Простите, — пристыженно повторил Джеймс.

— Мы здесь для того, чтобы помочь вам, — сказал Ланарк. — Подумайте, может быть, вы хотите о чем-нибудь нас спросить.

Джеймс задумался. Ланарк прав. Прошедшие восемь месяцев его жизнь была серией вопросов без ответов. Он приехал в Г., отчаянно надеясь найти правду о своем прошлом. Он был так одержим идеей заполнить пробелы в памяти, что бросил все: свою девушку, работу, друзей. Ради прошлого он отказался от будущего. Неделями он только и думал о том, как найти разгадку тайны, спрятанной в лабиринте его мозга, ключ, открывающий черную коробку. И вот теперь желание знать правду, словно провернувшись на оси, обратилось к нему своей темной стороной. Надежда (теперь Джеймс знал это точно) неотделима от страха. Он больше не хотел знать. Не хотел вспоминать.

— Я ничего не хочу знать.

Доктор Ланарк улыбнулся и вздохнул.

— Я называю это желанием забыть или, как в вашем случае, желанием не вспоминать. Удивительно, что для такого сильного и распространенного чувства до сих пор не придумали названия. Его испытывают большинство людей. Мы забываем, потому что хотим этого, нуждаемся в этом. Забывание происходит автоматически, оно так же естественно и необходимо для человека, как выдыхание или мочеиспускание. Только вообразите себе, что вы этого не делаете! Но иногда происходит сбой. В жизни человека случается что-то значительное, трагическое, незабываемое, и он начинает видеть настоящее и будущее в искаженном свете. Он уже не смотрит на мир через окно, а словно разглядывает его в кривом ярмарочном зеркале. Зеркало искажает, увеличивает, превращает обыденное в ужасное. И человек уже не может видеть вперед или вокруг, а только назад. Мы с доктором Льюис основали нашу Ассоциацию, чтобы помочь несчастным мятущимся душам. Мы помогаем облегчить забывание тем, для кого этот процесс перестал быть естественным.

— Впечатляет, — подавил зевок Джеймс, — но какое отношение все это имеет ко мне?

— Вы — наш первый клиент.

— Пациент, — поправила доктор Льюис.

— Вы собирались свести счеты с жизнью, поэтому можно сказать, что мы спасли вас. Не то чтобы мы ждали от вас каких-то особых проявлений благодарности…

— Доктор Льюис, будьте снисходительны, он ничего не помнит!

— Но сейчас-то он вспомнил!

Доктор Ланарк подозрительно покосился на Джеймса.

— Вспомнили?

Джеймс кивнул.

— Вспоминаю… — Внезапно на него накатила волна ужаса. — Не хочу я ничего вспоминать!

Доктор Льюис подняла глаза к потолку.

— Доктор Ланарк уже сказал, что выбора у вас нет. Вы сами захотели ингибиторы, мы советовали просто стереть…

— Дорогая моя, не стоит начинать все сначала, — перебил доктор Ланарк, мягко похлопав доктора Льюис по ляжке. — Дело в том, мистер Пэдью, что, хотите вы или нет, через несколько недель, дней, а возможно, и часов вас затопят воспоминания. Сейчас вы словно пловец, которого вынесло на берег, но от усталости он не в силах отползти на безопасное расстояние. Пловец просто ждет, когда его захлестнет очередная волна, а она подбирается все ближе, уж вы мне поверьте! Скоро, совсем скоро волны памяти накроют вас с головой и унесут ваше бессильное тело в море, где вы погрузитесь в бесконечные темные глубины, опускаясь все ниже и ниже…

— Остановитесь! — воскликнул Джеймс. — Я понял! Что я должен делать?

— Вы должны подготовиться.

— Но как?

— Прежде всего найдите темное и тихое местечко, где вас никто не побеспокоит. Вы должны сосредоточиться, поэтому лучше, если там не будет ни телефона, ни радио, ни телевизора.

Джеймс подумал о подвале и кивнул.

— Я знаю такое местечко.

— Вот и славно. Вам понадобятся блокнот и несколько ручек, а также еда и питье примерно на неделю, а возможно, и дольше.

— Хорошо.

— Когда вы там обоснуетесь, постарайтесь очистить свой мозг и только тогда открывайте черную коробку. Жизненно важно, чтобы вы сделали это до того, как воспоминания вернутся. Вы должны понять, что воспоминания будут похожи на хаос — мрачный, тревожный хаос, в котором вы поначалу не сможете выделить никакого связного сюжета. Такова цена за долговременное угнетение памяти. Это похоже на дамбу: достаточно крошечной течи, и вся конструкция может рухнуть.

— Мы вас предупреждали, — вставила доктор Льюис.

От разговоров у Джеймса пересохло в горле. Он потянулся за стаканом. Теплая волна, пробежавшая по телу после глотка коньяка, успокоила его.

— Эта черная коробка. Вы хотите сказать, я должен прочесть свои дневники?

— Необязательно.

— Тогда что я…

Однако доктор Ланарк уже смотрел на часы, а доктор Льюис нетерпеливо мялась у двери.

— Вы должны извинить нас, мистер Пэдью, — вздохнул Ланарк, — важное совещание с шефом.

— Шефом?

— Нашим шефом, мистер Пэдью. Не только моим и доктора Льюис, но и вашим тоже.

— Хм… я и не знал, что у меня есть шеф.

— А в чьем доме вы прожили почти весь прошлый год?

Джеймс напрягся.

— Мужчина в черном пальто? Он стоит за всем этим?

Оба доктора смотрели на Джеймса словно на идиота.

— Он не делает из этого секрета, — пожала плечами доктор Льюис. — Для человека, который строит из себя частного детектива, вы не слишком быстро соображаете.

— Кто он?

Доктор Ланарк молча смотрел на Джеймса, в мерцающем свете свечей выражение его лица было трудно прочесть.

— Постойте, я угадаю… Вы не можете мне сказать, потому что я не знал этого раньше, и соответственно…

— Нет, не поэтому. Просто вы вряд ли поверите мне.

— Попробуйте!

— Он сам откроется вам, когда поймет, что вы готовы.

— Но почему не сейчас? — крикнул Джеймс. — Пусть выйдет, покажется…

Он был зол и устал от этих игрищ. Однако когда доктор Ланарк отрицательно замотал головой, Джеймс испытал облегчение.

Ланарк показал Джеймсу аварийный выход и в обмен на сотню фунтов наличными дал маленький серебристый ключ, который Джеймс засунул в карман. Они пожали друг другу руки. Джеймс открыл дверь и оказался на задах здания, в парке. Небо потемнело, и на землю упали первые капли. Он повернулся, чтобы задать доктору вопрос, но дверь уже закрылась.

На часах было пятнадцать минут девятого. Время все-таки ускользнуло от него. Джеймс устало побрел через парк к автобусной остановке. Я стоял у окна и молча смотрел ему вслед.

~~~

Джеймс засунул в рюкзак черную коробку, черный и белый блокноты, пару ручек, консервы и бутылки с водой. Затем опустился на колени перед буфетом и открыл дверцу. В лицо пахнуло сыростью и остывшей золой. Ноги нашли ступеньки, и, вдохнув напоследок чистого воздуха, Джеймс нырнул в подвал и затворил за собой дверки.

Стремительно опустилась густая тьма. Джеймсу представилось, что, если вдохнуть поглубже, плотный воздух заполнит легкие и внутренности, словно вода. Фонарь, вот что мне нужно, подумал он, только вот в доме фонаря не было, а магазины уже закрыты. Джеймс мог бы отложить задуманное на завтра, но вдруг воспоминания вернутся ночью? Придется смириться с темнотой.

Глубоко вдохнув, Джеймс начал спускаться. На ощупь каменные ступени оказались скользкими и холодными. Джеймс насчитал девять, прежде чем ноги коснулись пола. Он присел и коснулся неровной поверхности рукой. Пол покрывала галька. Поднимаясь, Джеймс заметил в темноте странный проблеск — не свет, а скорее разрыв во тьме. Слабый оранжевый огонек, словно конец зажженной сигареты, только неподвижный. Сравнение показалось Джеймсу смешным — откуда здесь взяться курильщику? Он согнулся и, незрячими руками ощупывая воздух перед собой, принялся исследовать подвал.

Джеймс сидел на узкой кровати, всматриваясь в темноту и пытаясь запомнить расположение стен, углов и предметов мебели. Почему-то на ум пришел Томас Риал с его теорией солипсизма. Неужели такова истинная природа этого мира и он видит здания, деревья и людей лишь потому, что всю жизнь твердил себе, что они существуют? На поверхности такая идея наверняка позабавила бы его, но в этой непроглядной тьме она казалась настолько правдоподобной и страшной, что он предпочел выбросить ее из головы.

Подвал повторял форму спальни на первом этаже. Низенькая и узкая кровать была аккуратно заправлена: отутюженные простыни, взбитая подушка и тяжелое пуховое одеяло. Джеймс не задумывался, откуда в подвале взялись свежие простыни, а просто наслаждался комфортом. Однако по-настоящему его обрадовали не простыни, а перископ.

Перископом Джеймс окрестил щель в стене, вызванную оседанием грунта, из-за которого пол в комнатах первого этажа был слегка покатым. И пусть в перископе Джеймса не было стекол, с ролью своей он справлялся. Джеймс обнаружил щель по оранжевому просвету. Прикоснувшись к нему, нащупал трещину в бетоне, достаточно широкую, чтобы просунуть большой палец. Трещина шла вверх под углом примерно в сорок пять градусов, расширяясь на конце. Джеймс приложил глаз к трещине и увидел каштан, залитый светом от фонаря.

Бессмысленно описывать наши занятия. Мы делали то, что делают все любовники на свете. Целовались и болтали. Раздевали и ласкали друг друга. И то, что никто не знал о нашем счастье, придавало ему еще большую остроту.

В памяти сохранилось множество сладких воспоминаний о том времени, но хватит и одного. Когда ночью я закрываю глаза, оно приходит ко мне первым. Наверное, когда я вызову его в памяти в свой смертный час, оно в последний раз утешит меня и сделает падение в пустоту не таким одиноким.

На часах три или четыре утра. Я провожаю Анжелину. Совсем недавно наши обнаженные тела прижимались друг к другу, а сердца бились в унисон. Мы кутаемся в плащи. В воздухе висит морось, свет от фонарей придает ей синеватый оттенок. Мы молчим, просто держимся за руки, теребя, сжимая и поглаживая ладони, запястья и пальцы друг друга. Тихо, слышно только эхо наших шагов. Улица пуста, время для нас словно остановилось. Анжелина тихо и, надеюсь, удовлетворенно вздыхает и кладет голову мне на плечо. Я обнимаю ее за талию, и мы молча бредем вперед. Под фонарем я замечаю смутный силуэт. Подойдя ближе, я узнаю констебля, который патрулирует наш район. Он молод, примерно моего возраста. Констебль здоровается, мы что-то бормочем в ответ.

Часом спустя я возвращаюсь обратно, еще чувствуя на губах вкус ее прощального поцелуя, мысли путаются, а тело ломит от приятной истомы. Под фонарем я замечаю уже две фигуры. Второй полицейский, очевидно старше по званию, делает шаг по направлению ко мне. Он что-то говорит, строго и властно, и тогда — и это самая волнующая часть воспоминания! — его молодой коллега кладет полицейскому руку на плечо и говорит: «Все в порядке, сержант. Я знаю этого джентльмена. Он провожал свою невесту домой». Сержант уважительно кивает и отступает назад. Когда он произносит слово «невеста», меня внезапно наполняют безумная гордость и радость, и до самого дома я лелею это чувство и не могу поверить своему счастью.

Глава 5

Оглядываясь назад, я понимаю, что события, случившиеся с нами после Рождества, развивались, следуя холодной и неумолимой логике Эсхиловой трагедии. Все было предрешено. Мы просто закрывали глаза на очевидные знаки. Анжелина сама не раз говорила мне, что нашему счастью не суждено длиться вечно. Она горько плакала, а я вытирал ее слезы и с удвоенной страстью покрывал лицо поцелуями. Я был глух к ее мольбам и признаниям. Без Анжелины жизнь моя лишалась смысла, посему что толку рассуждать о невозможном?

Я и теперь не жалею о собственном упрямстве. Я познал вкус истинной любви, пусть счастью и суждено было продлиться так недолго. Может ли человек желать большего?

Анжелина любила рассуждать о краткости жизни, неизбежности смерти, тщете людских желаний, жестокости мира и о тех сладостных мгновениях, когда человеку удается проскользнуть между оскаленными челюстями. Однажды она сказала мне: «Даже хорошо, что все скоро закончится. Это делает наслаждение еще острее». Тогда мне показалось, что она говорит о жизни и смерти вообще. Теперь я понимаю, что Анжелина имела в виду те восемьдесят дней, которые нам было дозволено провести в раю.

Мы увиделись на следующий день после ее приезда, и с первого мгновения я понял: что-то изменилось и никогда уже не будет так, как прежде. Я радостно бросился к Анжелине, но в ее глазах не отразилось ответного чувства. Я накинулся на нее с расспросами, но Анжелина только горько плакала, глядя на меня со странной безучастностью. Наконец мои мольбы заставили ее признаться.

— Все кончено, Мартин, — произнесла она вяло.

Я возмутился — да как она может так говорить? И тогда Анжелина сказала, что после Рождества выходит за Герарда Огилви, и продемонстрировала бриллиантовое кольцо на пальце. Словно кинжал вонзился мне в грудь и…

…пытка водой, придуманная китайцами. Замкнутый круг искушений, обольщений и сожалений, который мы повторяли без конца, словно голодная собака, охотящаяся за своим хвостом. Настоящее чистилище. Меня преследует воспоминание о боли, застывшей в ее глазах. Продолжая любить Анжелину, я невольно стал ее палачом, но те несколько недель, что прошли между этим разговором и нашим последним свиданием, меня в моем безысходном отчаянии утешала мысль, что я нашел мужество прекратить ее страдания.

Вскоре, однако, пришлось признать, что я переоценил свои силы. Бессонные ночи, беспросветная серость будней, осознание того, что Анжелина целует другого мужчину всего в нескольких милях от меня, а я тем временем корчусь и вою в муках желания, переполнили чашу моего терпения. Я бежал из чистилища только для того, чтобы оказаться в аду.

Наконец, в начале мая, я принял решение. Прошедшие за этим недели, пока я улаживал дела с работой и квартирой, укладывал вещи и молча прощался с теми немногочисленными людьми, которых считал друзьями, прошли в странной немоте. Я даже не позвонил единственному человеку (кроме Анжелины), который любил меня. При мысли о том, что мне придется объяснять Ивэну, почему я покидаю Англию, меня бросало в дрожь. Вокруг цвела и благоухала весна, но мне казалось, что мир заволокло серым туманом. Собираясь в Австралию и разрывая те немногочисленные нити, что связывали меня с родиной, я не чувствовал ничего: ни боли, ни сожалений, ни страха. Я словно сбрасывал кожу, и на свет рождался новый человек — холодный, жесткий и бесчувственный.

Путешествие через море продолжалось почти месяц, и все это время меня невыносимо мутило. Я делил каюту с десятком мужчин, большинство из которых представляли собой отребья общества. В тесной каюте порой было нечем дышать. Чтобы оплатить дорогу, я работал стюардом в офицерской столовой. Непрерывный…

…что впервые за четыре или пять месяцев я — пусть и на несколько часов — забыл ее лицо и голос. Физическая боль, оставшаяся после нашего расставания, постепенно утихла, и я обратил свои взоры к другим женщинам.

Забыть помогала и погода. Стоял октябрь — месяц грусти и воспоминаний. В другом полушарии я бродил бы по засыпанным листьями аллеям, вдыхая туманный воздух с дымком и вспоминая прогулки с Анжелиной. Здесь я был милостиво от этого избавлен. В Мельбурне на деревьях распускались почки и расцветали первые цветы. И пусть я заплатил за переезд сюда тем, что пришлось вытерпеть подряд две зимы, я был избавлен от осени. А теперь, под благотворным влиянием весны, процесс выздоровления пошел куда быстрее.

Первой женщиной, с которой я начал встречаться по эту сторону океана, оказалась секретарша из почтового офиса. Звали ее Кэтрин Льюис. Старше меня, не слишком хорошенькая, она тем не менее обладала роскошными формами и удивительной для женщины свободой нравов. Не без удовольствия вспоминаю наши липкие объятия за шкафом в подсобке после закрытия почты. Юбка Кэтрин задралась, обнажив горячие полные бедра и вход в мир, где иной мог узреть истину, хотя длилось озарение обычно не больше нескольких секунд. Как ни странно, но повторяемость этих мгновений, делил ли я их с Кэтрин или с Анжелиной, странным образом успокаивала. Я понял, что вполне могу удовлетвориться самим актом любви и незачем всю жизнь мучиться, вспоминая то, что следовало забыть.

Впрочем, вскоре я понял, что выдаю желаемое за действительное. Какими бы сладкими ни были часы, которые я проводил в объятиях беспечной и простодушной Кэтрин, в глубине души я чувствовал себя обманутым. Ее слова спустя несколько секунд после оргазма («Это было замечательно, Мартин! Спасибо, ты был на высоте!») возвращали с небес на землю. Словно кто-то внезапно выбивал из-под меня лестницу, по которой я только что взобрался на небеса, и я летел вниз, вверх тормашками…

…походы с новыми друзьями на пляж или в театр и бессчетное количество теплых вечеров, проведенных в барах старого города, где мы пили местное пиво среди широкоплечих краснорожих аборигенов. За долгое время я впервые почувствовал себя счастливым — не так, как с Анжелиной, но хотя бы не таким одиноким. Я прожигал жизнь впустую, и в то время я отчаянно нуждался именно в такой легкости и пустоте. Возможно, пройдет какой-нибудь десяток лет, и я смогу спокойно спать, уже не вскакивая в ужасе посреди ночи, рассуждал я. Буду себе служить в почтовом ведомстве, самый обычный загорелый австралиец. Буду подмигивать коллегам, повторяя, словно мантру, местное заклинание: «Все в порядке». Увы, этим мечтам не дано было осуществиться.

Стояла ранняя осень — четвертое апреля 1893 года, если быть точным, — когда я услышал от знакомой проститутки о молодом английском аристократе по фамилии Огилви, который часто захаживал в местный бордель. Проститутка рассказала мне о нем как о некоем курьезе. В том, что он был молод и хорош собой, не было ничего удивительного — среди ее клиентов таких было большинство. Гораздо занимательнее оказалось обыкновение клиента безутешно рыдать в момент эякуляции. Несмотря на профессиональную жесткость, проститутку трогало такое проявление чувств, и иногда она позволяла англичанину задержаться на часок, пока она гладила его по голове и шептала на ухо ласковые слова.

Я выразил желание увидеть ее клиента, и проститутка согласилась сообщить мне время их следующего свидания. Спустя два дня, когда я сидел в салоне, курил и обнимался с девушками, в дверь вошел высокий, хорошо одетый англичанин. Он стал неузнаваем, но я знал, что передо мной именно он. Герард Огилви сильно располнел, кожа на лице посерела, а клочковатая борода почти скрыла некогда красивое лицо, но больше всего меня поразили его пустые, налитые кровью глаза. Мне не удалось вовлечь Огилви в разговор — так не терпелось ему заняться тем, за чем он сюда явился. Впрочем, вскоре я случайно столкнулся с мужем Анжелины на улице, пригласил его выпить со мной, и тогда…

…вряд ли можете вообразить то возбуждение и смущение, в которое она меня повергла. Анжелина свободна! Она больше не замужем! Эта новость зажгла в сердце безумную надежду. В то же время гнусные намеки, которые позволил себе Огилви, несказанно меня встревожили. Вряд ли стоило доверять его суждениям — Анжелина бросила его, и теперь бедному Огилви ничего не оставалось, как клеветать и злобствовать, — но я слишком хорошо помнил обстоятельства нашего знакомства, чтобы не почувствовать беспокойство. К тому же я не забыл историю, которую рассказал мне Ивэн Доуз. Неужели все это правда? Влюбленный до безумия, раньше я считал его обвинения попыткой отвратить мое сердце от Анжелины, да и разве сама она не поведала мне всю правду о своем прошлом? Теперь меня снова начали одолевать давние сомнения и страхи. Я не знал, кому верить.

В одном я был уверен: пришло время возвращаться в Англию. Оставаясь в Мельбурне, я никогда не узнаю правды. Я должен отыскать Анжелину и поговорить с ней. Я должен узнать правду и, возможно, — о, мое неуемное сердце! — вновь обрести единственную любовь всей своей жизни.

~~~

Джеймс дочитал рукопись и отложил листки в сторону. Он был взволнован и напуган, хотя вряд ли смог бы объяснить причину своих страхов. Эта история, несмотря на пропущенные страницы, на всю ее театральность и условность, разворошила что-то в душе. События и переживания героев, несомненно вымышленные, казались удивительно знакомыми.

Некоторые образы полностью совпадали с воспоминаниями или галлюцинациями, которые преследовали его самого. Кровавая отметина на яблочной мякоти; ревнивая девушка, разбросавшая по полу его одежду; ночная встреча с полицейским. Сначала он вспомнил эти события, затем прочел о них. Разве такое возможно? Как разгадать тайну? Джеймс чувствовал, что разгадка близко, прямо перед глазами, но, как бывает часто, именно поэтому он ее не видит. Он вспомнил детективный рассказ Эдгара Аллана По, в котором полиция, сбиваясь с ног, искала письмо, пришпиленное к стене на самом видном месте. Неужели разгадка его тайны столь же очевидна? Что же я упустил, спрашивал он себя, где сбился с пути?

Я едва удерживался от смеха, наблюдая за его конвульсиями. Но я не выдал себя. Как-никак, мне и самому некогда довелось испытать те же чувства.

Остаток дня Джеймс копался в вещах, которые обнаружил в шкафу. Виниловая пластинка «16 Lovers Lane». Замусоленный томик Борхеса — английский перевод «Лабиринтов» (книжка была открыта на рассказе «Фунес, Помнящий», который Джеймс все это время читал по-испански). Он вздрогнул, заметив на полях надпись от руки «Память — это ад». И главное, Джеймс нашел множество фотографий: Иен Дейтон, Грэм Оливер, Лиза Сильвертон, Анна Вэлери. Снимки были сделаны в доме, на заднем дворе, в комнате, где он сейчас стоял. В коробке оказалось еще несколько фотографий бледной пухленькой девушки, которая (вдруг вспомнил Джеймс) когда-то была в него влюблена.

Он перебирал фотографии, ощупывал вещи, а вокруг кружились воспоминания. Дюжины, сотни воспоминаний — настоящая пыльная буря. Как это ни странно, однако Джеймсу не удалось обнаружить ни одного собственного снимка, ни единого упоминания о себе в блокнотах. Как же так, недоумевал он, я помню эти лица, имена, эти куртки и рубашки. Они удивительно подходят мне, заполняют дыры в моей памяти, а меня самого в них нет. Словно кто-то стер из этой истории упоминание обо мне.

Внезапно его озарила догадка. Все так просто, мысленно воскликнул Джеймс. С чего это я решил, что эти вещи и фотографии принадлежат Малькольму Трюви? А что, если они мои собственные? Это объясняет, почему меня нет на фотографиях, — просто я в тот миг щелкал затвором. И почему обо мне не упоминается в блокнотах — для автора я никакой не Джеймс Пэдью, а я, я сам. И старая пластинка, которую я считал потерянной, тоже принадлежит мне.

Но если так, то зачем все эти вещи Малькольму Трюви? Кто он? Джеймс приложил ладони к лицу. Голова кружилась, свет в комнате медленно угасал. Он не ел с утра и чуть не падал с ног от усталости и голода.

Джеймс спустился вниз. Снова зазвонил телефон. Кто же так отчаянно, так терпеливо пытается дозвониться?

Джеймс вошел в спальню и, прежде чем задернуть шторы, выглянул в окно. Ветки каштана качались на ветру; от припаркованного фургона на тротуар падала тень; свет из окон в доме напротив рассеивал синие сумерки, но поверх этой картинки в окне маячило лицо. Поначалу Джеймс решил, что это лицо Малькольма Трюви, но после мгновенной паники понял, что видит собственное отражение. Он отступил от окна и всмотрелся. Как странно, да я просто вылитый…

— Так и есть, — прошептал Джеймс, — все сходится.

Вот почему он получал письма, адресованные Малькольму Трюви, вот почему его ненавидит Грэм Оливер. Именно поэтому Джеймс так сочувствовал Мартину Твейту! И песня. Это он ее сочинил. И он же, Малькольм Трюви, — автор «Признаний убийцы». Значит, он, Джеймс, и есть Малькольм Трюви! Джеймс вспомнил лицо Трюви в витрине секс-шопа. Тогда его глаза встретились с зеркальным стеклом. Так значит, он смотрел на собственное отражение!

Несколько мгновений Джеймс сидел словно загипнотизированный. Затем в уши снова вторгся назойливый звонок. Только теперь, раз он и есть Малькольм Трюви, на другом конце провода вполне может оказаться… э… Анна Вэлери! Вот моя цель, мой секрет, мой грааль!

Он вытащил из ящика для инструментов ножовку и принялся пилить деревянный ящик. Стон металлических зубьев заглушал звон. Не успею, с отчаянием понял Джеймс. Пока я допилю, там положат трубку. Вспомнив, что в сарае должен лежать топор, он выскочил из дома. В саду было темно, и Джеймс не сразу нашел сарай. Все это время он молился, чтобы на том конце не вешали трубку. Схватив топор, Джеймс бегом вернулся в дом. Тяжело дыша, он стоял перед белым ящиком. Перед глазами плыло. Какое-то мгновение Джеймс слышал только звук собственного дыхания и уже решил, что телефон навеки умолк, потом заставил себя дышать медленнее и прислушался.

Тр-р-р-р-р-р. Тр-р-р-р-р-р.

Джеймс размахнулся и обрушил топор на деревянный ящик. Полетели щепки. От удара трубка соскочила и теперь висела на проводе. Джеймс швырнул топор на пол и поднес трубку к уху.

— Слушаю.

Молчание. У Джеймса упало сердце.

— Алло, — произнес на том конце провода женский голос.

Джеймс чуть не крикнул «Анна?», но голос (холодный и механический) перебил:

— Я звоню по поручению Малькольма Трюви. Он хотел бы поговорить с вами.

У Джеймса перехватило дыхание. По поручению Малькольма Трюви?

— Мистер Трюви зайдет к вам завтра. Вы будете дома в девять утра?

— Буду, — выдавил Джеймс.

— Хорошо. — И женщина повесила трубку.

Джеймс налил стакан вина и погрузился в размышления. Завтра к нему в гости придет Малькольм Трюви. Тот, кого он так упорно выслеживал, желая вывести на чистую воду, хочет с ним поговорить. Что бы это значило? Поежившись, Джеймс вспомнил примечание к истории жизни Томаса Риала. Человека, обвинявшего философа в смерти товарища по университету, звали М. Трюви. Возможно, это не я его преследую, а он меня? Что, если это Малькольм Трюви хочет вывести на чистую воду Джеймса Пэдью?

~~~

Несколько минут он лежал в постели, сквозь сон прислушиваясь к странным звукам. Дзы-ы-ынь. Бух-бух. После бессонной ночи голова раскалывалась. Дзы-ы-ынь. Бу-бух. Джеймс натянул халат и вышел в коридор. На часах было 8.59. Едва дыша от страха, он отпер дверь.

Перед ним стоял пожилой мужчина. Самый обычный, без особых примет.

— Доброе утро, — поздоровался незнакомец.

— Доброе утро, — ответил Джеймс.

— Меня зовут Малькольм Трюви, — сказал мужчина.

— Как?

— Малькольм Трюви, — повторил тот. — Моя секретарша звонила вам вчера вечером. Я состою в британском клубе игроков в скраббл.

— Как?

— В клубе любителей головоломок и игры в скраббл, — терпеливо повторил мужчина. — Я живу в доме номер двенадцать по Лаф-стрит. Вчера я разговаривал с почтальоном, и он вспомнил, что, кажется, доставил пару писем на мое имя по вашему адресу. Я подумал тогда, что это очень странно, а потом понял: это те самые письма!

— Те самые?

— Письма от британского клуба игроков в скраббл. Каждый месяц клуб шлет своим членам девять случайно отобранных компьютером букв, и мы должны составить из них слова. Увлекательнейшее занятие! Можно выиграть кучу призов. Они называют это Днем красного письма, хотя на самом деле письмо самое обычное. Так вот, свои письма я не получил! И тогда я раскинул мозгами и решил позвонить в лондонскую штаб-квартиру клуба. Попросил сверить адрес. Догадайтесь, что они мне ответили. Они посылали письма на Лаф-стрит, номер двадцать один! Кто-то переставил цифры в номере дома местами. Вот так головоломка! — Довольный собственной остротой, мужчина рассмеялся.

— И… что?

— Вот я и пришел спросить, может быть, вы получали письма на мое имя? На имя Малькольма Трюви?

Пожилой мужчина с надеждой смотрел на Джеймса.

— Не получал, — ответил Джеймс и закрыл дверь.

~~~

Все утро Джеймс просидел в белом кресле. Он не ел, не двигался с места, а только дышал и молча смотрел в пространство. Уже не первый раз он ощущал себя детективом из чужой повести. Детективом, который вместо того, чтобы приблизиться к разгадке тайны, с каждой главой все дальше удаляется от нее.

Кто-то должен написать такую повесть, вяло размышлял он. Тайна, которая не будет раскрыта в последней главе, а дана лишь смутными намеками, где-нибудь посередине повествования, словно назойливая мелодия, которую вы никак не можете вспомнить. Мелодия эта стоит в ушах, без начала и конца, меняясь с каждым прошедшим днем, иногда полностью забываясь, иногда снова возвращаясь, но всегда не прямо, а кружными путями.

Джеймс пытался понять, где сбился с пути. Нет сомнений, что Малькольм Трюви не имеет никакого отношения к его прошлому. Это всего лишь пожилой и безобидный фанатик скраббла, живущий в доме на противоположной стороне улицы. Его письма по ошибке доставили Джеймсу, а тот выдумал изощренную теорию, построенную на неверной посылке, случайном стечении обстоятельств.

Джеймсу вспомнился сон, который он видел еще в Амстердаме. Доктор снимает с его ноги гипс, а под гипсом — пустота. Все, во что он верил, обернулось иллюзией. Все, что было прочным, растворилось в воздухе без остатка. Он пытался проследить нить своей жизни, но оказалось, что никакой нити нет и в помине, один сплошной хаос. Он пытался вырваться из лабиринта и вот, добравшись до его центра, обнаружил новый лабиринт.

После обеда Джеймс решил выйти проветриться. Он бродил по улочкам Старого города, вслушиваясь в обрывки разговоров и глазея на случайных прохожих. Кто-то жарко спорил, кто-то озабоченно хмурился. Джеймса разбирал смех. Вскоре он остановился посреди пешеходной улицы и рассмеялся в голос.

Лабиринта никто не видел! Все эти люди, спешащие мимо него из пункта А в пункт Б, слепцы! Никто и не подозревал о существовании громадных черных щупальцев, готовых расплющить их, словно муравьев, или на миг поднять вверх, просто так, без всякой причины, а затем снова стряхнуть вниз, в лабиринт. Никто из них не понимал, как это страшно и вместе с тем весело. Люди воспринимали лабиринт слишком серьезно, верили, что для всего найдется объяснение, что во всем есть некий смысл. Они спешили вперед, спрашивая друг друга: «Как дела? Как жизнь?» И это безумие они называют нормальностью! Джеймс не мог остановиться, его душил смех.

Спустя некоторое время смех затих. Джеймс зашел в паб и уселся за свободный столик. Потягивая пиво, он с досадой и изумлением разглядывал смеющихся и обнимающихся посетителей. Был вечер первого января, и людей переполнял оптимизм. Они наивно верили, что новый год окажется удачнее прошедшего. Что за глупцы! После нескольких пинт Джеймс вышел из паба и отправился домой, на Лаф-стрит. С обеих сторон высились отвесные черные стены, отчетливо видимые, крепкие и непреодолимые. Первый раз в жизни, подумал Джеймс, я вижу мир, как он есть.

Однако, подойдя к знакомому фасаду, он внезапно ощутил прилив сил. Пусть он, подобно остальным, потерялся в этом лабиринте и все, за что он берется, обречено на разрушение… но у него есть хотя бы этот дом, эти стены, выкрашенные свежей краской и еще ждущие кисти. Он должен делать свою работу.

В тот вечер Джеймс медленно бродил по дому, любуясь белизной стен, потолков и пола. Укладываясь спать, он почти успокоился и почувствовал благодарность. То, что он утратил, существовало только в его воспаленном мозгу, а дом был реален, прочен и не собирался растворяться в воздухе, подобно всему остальному.

~~~

Всю следующую неделю Джеймс трудился не покладая рук. Он не поднимал телефонную трубку, не отвечал на дверные звонки, не читал газет, не смотрел телевизор. Нераспечатанные письма так и лежали на коврике у двери. Иногда ему снились кошмары. Временами, трудясь на втором этаже, Джеймс поднимал глаза — на лестничный пролет, ведущий на чердак, и задавался вопросом, что там, наверху? Однако дальше этого его любопытство не простиралось.

Он скоблил, шлифовал, грунтовал и красил, не оставляя себе времени, чтобы задуматься. Длинная унылая зима сменилась мокрой унылой весной, а Джеймс медленно превращал второй этаж в белую копию первого.

Однажды, кладя завершающие мазки на потолок, Джеймс заметил нечто странное: крошечное, едва различимое пятнышко на противоположной стене, рядом с лестницей. Он решил, что это грязь, но когда протер пятно тряпкой, оно лишь увеличилось в размерах и потемнело. Джеймс раздраженно замазал его краской.

Через час, поднявшись наверх, Джеймс обнаружил, что на месте пятна вздулась краска. Когда он прикоснулся к ней, краска треснула и осыпалась не только там, где раньше было пятно, но широкой полосой вдоль стены. Под осыпавшейся краской оказалась не грунтовка или побелка, как думал Джеймс, а все то же корявое грязное пятно с треугольной верхней частью. Отступив назад, он обнаружил, что пятно подозрительно напоминает стрелку. Острие ее показывало на чердак.

Немного успокоившись, Джеймс принялся методично обшаривать комнату в поисках улик. Заглянул под кровать, за шкаф, за батарею. Ничего. Наконец он остановился перед шкафом. В замке торчал ключ. Джеймс повернул его, и дверь, скрипнув, отворилась. Перед ним, аккуратно разложенные по полочкам, лежали обломки чьей-то жизни.

Мужская одежда: брюки, куртки, рубашки, носки и туфли. На полках стояли книги, видеокассеты и компакт-диски. Фотографии и блокноты занимали целую коробку, сверху лежали несколько листков отпечатанного текста. «Глава 2» — гласила надпись на верхнем листке. Джеймс сразу узнал продолжение истории Мартина Твейта. Наверное, комната принадлежала Малькольму Трюви, подумал Джеймс, он спал на этой самой кровати. Возможно, когда-то они с Джеймсом делили эту комнату? Кто знает, может быть, раскрыв тайну Трюви, Джеймс разберется со своей?

Он поспешно пробежал глазами первый листок — вот она, улика! — но, перейдя ко второму, разочарованно отпрянул. Текст прерывался на полуслове. Страницы были пронумерованы. Первая оказалась двадцатой, вторая — двадцать пятой. Перед Джеймсом лежали разрозненные фрагменты второй главы. Двадцать три страницы из стостраничной рукописи. Разочарованно покачав головой, Джеймс снова принялся за чтение. Придется читать внимательнее, чтобы потом заполнить пустоты.

Глава 2

Два дня и две ночи я не покидал своей комнаты и почти все это время пребывал без сознания. Нервное потрясение и физическое истощение — последствия той незабываемой ночи — привели к тому, что организм не справился с нагрузкой и на долгое время я погрузился в тревожный сон без сновидений. Окончательно проснувшись, я понял, что изнемогаю от голода и жажды. Я не держал еду в комнате, поэтому пришлось вставать с постели и отправляться в таверну на углу. В «Зеленом человечке» я, словно изголодавшийся зверь, проглотил тарелку луковой похлебки, здоровенный ломоть хлеба, две порции тушеной баранины и пару кружек эля. Утолив голод и промокнув рот грубой полотняной салфеткой, я откинулся на стуле и несколько секунд бездумно разглядывал посетителей таверны. И в это мгновение ко мне вернулась память, и я осознал, что моя карьера разрушена.

Как ни удивительно, но мысль эта не вызвала в душе протеста, и я равнодушно размышлял над тем, что моей службе у доктора Ланарка пришел конец. Меня распирало от радости. Я был так сильно влюблен, что все обстоятельства, напрямую не относящиеся к предмету моей любви, представлялись мне мелкими и смехотворными. Я хотел лишь одного — увидеть ее еще раз. И пусть это желание казалось невыполнимым, я знал, что непременно добьюсь своего, чего бы мне это ни стоило! Остановить меня может только смерть.

Теперь я вспоминаю это мгновение как едва ли не самое счастливое в жизни. Я сидел в сумрачном грязном ресторанчике сытый и расслабленный. Бледные лучи зимнего солнца падали на кожу сквозь оконное стекло. Во рту еще ощущался вкус эля и олова. Все надежды, сомнения и страхи остались позади. Моя жизнь превратилась в прямую и узкую тропу, каждый шаг по которой станет отныне актом служения. Я поклялся, что с этой ночи и до гробовой доски буду оберегать покой и охранять от зла мою любимую…

…и думать забыл, поэтому удивился, увидев Ланарка. Доктор озабоченно всматривался в меня.

— Дорогой мой Твейт, когда вы не появились на службе, я решил, что вы заболели. Увы, я не ошибся. Что за хворь вы подхватили, мой юный друг? Лихорадку? Я сейчас же пошлю за доктором!

Ланарк обнял меня за плечи и почти силком уложил в кровать, с которой я только что вскочил. Я слушал его в полубреду. А ведь он прав, я действительно болен. Меня и вправду лихорадит. Я был так благодарен ему за участие — человеку, которого уже не чаял когда-нибудь увидеть, — что залился слезами, а потом снова погрузился в привычную дрему.

Доктор пришел вечером и заверил моего босса, что я всего лишь сильно простужен и взвинчен. Он прописал отдых и регулярное питание. Ланарк заявил, что освобождает меня от службы до полного выздоровления.

— И не смейте вставать с постели, Твейт, слышите? Я пришлю старшую дочь, чтобы ухаживала за вами. А сейчас вынужден вас оставить. Сегодня, если не ошибаюсь, мне предстоит стать свидетелем развязки некоей кровавой драмы. Прощайте, Твейт, и не вздумайте ослушаться!

И доктор Ланарк выскочил из моего скромного жилища, спеша предотвратить очередное злодейство, только мелькнуло в дверях его черное кепи. В гаснущем свете дня я некоторое время лежал неподвижно, думал о докторе и сам не заметил, как уснул. Мне приснилось, что Ланарк смертельно ранен, а я, его верный помощник, преследую убийц в мрачном домишке в злачном районе Лондона. Вышибив дверь плечом, я врываюсь в комнату и вижу знакомую сводню и громилу с ножом. Нож приставлен к горлу мисс Вьерж. «Нет!» — кричу я во сне, но мерзкая сводня медленно вдавливает острие в шею моей любимой, а громила с усилием отрывает ей голову…

…дочери Ланарка, которую звали Сара. Я употребляю прошедшее время, но отчаянно надеюсь, что она и ныне пребывает в здравии и благоденствии. Я молюсь, чтобы ей удалось излечиться от сердечной раны, нанесенной мной бездумно и неумышленно, и что когда-нибудь она простит или хотя бы забудет меня. Сара заслуживает большего, чем провести жизнь в мучениях по прихоти одного эгоистичного глупца.

К тому времени ей исполнилось семнадцать, а на вид еще меньше. Честное, открытое лицо — некрасивое, но миловидное, и ангельский характер. Сара прикладывала к моему лбу прохладную мокрую ткань и шептала: «Не тревожьтесь, это всего лишь дурной сон». Я полностью доверился ее заботам.

На следующей неделе мое состояние не улучшилось. Сара варила питательные бульоны и поила меня лекарствами; умывала, читала и утешала, когда кошмары возвращались; она неусыпно следила за мной и по моей просьбе рассказывала об отце и его приключениях. Доктора она боготворила. Стоит ли удивляться, что вскоре эта чистая, наивная душа без памяти в меня влюбилась? К стыду своему, должен признаться, что, одержимый собственной страстью, не замечал ее чувств.

Как я уже упомянул, несмотря на неустанные заботы Сары, состояние моего здоровья по-прежнему внушало опасения. Сара ухаживала за мной целый день, оставляя меня только на закате.

Как только она уходила, я вскакивал с постели, лихорадочно натягивал одежду и на ослабевших ногах мчался к Мейфэр. Там, под проливным дождем, на ледяном ветру я каждую ночь нес вахту напротив дома Анжелины. И каждое утро Сара изумлялась тому, что за ночь мне стало еще хуже. Решив, что меня мучает бессонница, она начала готовить успокаивающее питье. Я так ни разу и не пригубил его, но Сара об этом не догадывалась. Наконец, измучившись от беспокойства, она попросила отца позволить ей сидеть возле моей постели и ночью, но доктор Ланарк никогда бы не разрешил дочери такой вольности. Отныне я мог беспрепятственно потворствовать своей…

…одиннадцатого свет в ее комнате погас. Помню, я подумал, что обычно она ложится позднее. Как правило, до полуночи Анжелина читала (хотя это всего лишь мое предположение — с таким же успехом она могла вышивать). Я добросовестно занес время в блокнот. Меня беспокоило, что единственным доказательством событий той удивительной ночи оставались лишь мои воспоминания. На обитателей мерзкого притона надежды мало. Люди подобного сорта никогда добровольно не признаются в содеянном.

В половине первого парадная дверь отворилась, и фигура в капюшоне выскользнула наружу. При полной луне я узнал ее сразу. Я записал время в блокнот и, не оглядываясь, последовал за ней. Внутренний голос подсказывал мне, что у верной тени Анжелины есть и своя тень, но сейчас мне было не до нее.

Как и прежде, Анжелина миновала Мейфэр, свернула на Пиккадилли, пересекла Грин-парк и направилась к Пэлл-Мэлл. Мимо Чаринг-Кросс, Ковент-Гарден и дальше, по набережной. Я старался держаться хладнокровно, недрогнувшей рукой делая в блокноте пометки, но ты же понимаешь, читатель, как забилось мое сердце, когда я понял, что она направляется туда же, куда и в первую ночь! Меня обуревали противоречивые чувства: страх перед сводней и тем громилой (особенно после недавнего сна) и постыдное желание снова оказаться в той комнатушке наедине с Анжелиной. Смотреть, как она медленно приближается ко мне в своем черном кружевном белье, чувствовать, как ее волосы касаются моей кожи, видеть, как мягкие пяточки бесстрашно ступают по занозистому полу, и в этот раз сдержаться, не произнести вслух ее имени… Очевидно, эротические мечтания отвлекли меня, а возможно, Анжелина внезапно остановилась или замедлила шаг, но в следующее мгновение я оказался рядом — так близко, что почувствовал ее дыхание…

Глава 3

Проснулся я в странном месте. Солнечные лучи отражались от крыш, но в комнате висел полумрак. Свет исходил только от маленького очага справа. Я лежал на узкой кровати у стены.

Медленно и осторожно я привстал. Мышцы болели, кожу саднило, ломило даже кости. Ко мне возвращались воспоминания, самым ярким из которых был жуткий верзила с железным прутом в руках. Удивительно, как я вообще выжил!

— Проснулись? — раздался голос.

Я обернулся и увидел Ивэна Доуза. Он улыбнулся и пристально вгляделся в меня своими синими глазами. Скрестив и вытянув ноги в ярко начищенных черных ботинках, Ивэн сидел на залатанном кресле, вплотную придвинутом к кровати.

— Вы? — воскликнул я. — Где я?

Ивэн объяснил, что я нахожусь в его квартире и провел здесь уже два дня. Пока он говорил, я смотрел, как свет очага играет на коже его черных ботинок. Я почему-то не мог заставить себя заглянуть ему в глаза. Мне казалось, что холодный ироничный взгляд Ивэна пронзает тела и предметы, словно лучи, изобретенные каким-то немцем, которые, как говорят, позволяют видеть скелет сквозь кожу и плоть.

Некоторое время мы мирно беседовали, но внезапно от ужаса у меня перехватило в горле. Я вспомнил.

— Где она? Мертва? — прохрипел я.

— Успокойтесь, она жива, — сказал он…

…восстановить. Поскольку я не делал заметок, то не могу утверждать, какие именно слова мы с Ивэном тогда произносили. Я даже не уверен, что узнал обо всем из того, первого разговора, слишком я был ошеломлен и не успел прийти в себя. Возможно, правда открывалась постепенно, в течение нескольких дней, из других слов и намеков. Чем больше я пытаюсь вспомнить, тем меньше вижу оснований доверять своей памяти. Мы смотрим на мир, словно сквозь закопченное стекло. И наше прошлое постепенно стирается, становясь смутным образом из сна. Возможно, Анжелина или Ивэн рассказали бы эту историю совершенно иначе, но что толку гадать о невозможном? Слишком поздно. Я единственный, кто помнит, и если воспоминания становятся смутными и нереальными, как стремительный водный поток или дым, уносимый порывом ветра, я во что бы то ни стало должен оживить их, должен заставить свой мозг отыскать дорогу впотьмах. Прошлое все еще здесь, в моей голове, и единственный способ вытащить его наружу — довериться этому перу, движениям этой руки. Нет никаких сомнений, история, которую я расскажу тебе, читатель, всего лишь жалкое подобие правды, но правды больше не существует, и все, что я могу, — попытаться извлечь из памяти ее подобие, каким бы искаженным и неполным оно ни казалось.

Я прожил в квартире Ивэна несколько недель, страдая не только от ран. Меня мучили кошмары, тошнота и судороги. Доктор сказал, что все это последствия той злополучной ночи. Не знаю, как Ивэн объяснил мое отсутствие доктору Ланарку, но мой наниматель продолжал аккуратно выплачивать мне жалованье. Как ни странно, мои подозрения в чистоте намерений Ивэна только усилились. Либо он вел со мной изощренную игру, либо действительно был мне добрым другом. И все же, как бродячая собака, нашедшая доброго хозяина, со временем я начал доверять Ивэну…

…какой бы отталкивающей ни была эта история, ничто в ней не противоречило моим собственным ощущениям, а лишь объясняло как очевидную невиновность Анжелины, так и скрытую страсть, которую излучало ее тело, в чем я имел случай убедиться на собственном опыте. Но более всего эта история вызывала во мне жалость. Что за жизнь вела бедная Анжелина! По сравнению с ней моя собственная биография представлялась верхом банальности и благополучия. И хотя рассказ Ивэна о пережитых ею унижениях ничуть не уменьшил моей любви, он позволил мне заглянуть в глубины собственной души. Смог бы я защитить ее? Способен ли был уберечь от зла?

Повторюсь, моя любовь к Анжелине не уменьшилась ни на йоту. Я мечтал лишь о ней, желал ее одну. Говорят, что отсутствие любимой лишь усиливает страсть, но одновременно и низводит сам объект страсти. Со временем Анжелина становилась все более призрачной, все менее реальной. Она превращалась в образ. Я по-прежнему был без памяти влюблен в этот образ, словно преданная вдова, хранящая верность умершему супругу. В то же время я не противился реальности, в которой Анжелине не было места. Я не собирался преследовать ее. Я знал, что сейчас она в Кенте. От Кента до Лондона не так уж много миль, и мне ничего не стоило поехать туда, чтобы увидеться с ней. Во всяком случае, так мне тогда казалось.

…стало легче, когда я вернулся на службу. Во время болезни доктор Ланарк навещал меня еженедельно. Он так гордился моим выздоровлением, словно это было его личной заслугой. Через несколько дней рутинной работы мне наконец-то доверили интересное дело — вывести на чистую воду респектабельного господина, который вел двойную жизнь. Я снова с головой погрузился в работу, но уже не отдавался ей с прежней страстью и самозабвением. Теперь я понимал, как опасно…

…громадным камином. Мы пили пиво, сплетничали о работе и коллегах-детективах. Иногда просто сидели, смакуя содержимое своих кружек и прислушиваясь к разговорам посетителей. Ивэн часто делился со мной подробностями своих любовных побед — он менял женщин как перчатки, — а я рассказывал ему о Саре.

Я начал ухаживать за ней ранней весной. Однажды мы случайно столкнулись в кабинете доктора Ланарка. Я собирался уходить, на улице уже стемнело, и Сара попросила меня проводить ее. Мы дошли до особняка ее родителей на Монтегю-сквер, разговор случайно зашел о планах на выходные, и мы договорились встретиться в Риджентс-парке в субботу. Не помню, кто первым предложил отправиться на прогулку, но совершенно уверен, что у меня и в мыслях не было приударить за Сарой.

Прогулка, однако, оказалась весьма приятной, и мы решили встретиться в следующую субботу. Так наши свидания стали постоянными. Поначалу мы чувствовали себя скованно, но постепенно общность интересов помогла преодолеть смущение. Мы оба любили чтение и истории о преступлениях, поэтому без конца обсуждали прочитанные книги и знаменитых злодеев. Помню, как смеялись мы над описанием профессии детектива в рассказах Конан-Дойля и долго спорили о «Странной истории доктора Джекилла и мистера Хайда» Стивенсона. Я обожал эту книгу. Сара же, напротив, находила ее пугающей.

Тем не менее рядом с Сарой я никогда не ощущал себя так раскованно, как с Ивэном. Меня не покидало тревожное чувство, что она словно чего-то ждет от меня, что у наших встреч есть некая неведомая мне тайная цель. Я поделился своими наблюдениями с Ивэном. В свойственной ему грубоватой манере Ивэн разрешил мои сомнения.

— Она хочет, чтобы ты поцеловал ее, болван ты этакий, — усмехнулся он.

В ту же субботу, желая разрядить напряжение, я прижался губами к Сариным губам, как только мы свернули на боковую аллею. Она вздохнула и припала ко мне всем телом. Знаю, я не должен был так поступать, но…

…пил и мечтал о побеге. Я был словно зверь в капкане — чем сильнее бился, тем больше запутывался в силках. И вот в последнюю пятницу перед Рождеством все встало на свои места. У нас состоялся долгий неприятный разговор с доктором Ланарком, из которого я уяснил, что либо я женюсь на его дочери и становлюсь младшим партнером, либо лишусь всего — заработка, карьеры, а также его отеческой любви и уважения. Целую неделю я просидел в своей комнате, пытаясь смириться с этой мыслью. Рассуждал я так: вряд ли я утрачу больше, чем приобрету. Для чего мне свобода? За нее не купишь хлеба, она не согреет промозглой ночью и не напоит допьяна, заставив забыть о горечи существования. Свобода не для таких, как я, говорил я себе. Пора выбросить из головы мысли о ней, отказаться от нее, как я отказался от Анжелины. Я буду благоразумен. Я постараюсь забыть.

Праздничный вечер я провел с Ланарками. Собрался полный дом гостей: дядюшки, племянницы, друзья и соседи. Я помню громадный камин, красавицу елку, увешанную сверкающими побрякушками, запотевшие оконные рамы, подносы с бокалами, до краев наполненные шампанским… и внезапное отвращение, когда я увидел Сару под руку с отцом, и застывшее на лицах обоих ожидание. В середине вечера я болтал с Ивэном, когда чья-то рука взяла меня под локоть. Я обернулся и увидел Ланарка. Ивэн значительно приподнял бровь.

— На пару слов, мальчик мой, — прошептал Ланарк. Я последовал за моим работодателем в коридор. По сравнению с гостиной там было холодно и темно, к тому же мимо нас без конца сновали слуги.

— Твое присутствие здесь означает согласие? — тихо спросил доктор.

Я кивнул.

— И что же?

— Сэр, я прошу руки вашей дочери, — пробубнил я словно автомат, рассматривая затейливый узор на ковре.

Когда я поднял глаза на доктора, он улыбался. Что означала эта улыбка? Облегчение? Радость? Возможно. Однако мне показалось, что в улыбке доктора светилось торжество. Он победил, а я проиграл. Ланарк не стал медлить. Он тут же вернулся к гостям, и вскоре я услышал, как, пытаясь перекричать шум, доктор объявляет…

…разрываясь между работой и приготовлениями к свадьбе. Теперь мне редко удавалось выбраться в «Белого медведя» поболтать с Ивэном. Нас обоих все больше засасывала жизненная рутина.

Но однажды солнечным июньским днем все изменилось — изменилось внезапно, окончательно, бесповоротно. Я шел через Риджентс-парк, направляясь к дому Ланарков. Стоял чудесный вечер: теплый воздух, глубокая небесная синева, яркие дамские зонтики в сгущающихся сумерках. В такие вечера невольно смотришь на мир с оптимизмом. Я брел по аллее, полностью уйдя в свои мысли. Внезапно, когда я проходил мимо озера, вдали показался женский силуэт в белом. Когда женщина приблизилась, в груди у меня что-то дрогнуло. Залаяла собака, я невольно оглянулся, а когда снова перевел на нее взгляд… О, эти глаза! Эти губы! Она сменила прическу, но сходство было поразительным! Я стоял как вкопанный, не в силах отвести от нее взгляд. А затем случилось чудо.

Она увидела меня и остановилась. Улыбнулась, заговорила. И вот мы уже сидели за столиком в саду, словно старые приятели. Нам не было никакого дела до прекрасного летнего вечера. Мы не сводили друг с друга глаз. Ее зрачки были словно два бездонных колодца. Наш разговор… не помню, о чем мы говорили, но окружающий мир словно перестал существовать, мы как будто очутились одни на блаженном сказочном острове, где время остановилось. Моя речь лилась свободно, словно река. Обычно в присутствии дам я смущаюсь и запинаюсь, мучительно раздумывая над тем, с чего начать разговор, но рядом с Анжелиной я словно оказался в ином мире. Все различия ушли, и мы парили над землей, счастливые и изумленные, словно на нас не действовали законы земного притяжения…

Глава 4

Медовый месяц мы провели на деньги отца моей жены в Соединенных Штатах. До Нью-Йорка плыли на круизном пароходе, затем отправились на Запад по железной дороге. Мы фотографировались на фоне Большого Каньона в Колорадо; ходили по театрам и магазинам в веселом Сан-Франциско; любовались на гигантские секвойи. Незабываемая поездка. Чего нельзя сказать о нашем браке, который с первого дня был сплошным притворством.

Все началось с письма Анжелины. Оно пришло спустя три дня после свадьбы. Еще не распечатав письмо, я ощутил стеснение в груди и уже знал, что находится внутри. Волшебные, удивительные слова! Так значит, наш разговор в Риджентс-парке не был сладким сном! Письмо оказалось кратким, но содержало в себе все. Внизу шла подпись черными чернилами. Анжелина Вьерж. Удивительно, какое пламя и какую боль рождали в моей душе эти буквы!

Оставшиеся три недели стали адом. Не для меня, для бедной Сары. Я, по крайней мере, понимал причину нашей разобщенности. Мы всюду появлялись вместе, но на деле каждый был сам по себе. Пленник и мучитель другого. И скоро наше отчуждение перешло в ненависть. Ночное молчание в спальне нависало над нами и вскоре стало невыносимым. Наверное, я должен был признаться, показать Саре письмо, но душевное состояние жены заботило меня тогда меньше всего. Передо мной в смутной дымке желания висело лицо Анжелины, заслоняя собой каньоны и рассветы, мосты и океаны…

…случилось в последнюю неделю в Портленде, штат Орегон. День выдался дождливым, и милый городок выглядел таким же унылым, как и любое место на свете. Приземистые домишки скрыла дождевая пелена, мостовые превратились в реки, но всего ужаснее была пустота в глазах моей жены. Сара лежала в гостиничной постели и молча смотрела, как я одеваюсь к завтраку. Когда я спросил жену, почему она не встает, голос прозвучал хрипло — за время путешествия я успел отвыкнуть от разговоров. Она посмотрела на меня с таким отвращением и угрозой, что я осекся. Как я мог довести до такого состояния нежную, безответную Сару? Затопившее меня чувство стыда было почти непереносимым. И тем не менее у меня хватило жестокости отбросить его. «Нет аппетита?» — холодно спросил я и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты и спустился вниз.

Я воспользовался отсутствием Сары, чтобы написать очередное письмо Анжелине. Его содержание совершенно изгладилось из моей памяти, впрочем, как и остальных. Мои письма дышали всем пылом юной страсти. Письма Анжелины, которые и сейчас лежат на моем столе, были короче и полны неясных намеков. Я мог только воображать, какие глубины страсти таятся за ее внешне спокойными ответами. Видимо, она ожидала от меня такой же сдержанности, но мои письма были куда многословнее и жарче.

Дописав письмо, я запечатал его, без аппетита съел круассан, запив его черным кофе, и вышел под дождь. Письмо я бережно спрятал в кармане пальто. На обратном пути с почты я заглянул в библиотеку и провел несколько часов за чтением Китса, Водсворта или Кольриджа, точно не помню. Моя избирательная память сохранила воспоминание лишь о затянутом тучами небе и каплях дождя на стекле. Уставившись в окно, я тянул время, и если мои мысли и были чем-то заняты, то уж никак не женщиной с пустыми глазами, оставшейся в гостинице. Я мог думать только об Анжелине. В гостиницу я вернулся, когда стемнело. Сары не было. Она ушла, даже не оставив записки. Наверное, села на поезд, идущий в Нью-Йорк. Я никогда больше ее…

…обнаружил, что калитка открыта, и проскользнул в сад. Никаких изысков: ровный ухоженный газон, цветочная клумба и в самом центре — старая яблоня. Я затворил калитку, оставив позади уличный гул. Мне почудилось, будто я вступил в райские врата. Стояло бабье лето. Солнце сияло, небо отливало синевой, совсем как в тот июньский вечер, казавшийся теперь таким далеким. Воспоминание было таким ярким и четким, что от волнения я задохнулся и слегка пошатнулся, но успел схватиться рукой за угол. И в этот миг я увидел темный силуэт в окне кухни. Мне показалось, что Анжелина тоже заметила меня, и в следующее мгновение она вышла в сад — в белом платье из ситца, таком простом и прекрасном, похожим на ночную сорочку. Голые руки и ноги слегка тронул загар. Сердце выпрыгивало из груди. Я стоял ни жив ни мертв, наблюдая, как Анжелина медленно пересекает лужайку. Она не сводила глаз с яблони. Внезапно я устыдился себя — зачем, незваный и непрошеный, явился я в дом мисс Вьерж? По какому праву разглядываю ее, полуодетую и неприбранную?

Анжелина остановилась у яблони и сорвала с ветки спелый плод. Затем обернулась и протянула яблоко мне. Онемев, я двинулся к ней, под жаркие солнечные лучи. До этого я находился в тени, поэтому на мгновение ослеп, и вот мы стояли рядом, и надо мной, над нами нависали ветви, и в глазах Анжелины я читал то, о чем молчали ее губы.

— Откуси, — прошептала она наконец.

Я уступил ее просьбе, оставив на гладкой кожице сочного плода крошечный кровавый след. Я хотел извиниться и вытереть кровь, но не успел. Анжелина поднесла яблоко к губам и медленно слизнула кровь кончиком…

…проснулся, постель пропахла дешевыми духами. Утро давно прошло, и сквозь шторы пробивался дерзкий солнечный луч. Меня окружала самая скромная обстановка, вид из окна открывался совсем не радостный, но я буквально лопался от гордости. Что бы ни случилось со мной в дальнейшем, девственником я уже не умру. Возможно, мне и не суждено изведать счастье, но, по крайней мере, жизнь я прожил не зря.

К вечеру я валился с ног от усталости. Посетители недовольно морщились, шеф-повар орал, и постепенно мое утреннее воодушевление сошло на нет. После работы я отправился в «Белого медведя», где Ивэн пересказал мне офисные сплетни и шутливо поздравил с обретением мужественности. Домой я явился слегка навеселе и весьма гордый собой.

Свет в комнате был включен, на полу валялась одежда. Я удивленно уставился на разбросанные рубашки и брюки, которые усеивали пол, словно воины поле битвы. Дверца шкафа была распахнута, вешалки пусты. В поисках объяснений я обернулся и увидел Анжелину. Она молча сидела на моей постели.

— Твои простыни пропахли ею, — сказала она наконец.

Я с притворной холодностью пожал плечами.

— Откуда ты узнала?

— Сорока на хвосте принесла. Видел бы ты блаженное выражение своего лица!

Внезапно я разозлился.

— Тебе что за дело? Ты ведь помолвлена, если не ошибаюсь?

— Так ты сделал это из мести? Хотел причинить мне боль?

Я промолчал, внезапно осознав, что она права. Анжелина встала, и я заметил, что она тоже пьяна. Ее прекрасные глаза сузились от вина.

— И ты прекрасно знаешь, что мне за дело до тебя и твоих шлюх!

— Неужели?

Ее пьянящий сладкий аромат бросился мне в ноздри. Она покачнулась…

…с Ивэном потеряли былую задушевность. И виноват в этом был только я один. Я мучился чувством вины. Лучшие друзья должны делиться друг с другом самым сокровенным, а я вот уже целый месяц упрямо молчал о самом драматическом событии в моей короткой жизни. Ивэн ничего не знал обо мне и Анжелине. Иногда мне до смерти хотелось поделиться с ним своим невыносимым счастьем, но в последнюю минуту меня останавливали два обстоятельства: запрет Анжелины и воспоминания о том, как горячо Ивэн уверял меня, что я никогда в жизни больше ее не увижу.

Несмотря на снедающее меня чувство вины, со временем я начал задумываться, а был ли Ивэн откровенен со мной до конца? Иногда мне казалось, что ему есть что скрывать и в словах его прячется некий скрытый смысл. Как выяснилось впоследствии, он был нечестен со мной с самого начала, и со временем менялось не его поведение, а мое восприятие. Поначалу, когда я был с ним предельно откровенен, я наивно полагал, что он отвечает мне тем же. Потом я изменился и тут же заподозрил его в неискренности. Людям свойственно часто становиться жертвами подобного заблуждения, видя в другом лишь собственное отражение.

Впрочем, эти сомнения занимали в моей голове совсем мало места. Я был поглощен своей любовью к Анжелине. Два с половиной месяца совершенного счастья, золотые, волшебные дни…

Вряд ли сегодня я сумею передать всю глубину своих переживаний. Конечно, я мог бы попытаться рассказать о том, что думал и чувствовал в последние месяцы 1891 года. Наверняка и в то блаженное время я бывал печален и раздражен и иногда отказывался от общества Анжелины ради сна в собственной постели, но какими бы разумными ни казались эти объяснения, они не передают того, что происходило в моей душе. Календарь говорит мне, что все началось двадцать второго сентября, а закончилось одиннадцатого декабря. Это означает, что я был отчаянно счастлив восемьдесят дней, или одиннадцать с половиной недель. Два с половиной месяца. Почти две тысячи часов, или семь миллионов секунд. И все же цифры лгут, ибо той осени суждено длиться вечно. Я словно существовал с некоем временном вакууме, и часы, проведенные с Анжелиной, текли не в Лондоне конца девятнадцатого века, а в благословенном раю, где обитают все влюбленные.

— Сюда? Или туда?

— Гав! Гав!

— Тогда, наверное, сюда?

— Гав!

— Ладно, уговорил. И ты с нами, песик?

— Гав!

И собака побежала впереди нас. Мы недоверчиво посмеялись, но через двадцать минут ходьбы по извилистой тропинке вышли к деревенскому пабу — месту общего сбора. Мы с Адамом изумленно переглянулись и зашли внутрь, горя желанием поведать одноклассникам удивительную историю, с нами приключившуюся. Нас встретили приветственными криками, велели заказать всем пива, а себе еды. Все эти хлопоты заняли добрых десять минут. Наконец я начал рассказ, а Адам кивал в нужных местах. Однако странным образом в пересказе история потеряла всю загадочность. Кто-то недоверчиво фыркнул.

— Не веришь, сам выйди и посмотри, — обиделся я.

Мы вышли из паба, но собаки и след простыл. Нашу историю окончательно признали выдумкой, и я никому ее больше не пересказывал. Даже с Адамом мы никогда не вспоминали о том дне, но меня грело чувство, что на свете есть человек, разделивший со мной удивительное приключение. И пусть мы с ним никогда не были друзьями, эта история установила между нами прочную, неразрушимую связь.

Мы вернулись в Корнуолл на следующий год, но к тому времени Адам устроился работать бухгалтером и неуловимым образом изменился. Даже если бы мы снова оказались на обочине той дороги, где стояли молочные бидоны, мы ничего бы не почувствовали. Волшебство пропало. Дорога была ни при чем, ушел невозвратимый миг времени. И Адам был его частицей.

Помню, как меня потрясло известие о его смерти. Скоротечный рак. Еще сегодня был здоров, а спустя три недели умер. На похороны я не пошел. Моя печаль слишком отдавала эгоизмом. Я оплакивал смерть Адама, потому что остался один. Теперь, кроме меня, никто не мог подтвердить, что тот день мне не приснился. Воспоминания стали еще драгоценнее и уязвимее. Если забуду я, они навсегда исчезнут из мира. Какое облегчение — доверить воспоминания бумаге и знать, что, если кто-то читает эти строки, тот день не канул в вечность, пусть ему суждено было воскреснуть лишь на краткий миг! И пусть прошлого не существует, продлить его могут обрывки слов, образов или мелодий — пылинки, кружащиеся в луче солнечного света.

Если верить моему дневнику, я узнал о смерти Адама в апреле, однако память упрямо помещает печальную весть в начало июня, когда мы готовились к выпускным экзаменам, а жара все усиливалась. Я давно уже бросил попытки вбить в голову еще какие-то цифры и факты. Напряжение сменилось апатией. Я ощущал волнение только перед первым экзаменом, затем испытания превратились в рутину, и я безропотно входил в класс расслабленной походкой приговоренного. Ничего не помню о самих экзаменах — в памяти осталось лишь помещение, в котором они проходили: квадратное, с окном в дальней стене, через которое я пялился на яркую зелень и окружающие дома; скрип вентилятора, гонявшего по комнате теплый воздух и приподнимавшего с парт листки — словно волна рук, проходящая по стадиону; и, наконец, силуэт Джейн Липскомб напротив окна. Джейн смотрела куда-то вдаль и, кажется, так и не написала ни слова.

Я снова был безнадежно влюблен в нее. Последние несколько месяцев чувство только усиливалось, вероятно, от сознания того, что время, отпущенное нам двоим, истекает с каждой минутой; что приходит конец тринадцатилетней дружбе, близости, страсти. Втайне я еще надеялся, что мы с Джейн поступим в один университет и наши отношения закончатся свадьбой, но с началом экзаменационной лихорадки понял, что все это пустое и моим детским мечтам не суждено сбыться. Джейн наверняка завалит экзамены, и наши пути разойдутся, чтобы никогда больше не сойтись. Я уже начал испытывать ностальгию по нашему совместному прошлому и настоящему. Странное это чувство, хотя вряд ли такое уж редкое, — ностальгия по настоящему, которому вскоре суждено стать прошлым. В наших отношениях с Джейн появилась какая-то новая теплота: я гладил ее по щеке, мы посасывали пальцы друг друга, тайком сжимали руки. Мы больше никогда не упоминали о Треве. Синяки на предплечьях Джейн исчезли. Я по-прежнему ни о чем ее не спрашивал.

Сегодня я понимаю, что в глубине моего чувства к Джейн лежала неуверенность в себе. Чем сильнее я хотел уехать и оставить привычный круг общения, тем страшнее мне становилось. Мне предстояло отправиться туда, где я никого не знал и никто не знал меня. В глубине души я понимал, что отчаянно молод, наивен и беспомощен в общении с посторонними, все детство провел в мечтах и грезах наяву и теперь трушу, что этот защитный кокон, этот пузырь из фантазий и снов наяву лопнет. В каком-то смысле Джейн была таким же хрупким пузырем: тем, что защищало меня и что я сам стремился защитить. Мои чувства к Джейн подстегнула смерть Адама. Он ушел, оставив меня наедине с гаснущими воспоминаниями, а теперь вот и она собиралась меня покинуть. Я цеплялся за Джейн из страха, что без нее мое прошлое рассеется без следа.

Наконец-то мы сдали последний экзамен — английский устный — и теперь были свободны как ветер. Стоял жаркий летний полдень. Мы собрались вместе, все две дюжины выпускников: кто-то радостно жег тетрадки и учебники, кто-то бросал печальные взгляды на здание школы, которое нам предстояло оставить навсегда. Затем мы отправились в паб через дорогу от школы, где сначала навалились на сэндвичи и чипсы, а потом принялись методично накачиваться пивом.

События того дня совершенно изгладились из моей памяти. На следующее утро я проснулся в своей постели полностью одетым. Голова раскалывалась. Я пытался сложить в уме части головоломки, а они никак не хотели складываться. Дверь отворилась, и с чашкой чая в руках вошел Филипп Бейтс. Наверняка он тоже мучился похмельем, но, кажется, пребывал в превосходном расположении духа.

— Ну ты вчера и отколол…

— В первый раз, что ли?

— Неужели ничего не помнишь?

— Э… кое-что помню.

— Ну ты даешь!

— О чем ты?

— Я и не знал, что ты так сохнешь по Джейн Липскомб!

— Не знал? По-моему, это бросалось в глаза.

— Да нет, я, конечно, видел, что она тебе нравится, но…

— Что но?

— Ты же просто сошел с ума по ней!

— Брось, на английском мы с ней такое проделывали…

— Что-то не припомню, чтобы на английском ты рыдал.

— Рыдал?

— Пару часов, не меньше. Да ладно, неужели не помнишь?

После часа мучительных препирательств я вытянул из Филиппа горькую правду. Начал я с поглаживания ее колена. Затем принялся целовать руки, щеки, шею Джейн и клясться ей в вечной любви. Она только улыбалась — что взять с пьяного? Однако когда я потянулся к ее груди, Джейн заволновалась. Я уселся ей на колени и поцеловал Джейн в губы. Я умолял ее не уходить, обещал быть хорошим, просил стать моей женой. Джейн сказала, что у нее уже есть приятель и ему вряд ли понравится, если она выйдет за другого.

— Чертов Трев, — пробормотал я, — тупая скотина.

— Скотина и есть, — спокойно отвечала Джейн, — поэтому год назад я его бросила.

Так значит, целый год Джейн была одна и ждала, что я предложу ей встречаться! А я? Я сходил с ума по Клэр Бадд, а когда снова вспомнил о Джейн, она уже встретила Марка, своего нынешнего. Я проворонил свой шанс! Осознав это, я залился слезами, и меня вывели из паба, чтобы не мешал посетителям. Джейн пыталась успокоить меня, но я так ушел в свои переживания, что ничего не желал слышать. Вскоре она ушла, а я даже не попрощался с ней. Что было потом, не так уж важно: мы ехали в такси, меня рвало в унитаз, я снова рыдал. Филипп уверял, что я битый час изводил его пьяными бреднями об Адаме Дрейкоте и темноволосой школьнице, мимолетности жизни и величии поэзии.

— Я пытался вникать, но ты был так пьян и нес такую околесицу, что я почти ничего не понял, — признался Филипп.

Я поблагодарил его за то, что дотащил меня до дома, а спустя два дня укатил в Париж.

В Париж я приехал ранним вечером и сразу же отправился на поиски дешевых хостелов, указанных в путеводителях. Однако куда бы я ни обращался, мест не было. Мне объяснили, как добраться до дешевой гостиницы, но я заблудился, устал и присел на пороге какого-то административного здания. На часах было около полуночи. Я боялся сам не знаю кого: не то хулиганов, не то полиции. Никогда бы не подумал, что смогу уснуть в таких условиях, но когда я снова пришел в себя, занимался рассвет.

Я открыл глаза. Солнечные лучи просвечивали сквозь зелень листвы. Даже воздух был другим: теплее, мягче, ароматнее. Я не мог поверить, что нахожусь в Париже и всю ночь проспал на чужом пороге. Я был одинок, дрожал от холода и так зажат, что ни за что на свете не смог бы обратиться к кому-нибудь по-французски или просто заглянуть незнакомцу в глаза. И все-таки я ощущал себя бесконечно счастливым. Все происходило именно так, как мечталось когда-то. Наконец-то и для меня наступило долгожданное будущее!

Набравшись смелости, я отправился на прогулку по туристическим достопримечательностям: Эйфелева башня, Нотр-Дам, центр Помпиду. Три ночи я провел в хостеле, а потом сел на поезд, идущий на юг, в Ниццу. Никогда не забуду, как проснулся на следующее утро и увидел за окном виноградники и оливковые деревья в розовых солнечных лучах; открыл окно, и в ноздри ударил теплый аромат. О, прекрасный юг! Я снимал комнату вместе с двумя ирландскими девчонками, одна из которых (к явному неудовольствию своей подружки, которая полночи вертелась и тяжко вздыхала, давая нам понять, что не спит) делила со мной кровать. Затем я посетил Венецию, Верону, Рим и Мюнхен, где утратил девственность в громадной палатке с одной вусмерть пьяной австралийкой. Когда я кончил, она прошептала чье-то имя — Джон? Джефф? Уже не помню, в любом случае, не мое. Потом я долго гадал, не ошиблась ли она палаткой, но, скорее всего, моя пьяная подружка просто вспомнила парня, с которым ей когда-то было хорошо. Когда на следующее утро я проснулся, она уже ушла. Я даже не помню, как она выглядела.

Именно в это утро, в одиночестве поедая завтрак, я впервые задумался о смысле жизни, вернее, об отсутствии в ней логики. Годами я воображал, что первый секс в моей жизни станет началом или кульминацией каких-то отношений, что кроме мимолетного физического удовольствия во всем этом должен быть какой-то смысл, какая-то цель. Если бы все произошло с Джейн Липскомб, то это событие стало бы завершением многолетнего флирта, непонимания и обид. Наши отношения с Джейн придали бы этому простому действу форму и содержание. Вряд ли когда-нибудь я увижу ее вновь. Выходит, все было зря? А то, что случилось со мной и той австралийкой в палатке, — случайность? Ее плачевное состояние; то, что я никогда не узнаю ее имени; ее уход еще до моего пробуждения — все это придавало происшедшему оттенок нереальности. Наверняка она уже и думать забыла о том, что случилось с ней ночью. Внезапно я вспомнил тот удивительный день в Корнуолле — молочные бидоны, темноволосая девчонка на автобусной остановке, умная собака — и осознал, что воспоминания о нем уже начали стираться. Я опять остался единственным, кто сохранял память, да и та медленно умирала.

Упаковав рюкзак и дойдя до станции, я принял решение. Прошлое мертво, сказал я себе. Бессмысленное и пустое, оно ушло навсегда. Отныне я буду жить так, чтобы будущее не повторило его судьбу. В восемнадцать лет весь этот романтический вздор означал поиски любви. Настоящей любви.

Неделю спустя, уже вернувшись домой, я получил аттестат с высшими баллами по всем предметам. Я позвонил Филиппу Бейтсу — у него была та же история. Когда мы отправились отпраздновать это событие, он рассказал, что Джейн провалила экзамены, но не особенно расстроилась. Она собирается выйти за Марка и завести детей. Я сделал вид, что не расслышал.

В августе умер мой дедушка. Похоронили его в городке С. на южном побережье, где они с бабушкой проводили лето. Мы привезли его туда и зарыли в землю под ясными голубеющими небесами. В сентябре я заболел. Четыре дня не вставал с постели, потея, отхаркивая мокроту и перечитывая Скотта Фицджеральда. В финале «Великого Гэтсби» я плакал. Я могу перечислить все эти события, потому что вел дневник — до того дня, как отправился в университет. О том, что случилось после, записей не осталось. Все погружается во тьму, и больше я ничего…

~~~

Джеймс уставился перед собой, широко открыв рот. Что происходит? Он не успел дописать «не помню», потому что внезапно вспомнил. Туман начал рассеиваться.

Самое странное, что вспомнил Джеймс историю, найденную в доме в Г.: «Признания убийцы», глава первая. Он снова шел рядом с темноволосой девушкой по длинной туманной улице; стоял в темноте перед фасадом дома номер двадцать один; со страхом и надеждой в груди поднимался по узкому лестничному пролету.

Какой во всем этом смысл? Как мог Малькольм Трюви написать историю, основанную на его, Джеймса, воспоминаниях? Как мог влезть в его мозг, украсть его сны? Джеймс вспомнил выражение лица Трюви, когда тот стоял у витрины секс-шопа, — каким самоуверенным оно ему показалось. Трюви словно знал о прошлом Джеймса больше, чем он сам. Джеймс вздрогнул. Разве такое бывает?

Я затаил дыхание.

Нет, сказал себе Джеймс после долгой паузы, просто эта история наложилась на мои настоящие воспоминания, поэтому…

Ход его мыслей прервал шум внизу. Джеймс закрыл блокнот и спустился по лестнице. Родители вернулись из поездки. Те четыре дня, что их не было, Джеймс так и просидел за письменным столом, вспоминая и записывая свои воспоминания. За окнами хмурилось вечернее небо. Сидя за ужином вместе с родителями и бабушкой, Джеймс раздумывал, не попытать ли счастья еще раз, попробовав выяснить, что его родители знают о событиях в Г. Но, вспомнив бабушкино встревоженное лицо, Джеймс не решился. Он и так принес им столько неприятностей. Незачем извлекать на свет божий воспоминания, которые могут причинить родителям боль.

После ужина он поднялся наверх и снова открыл блокнот. Да, воспоминания возвращались. При желании он мог вспомнить все. И какой бы неверной ни была его память, только в воспоминаниях Джеймс мог найти те улики, которые искал. Нужно, не теряя времени, все записать! Хотя… он ведь так устал, так измучен… Нет, я не трушу, убеждал себя Джеймс, просто мне нужен отдых. Путешествия сквозь время — та еще работенка. Это же не преступление, если он немного поспит? И страх тут совершенно ни при чем!

Перед тем как лечь в постель, Джеймс решил зарядить мобильный. В телефоне обнаружилось одно входящее сообщение трехдневной давности, которое гласило: «Добрый день, мистер Пэдью. Это Харрисон из „Аренды Харрисона“. У меня есть для вас сообщение от нашего клиента: „Пришло время приступить к ремонту второго этажа“. Если захотите связаться со мной, завтра я весь день в офисе. Всего доброго!»

Ночью Джеймсу не спалось. Наутро он вскочил с постели ни свет ни заря, собрал вещи, принял душ, оделся и наскоро перекусил. Родители и бабушка проводили его до порога. Джеймс еще долго видел в боковое зеркало, как их все уменьшающиеся фигурки словно заведенные машут ему вслед. И вот наконец они пропали из виду.

5

В центре лабиринта

~~~

Въехав на Лаф-стрит, Джеймс с облегчением вздохнул — улица перед домом была пуста. Всю дорогу в Г. Джеймсу казалось, что его преследуют. Каждый раз, бросив взгляд в боковое зеркало, он видел фургон — копию его собственного, только черный. Наконец при въезде на мост фургон отстал, но Джеймс боялся, что он встретит его напротив дома гордо занимающим свое законное место. Джеймс выбрался из машины и осмотрелся. Никого. Джеймс вздохнул: что ж, по крайней мере, он не опоздал.

Открыв калитку и пройдя по дорожке под голыми ветками каштана, он поднял взгляд на мертвые глаза дома — забитые досками окна второго этажа. Ты был таким же слепцом, как этот дом, сказал он себе. Теперь прозревший Джеймс видел мир по-новому. Он сознавал свои ошибки, свое нежелание смотреть правде в лицо — эти боковые тропинки, уводящие от центра лабиринта. Как просто все объясняется! Вместо того чтобы твердо идти вперед, он все время находил предлог свернуть. Ему не хватало того, без чего нет хорошего детектива, — смелости.

Теперь Джеймс знал, куда ведут улики. По правде сказать, он знал это всегда.

Джеймс прислонил лестницу к фасаду, влез наверх и отодрал от окон доски. С оглушительным грохотом доски упали на землю. Затем Джеймс вошел в дом и направился к лестнице на второй этаж. С каждой ступенькой воздух становился холоднее. Из-за пыли и сумрака Джеймсу казалось, что он передвигается под толщей воды. Он представлял себя водолазом, который исследует обломки кораблекрушения.

На верхней ступеньке Джеймс остановился и осмотрелся. Просторная лестничная площадка. Четыре двери. Пахло сыростью и гнилью. За первой дверью слева оказалась длинная узкая спальня, за дверью справа — большая ванная комната с двумя туалетными кабинками, двумя раковинами и душевой кабиной с задернутой занавеской. За следующей дверью с правой стороны тоже была спальня поменьше. Эти помещения не вызвали в душе Джеймса никакого отклика. Разгадка тайны лежала не здесь.

Оставалось открыть последнюю, четвертую дверь. Там Джеймс и надеялся обнаружить следующую улику. Он не знал, какую именно, лишь смутно ощущал, что выбрал правильное направление. Джеймс коснулся металлической дверной ручки и глубоко вдохнул. Ну же, смелее, подбодрил он себя и толкнул дверь.

Как и три предыдущие, эта комната была ничем не примечательна. Жилое пространство, без особых затей меблированное двумя кроватями, двумя столами и большим шкафом. Сквозь грязное и пыльное окно пробивались слабые солнечные лучи. Джеймс вошел. Внезапно ярко-оранжевый солнечный луч пробился сквозь сияющее чистотой стекло и оживил тысячи пылинок, безмолвно кружащихся в воздухе. Джеймс почувствовал, как сильно утомлен, почти засыпает на ходу, но внезапно что-то привлекло его внимание. На полу лежала куча тряпья: несколько пар брюк, куртка, рубашки. Джеймс обернулся и увидел, что дверь шкафа широко распахнута, а вешалки пусты. Он обернулся, и на кровати сидела она: худенькая черноволосая девушка в джинсах и футболке. Щеки девушки горели, грудь поднималась, глаза сверкали — от гнева, ревности, желания? Губы ее разжались, словно девушка хотела что-то сказать, но тут Джеймс моргнул. Дверца шкафа закрылась, пол очистился, девушка пропала. Он подошел к окну, сердце стучало как бешеное. Под окном какой-то мужчина выгуливал собаку. Позади что-то стукнуло. Джеймс резко обернулся — пустая комната молча встретила его взгляд.

— Конечно, детка, громадный альбом! От младенческих лет до свадьбы…

— Нет, я говорю о моих детских фотографиях.

— Как не быть! Некоторые я вставила в красивые рамки, но большинство твой отец хранит в коробках. Наверное, не хочет, чтобы они испортились.

— А где хранятся коробки?

Бабушка подняла глаза к потолку.

~~~

Коробок из серого картона с аккуратно подогнанными крышками оказалось три. Джеймс одну за другой спустил их с чердака и стер с крышек пыль. На первой черным фломастером было написано: «1972–1976», на второй — «1977–1984», на третьей — «1985–1992».

Джеймс открыл первую коробку. Восемнадцать конвертов, и на каждом — название времени года. Он разложил конверты на полу в хронологическом порядке и открыл первый: лето семьдесят второго, за год до его рождения. На фотографиях пальмы, горы и драматические закаты на заднем плане. Так странно было видеть родителей юными — моложе, чем он сейчас. С отцовского лица не сходила улыбка. Волосы до плеч, рыжеватая бородка, шорты, футболки и маленькие круглые очки. Лицо матери светилось блаженством. Длинные волосы и задорно торчащие грудки, просвечивающие сквозь летние блузки и сарафаны. Юноша и девушка на снимках выглядели влюбленными и очень счастливыми. Не верилось, что эта юная пара и есть его будущие родители.

Фотографии во второй и третьей коробках отличались от фотографий в первой только одеждой и задними планами. Мрачноватые интерьеры, люди, некоторых из них Джеймс знал, но большинство были ему незнакомы. В четвертом конверте лежали родительские свадебные фотографии, в пятом — фотографии медового месяца. Джеймс разглядывал эти снимки много раз, поэтому быстро пролистал их и потянулся к следующему конверту. Фотографии из шестого конверта (зима 1972/1973) он видел впервые. Разнообразные дома, в одном из которых Джеймс опознал дом своего детства — сорок шесть по Коммершиал-драйв. Наверняка эти дома родители осматривали вместе с агентами по продаже недвижимости, подыскивая место для будущего жилья. Джеймс взволнованно шелестел снимками. А ведь родители могли сделать иной выбор, и тогда этот незнакомый фасад или та гостиная заставили бы его сердце биться чаще.

Джеймс любовно разглядывал снимки дома и сада. Было приятно сознавать, что пусть дом и перестроили, фотографии хранили его прежний вид. Они успели немного выцвести, но, по крайней мере, не лгали, как его воспоминания. Тем не менее, когда Джеймс всмотрелся в узор ковров, штор и обоев, он испытал легкое разочарование. Все было правильно, но почему-то в воспоминаниях все казалось ярче и чудеснее. Джеймс впервые задумался над тем, что, возможно, человеческая память обладает свойством приукрашивать прошлое, делая его более таинственным и манящим. Что, если память не враг, а верный и преданный друг?

В конверте была еще одна странная фотография. На заднем плане за окном сыпал бесконечный дождь. Его мать в полосатой пижаме и футболке с низким вырезом, приоткрывавшим грудь, стояла посреди кухни. Поначалу Джеймс не сообразил, что означает эта фотография, но, когда обнаружил в следующем конверте такую же — только за окном светило солнце, а живот его матери заметно округлился, — понял. Снимали не его мать, снимали его самого.

Я словно подарок на Рождество, крохотный таинственный объект, скрытый под материнской кожей, подумал Джеймс. В восьмом конверте подарок развернули. Джеймс, голенький и вопящий, лежал на кровати. Добрая дюжина подобных снимков не произвели на него никакого впечатления. Трудно было уловить какую-то связь между новорожденным малышом и тридцатилетним мужчиной, который всматривался в фотографии беспомощного младенца. Они носили одно имя, обладали одинаковым набором генов, но на этом сходство кончалось. Они не были похожи даже внешне. Джеймс подумал, что напрасно питал надежду проследить по фотографиям, как он менялся с течением времени.

В слабо освещенных комнатах и залитых солнцем садах ребенок рос, вытягивался в длину, учился сидеть, затем стоять и наконец делал свой первый шаг. В этой истории не было перерывов. Вот Джеймс сидит на руках у отца (уже безбородого), вот играет в футбол. Гладит кошку, взбирается на дерево. Строит замок из песка, сладко спит на диване.

Джеймс сложил фотографии в конверт и закрыл коробку с твердой уверенностью, что ему никогда не написать первую часть «Воспоминаний потерявшего память». Что бы ни говорила бабушка, воспоминания его раннего детства ушли навсегда. Этим страницам суждено остаться незаполненными.

Снимки из второй коробки оказались совершенно иными. Здесь его вполне мог ждать успех. Джеймс узнавал места и людей, но всякий раз, когда он закрывал глаза и пытался вспомнить то, чего на снимках не было, его ждало разочарование. Память отказывалась повиноваться. Исключением была фотография большой картонной коробки, раскрашенной золотой и синей краской. Как только Джеймс увидел ее, сердце забилось в груди. Он пристально вгляделся в снимок — сбоку на коробке были написаны какие-то цифры и слова. Джеймс достал из стола лупу и поднес ее к фотографии: «1995–2000–2005…» Он охнул, схватил ручку и белую записную книжку и принялся лихорадочно писать:

Мне было восемь или девять, когда меня захватила идея путешествий во времени. Вряд ли тогда я читал Герберта Уэллса, скорее мои фантазии вдохновлял сериал «Доктор Кто». Впрочем, подозреваю, что я и сам вполне мог до этого додуматься. Идея захватила меня целиком. Дождливыми выходными я целыми днями возился с машиной времени собственного изобретения. Картонная разрисованная коробка хранилась под письменным столом в моей спальне. Каждое утро я залезал внутрь, пристегивался, закрывал глаза и считал до ста, а когда открывал их, то оказывался в Древнем Риме, средневековой Британии или на Диком Западе. Иногда я отправлялся с визитом к бабушке и дедушке, во времена, когда они были юными, а мир вокруг черно-белым. Однако больше всего я любил путешествовать в будущее.

Будущее! Само слово заставляло меня дрожать от возбуждения. Позднее, когда я перерос свои фантазии, я часто, стоя у окна и прижимая лицо к стеклу, думал, что задохнусь, если будущее не наступит прямо сейчас, не вырвет меня из душной тюрьмы моего настоящего. Будущее! Каким я видел его в возрасте девяти лет? Наверное, это покажется странным, но я воображал не сияющие города и скоростные ракеты, а самого себя — взрослого, изменившегося внешне, живущего в мире, не похожем на мой сегодняшний мир. Я верил, что в будущем меня уже не будут ограничивать тесные пределы дня и ночи, вставания и засыпания, работа и еда. Нет, в будущем все будет иначе…

Помню, идея встретить себя взрослого пугала меня. Я боялся, что этот взрослый не узнает меня, но больше всего страшился его разочаровать. Когда я рассказал об этом отцу, он заметил, что теоретически возможна встреча с тысячами возможных вариантов себя самого в будущем. Эта мысль зачаровывала и одновременно пугала: все эти почти неразличимые версии меня самого, пристально следящие за моей жизнью… Помню, мне хотелось подружиться с одним из них — немногим старше меня, добрым и мудрым, который понимал бы, как это непросто — быть девятилетним. Он взял бы меня за руку и вывел из запутанного лабиринта, именуемого детством.

Не помню, довелось ли мне тогда встретиться со своим будущим «я». От этих детских мечтаний со мной остался единственный образ: красивый, широкоплечий, небритый и заспанный молодой человек в кожаном пиджаке, стоящий посередине шикарного номера; рассветные лучи падают на широкую кровать, в которой дремлет закутанная в простыни обнаженная красотка. Наверняка я позаимствовал этот образ из реклам кредитных карточек или дорогих автомобилей. И как бы иронически ни прозвучало это утверждение сейчас, когда в моей жизни все разладилось, до сих пор я жил, стремясь соответствовать идеалистическому образу, родившемуся в мозгу восьмилетнего ребенка.

Джеймс отложил ручку и блокнот. Затаив дыхание, я смотрел на него из дальнего угла комнаты в ожидании следующего шага. Вот-вот он обнаружит мое присутствие! Но, как обычно, Джеймс отвлекся и погрузился в собственные переживания. Радостное возбуждение ушло, и на Джеймса снова навалилась печаль. В мозгу мелькнул образ Ингрид, Джеймс отогнал его. Он заварил чай, съел кусочек шоколада и поболтал с бабушкой. Затем поднялся наверх и открыл третью коробку.

Часы шли, а Джеймс все валялся на ковре в обнимку с фотографиями. Это походило на разглядывание себя в огромном разбитом зеркале, и в каждом отражении он видел чужака. Наконец в последнем конверте Джеймсу удалось обнаружить снимок, который вызвал отклик в душе.

Он стоял на железнодорожной платформе в выцветшей джинсовке не по росту: худенькие запястья болтались в широких манжетах. В руке Джеймс держал набитый рюкзак. Лицо, хотя и загорелое, покрывали прыщи. На вид юноше с фотографии исполнилось лет пятнадцать-шестнадцать, но Джеймс точно знал, что тогда ему было восемнадцать и он первый раз в жизни отправлялся в Париж. Джеймс закрыл глаза, и уши наполнил вокзальный гул. Солнце согревало кожу на лице, ветерок шевелил волосы. Рядом мялись родители. Мать выглядела взволнованной, отец подмигивал сквозь видоискатель.

Внезапно память вернулась. Джеймс облегченно вздохнул. Наконец-то! Ему удалось обнаружить пролом, брешь в туннеле из прошлого. Джеймс открыл записную книжку и начал писать.

Воспоминания потерявшего память

Глава 2

Родители энергично машут мне, а поезд медленно отползает от станции. Я машу им в ответ, но смотрю в другую сторону, поэтому прощание выходит коротким и смазанным. Спустя несколько секунд они исчезают из виду, и на меня наваливается обширный горизонт. Я ощущаю радостное возбуждение, но в глубине души что-то скребется — смутная печаль, сожаление о чем-то несбывшемся. То, что я хочу как можно скорее забыть.

Джейн Липскомб я знал с первого класса. Ее посадили со мной за одну парту, и помню, как меня раздражало, что придется сидеть рядом с девчонкой. У нее были темно-русые волосы по плечи и серьезное выражение лица, а еще бледные веснушки, которые издали казались пятнышками грязи. Для девочки она была высоковатой и имела привычку застенчиво жевать нижнюю губу. В то время я почти не замечал ее, а вот Джейн, напротив, сходила по мне с ума. И хотя все девчонки в классе каждую неделю находили новый объект для обожания, по неведомым причинам Джейн на мне словно заклинило. Ее обожание выражалось в том, что Джейн вечно таскалась за мной по школьным коридорам, на вечеринках и в столовой старалась сесть поближе, а во время футбольных матчей просто молча таращилась на меня с трибуны. Думаю, нас обоих это не на шутку раздражало, но она и виду не подавала, что ее задевает мое равнодушие, я же, напротив, всячески унижал Джейн перед товарищами, показывая, что плевать хотел на ее чувства. Джейн никогда не обижалась, даже когда я орал на нее, запускал ей в волосы паучка или придумывал обидные прозвища. Только однажды ее терпение лопнуло. На День святого Валентина Джейн испекла мне целую коробку печений в форме сердечка. Она поставила коробку на стол и поцеловала меня в щеку. Вокруг захихикали. Покраснев, я стал разламывать печенье и раздавать приятелям.

— Я испекла их для тебя, — очень серьезно сказала Джейн.

Я не знал, куда деваться от стыда. Нам было тогда по десять лет.

После окончания начальной школы все изменилось. Мы учились тогда в большой школе в шахтерском поселке в нескольких милях от пригородного поселка, где я жил. Большинство ребят из класса мне не нравились: все они были крупнее и агрессивнее меня. А вот с девчонками я легко нашел общий язык. Впрочем, пока они тоже были крупнее меня. Долговязые и тщедушные девочки обступали меня на школьном дворе и делились своими грязными секретами. Не знаю, почему они остановили свой выбор на мне — должно быть, из всех ребят в классе я выглядел самым большим недотепой, — но спустя неделю я знал, кого из них приятель поимел при помощи пальца, кто сидит на таблетках, чьи сосочки все время твердеют, а у кого при виде ребят-шестиклассников трусы становятся мокрыми. Во время этих «занятий» я получил столько важнейшей информации, что ради нее одной и стоило ходить в школу.

Что же до приставалы Джейн, то у меня почти не сохранилось воспоминаний о ней того времени. Джейн перевели в другой класс, и мы стали видеться реже, но однажды оказались за одной партой на уроке немецкого. Тогда нам было лет по двенадцать-тринадцать. Урок вела пожилая немка, имя которой я забыл, но прекрасно помню ее вспыльчивый характер. Обычно таким нервным училкам здорово достается от не в меру хулиганистых учеников, и фрау X не была в этом смысле исключением. И чем чаще она в слезах выбегала из класса или швырялась в нас точилками, тряпками для вытирания доски или скомканными листками с домашним заданием, тем большее удовольствие нам доставляла. В результате на уроках немецкого царила полная анархия и каждый мог заниматься чем хотел. Мы с Джейн тоже выбрали занятие по душе — своего рода «эротическую щекотку». Я отчетливо помню, как вокруг беснуются одноклассники, сквозь окна падает белесый (снег?) свет, а мы с Джейн на задней парте упоенно исследуем эрогенные зоны друг друга при помощи подушечек пальцев и ладоней. Иногда эти упражнения доставляли боль, но почти всегда завершались наслаждением. У меня до сих пор встает, стоит мне только подумать об уроках немецкого.

И все же, несмотря на еженедельные эротические забавы, я никогда не думал о Джейн в «этом» смысле. Она была моей подружкой: заставляла смеяться, обеспечивала эрекцию. Вероятно, потому, что я привык отвергать Джейн во время учебы в младших классах, я никогда не думал о ней как о «моей девушке», а в те времена я думал о девушках постоянно.

Но однажды все изменилось. И случилось все на школьной дискотеке. Должно быть, стояло жаркое лето, потому что шторы в актовом зале были задернуты. Девочки сидели по стенкам, а ребята толпились у столиков, опрокидывая пластиковые стаканчики с колой и лимонадом тем же решительным и небрежным движением, которым впоследствии будут прихлебывать пиво в пабах. Весь вечер я вяло слонялся между танцующими, выглядывая своих фавориток, и внезапно принял решение пригласить Тэсс Мэллоу. У нее были длинные темные волосы, хорошенькое личико и тонкая фигурка, но больше всего меня привлекало спокойное и немного загадочное выражение ее лица. Вряд ли эта девчонка была про меня, но я решил попробовать. Наверное, играли что-то медленное («Истину» «Spandau Ballet»? «Силу любви» из «Frankie Goes to Hollywood»?), потому что в танце мы обнимали друг друга за плечи. Как только музыка закончилась, Тэсс приблизила свое лицо к моему. Я сжал губы, но внезапно почувствовал ее мягкий язык. Тэсс посмотрела на меня удивленно и попробовала еще раз. И вот мы уже целовались — жарко, неумело, бестолково, — но разве тогда это имело значение? Это был мой первый поцелуй! Это была Тэсс Мэллоу! Я не мог поверить в удачу.

На следующий день мне не удалось увидеться с Тэсс, но я часами бродил вокруг школы, грезя о ней. Наверное, это был последний учебный день перед каникулами, потому что с потолка свисали воздушные шарики и у нас была куча свободного времени. Мы сидели в библиотеке, и вдруг Джейн предложила мне с ней встречаться. Она сказала это просто и совсем ненавязчиво. Казалось, Джейн совершенно не волнуется, хотя, скорее всего, она искусно притворялась. К сожалению, я не проявил должного такта и мягкости, хотя тогда, вспоминая свой ответ Джейн, я гордился собой, не подозревая, как ошибался. Довольно прямолинейно я объяснил Джейн, что я бы не прочь, но вчера вечером на дискотеке меня поцеловала Тэсс Мэллоу, и, хотя я не уверен, что у нас с ней что-нибудь получится, я рассчитываю на продолжение отношений. (Наверное, вам покажется странным, что тринадцатилетний мальчишка выражал свои чувства так по-взрослому, но именно таким это объяснение с Джейн осталось в моей памяти.)

Однако Джейн не собиралась сдаваться так скоро. Я помню, как она бросилась умолять меня — обольстительно, вовсе не жалостливо, — говоря, что с Тэсс меня связывает всего лишь поцелуй, а мы с ней целый год ласкали друг друга под партой; что Тэсс — иллюзия, а она, Джейн, реальна. «Разве нам было плохо вдвоем?» — допытывалась она. Я соглашался, что хорошо. «Только подумай, как нам будет хорошо, если мы станем встречаться…»

Как ни странно, но слова Джейн совершенно не возбуждали меня. «Мое сердце принадлежит Тэсс Мэллоу, тут уж ничего не поделаешь», — со вздохом заявил я ей напоследок.

Как же я раскаялся в своем решении! Разумеется, у нас с Тэсс ничего не вышло. Отношения закончились, не успев и начаться, хотя винить в этом я мог только себя. Я предложил ей встречаться. Тэсс стояла в классной комнате, окруженная подружками и одноклассниками. Она смутилась и ответила: «Посмотрим…» Я кивнул и отвернулся, чтобы уйти, когда она добавила: «Я позвоню».

На второй или третий день летних каникул отец позвал меня к телефону. «Какая-то девушка», — сказал он и подмигнул мне или просто приподнял бровь, уже не помню. Телефонный аппарат стоял в коридоре. Дверь в кухню, где сидели отец с матерью, была открыта. Не знаю, подслушивали родители или нет, но они наверняка были не прочь узнать подробности, поэтому я постарался закончить разговор как можно быстрее. И еще… почему-то я совершенно не мог сказать «да» в их присутствии. Поэтому когда Тэсс спросила, не хочу ли я пойти с ней в кино завтра вечером — и тогда иллюзия обрела бы плоть, — я перебил ее: «Прости, не могу, я занят» — и повесил трубку. Когда я вошел в кухню и встретил вопросительный взгляд родителей, то просто пожал плечами. Бедная Тэсс. С тех пор мы не обмолвились с ней ни словом.

В это лето Джейн Липскомб вышла на площадку для сквоша, где мы играли с Филиппом Бейтсом, и начала раздеваться. Хотя я не уверен, что лето было то самое. Между тем днем в библиотеке, когда она предложила встречаться, и этим незабываемым происшествием могло пройти и два года, и два месяца — в детстве время ползет медленно.

Когда я вспоминаю этот эпизод сегодня, тело реагирует так же, как тогда: мускулы напрягаются, дыхание перехватывает, а колени подгибаются, словно я падаю в шахту лифта. Я помню почти стеклянный взгляд Джейн, когда она толкнула дверь в задней стене и вышла на площадку.

— Не возражаешь, если я переоденусь здесь, Джеймс?

Ее голос звучал низко и таинственно.

Я кивнул.

Не помню, во что она переодевалась, но никогда не забуду ее странную вихляющую походку, когда Джейн направилась в угол площадки, где ее не было видно с трибун. Она медленно и уверенно сняла верхнюю одежду. Помню, как Филипп с ухмылкой отвернулся, а я не мог оторвать от нее глаз. Не веря себе, почти со страхом я разглядывал крупную грудь Джейн (мне ли было не знать, она всегда была крохотной!), гусиную кожу на бедрах и слушал шмяканье мяча, который продолжал набивать Филипп, дожидаясь ухода Джейн.

Как могла она так измениться всего за несколько недель? Наверное, я был слеп, раз пропустил самое главное. Как бы то ни было, но с этого случая мы с Джейн поменялись местами. Отныне я переложил ношу безнадежной любви с ее плеч на свои и понял, каково это, когда предмет твоих желаний к тебе равнодушен. Меня угораздило влюбиться в Джейн Липскомб в тот миг, когда она меня разлюбила.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был влюблен в Джейн, а точнее сказать, хотел ее целых пять лет. Однако если изобразить развитие моих чувств в виде графика, то окажется, что в нем были свои пики и провалы. Таких пиков было два. Первый приходится на осень и начало зимы после случая на площадке для сквоша (тогда нам было по четырнадцать) — до того, как Джейн заявила мне, что у нее появился приятель: двадцатиоднолетний механик по имени Трев. Второй — на последний школьный год, когда нам с Джейн исполнилось по семнадцать, — до того, как мы расстались за несколько дней до моего отъезда в Париж.

Впрочем, между двумя этими пиками я не всегда был уверен в своих чувствах к Джейн. В те годы я думал о сексе постоянно. Мне приходилось даже носить рубашку навыпуск, чтобы скрыть частые эрекции, а в автобусе я не мог устоять и тайком терся о ноги женщин и девушек, с которыми сидел рядом. Кроме того, я постоянно был в кого-то влюблен. Я и сейчас могу назвать имена этих девчонок: Вики Стид, Эмма Морли, Клэр Конн, Никки Кьюэл, Кэти Блэр, Лиза Уатт. Они звучат как заклинания красоты и недостижимости, словно названия дальних стран, в которых мне никогда не бывать.

Когда я читаю свой дневник того времени, больше всего меня поражает повторяемость переживаний. Я вижу в ней даже своего рода ритм. Состояние влюбленности всегда длилось от двух до шести недель, затем наступал период пресыщенности, и какое-то время ум занимали другие страсти моего отрочества: поэзия, политика, футбол, музыка и мечты о писательстве и путешествиях. Этот период длился пару месяцев, затем я начинал ощущать пустоту, зуд, беспокойство, которое завершалось новым романом. Трудно сказать, что было причиной этой повторяемости: неутолимость юношеских надежд, ненасытность желаний? Скорее всего, я просто забывал. Забывал муки, забывал унижения, забывал, чтобы влюбляться снова и снова.

Иногда новое чувство подкрадывалось незаметно: начиналось с дружбы, нежности, перераставшей в нечто более восхитительное и опасное, своего рода эйфорию, одержимость предметом своей любви. Правда, длилось это состояние всего пару дней, затем в сердце вползала надежда — это коварное, вкрадчивое чудовище. Я улыбался девушке, она улыбалась в ответ — и я принимался увлеченно гадать, что означает эта улыбка. В своих фантазиях я не знал меры, увлеченно придумывая нашу будущую жизнь, а на следующий день девушка смотрела на меня словно на незнакомца или флиртовала с другим. И тогда начиналась третья стадия — страх.

Иной раз под влиянием страха я совершал необъяснимые поступки. Однажды я влюбился в девушку, которую звали Джудит… или Джулия, уже не помню, впрочем, не важно. Темноволосая, коренастая и грубоватая, она вечно конфликтовала с учителями. Тем не менее я начал засматриваться на нее в очереди в столовой и к школьному автобусу. Я просто смотрел не улыбаясь, ничего не говоря. Обычно стадия страха длилась от силы неделю, а за ней наступал крах иллюзий, ярость, отчаяние, отвращение к себе, покорность, отречение и, наконец, забвение. Однако с Джудит стадия страха растянулась на века, ну или, если быть точным, на несколько недель. Скорее всего, это был не страх, а своего рода беспричинный вызов. День за днем с расстояния двадцати — тридцати футов я разглядывал ее лицо, блузку или шов на юбке. Бог знает какое у меня было при этом выражение лица (наверняка совершенно полоумное) и чего я намеревался этим достичь, но я упрямо продолжал смотреть на Джудит.

Все закончилось однажды вечером на спортивной площадке. Я стоял на небольшой возвышенности и смотрел на Джудит. Она болтала с подружками и, как обычно, прекрасно сознавала, что я на нее смотрю. Девочки перешептывались и бросали на меня враждебные, любопытные, а кое-кто и довольные взгляды. Неожиданно Джудит, оставив подруг, решительно направилась ко мне. Как ни удивительно, но я ощущал странное спокойствие. Я не сводил с нее глаз: тесная белая кофточка, короткая темно-синяя юбка, из-под которой виднелись ляжки, обтянутые блестящим черным трико. Она смотрела прямо на меня и подходила все ближе. Наконец, побледневшая и взволнованная, Джудит взобралась на холм, встала рядом со мной и тихо произнесла: «Ну…» Однако прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, я, изобразив на лице раздражение и скуку, процедил: «Чего уставилась?»

Были и другие… дюжины, десятки, но моя любовь к Джейн Липскомб оставалась неизменной. Сегодня мне кажется, что все эти влюбленности были подсознательной попыткой изгнать призрак Джейн, освободиться от привязанности к ней. Как я уже говорил, между двумя пиками влюбленности (в четырнадцать и в семнадцать) мне удавалось удерживать свою страсть в рамках. Я любил Джейн. Джейн знала об этом, и ей это нравилось. Мы флиртовали. Бог мой, это продолжалось годами! Иногда мне кажется, что так Джейн отыгрывалась за то равнодушие, которое я проявлял к ней, когда мы были детьми. Вообще-то я уверен в обратном: сознательно Джейн никогда не хотела причинить мне боль, я просто был для нее приятным отвлечением посреди серой и тоскливой школьной обыденности. Я возбуждал ее, а потом она шла домой, и там был Трев, который мог трахать ее сколько душе угодно.

Я старался не вспоминать о Треве, и иногда мне это удавалось. Я даже не знаю, как он выглядел, хотя вполне могу себе представить. Джейн редко упоминала о нем. И только в выпускном классе я начал понимать, что в их отношениях все было не так уж безоблачно.

Однажды Джейн пришла в школу с заплывшим глазом. Несколько раз я замечал синяки на ее предплечьях. Теперь я вспоминаю, что Джейн вообще редко обнажалась. Весной и осенью, когда выдавались погожие деньки, мы всем классом проводили перемены на школьном дворе, готовясь к урокам или просто греясь на солнце со стаканчиком кофе в руке. В отличие от остальных девчонок Джейн никогда не носила топы без рукавов и короткие юбки, а вечно ходила в футболке, джинсовке и длинных шелковистых юбках лилового, оранжевого или черного цвета. Оглядываясь назад, я удивляюсь, почему я не догадался раньше? В оправдание себе могу лишь заметить, что в те времена кроме Джейн я увлекался многими девушками, к тому же, пусть я никогда не видел тело Джейн обнаженным, осязал ее я достаточно часто.

Наши игры с годами становились все смелее и отчаяннее. Пять раз в неделю мы сидели за одной партой на уроках английского. Умножьте на час пятнадцать — столько времени мы вдыхали ароматы друг друга, а моя нога тесно прижималась к бедру Джейн. Самым волнующим было то, что предшествовало касанию: трепет в груди, напряжение, неизвестность. Дюйм за дюймом, неделя за неделей мы все больше становились пленниками этой привычки. Должно быть, со стороны мы иногда выглядели странно, и я до сих пор не понимаю, как мы умудрялись отвечать на вопросы о «Венецианском купце» или поэзии Гарди. Как бы то ни было, никто ничего не заподозрил, по крайней мере пока я не начал давать волю рукам.

Такое развитие событий кажется мне вполне естественным. Правой рукой я держал ручку, а левая покоилась на ткани, обтягивающей ногу Джейн Липскомб. Рука медленно сползала вниз, к обнаженному колену, гладила внутреннюю сторону бедра, и я чувствовал под кожей теплый ток крови. Выше и выше, лаская натянутые сухожилия и редкие волоски, и вот мой палец почти коснулся теплой и влажной хлопчатобумажной ткани трусиков. Внезапно Джейн громко и отчетливо поинтересовалась издевательски-невинным тоном: «Джеймс, что твоя рука делает у меня под юбкой?» Я смутился и резко отнял руку. Наши колени под столом разошлись. Как ни странно, это происшествие скоро забылось: большая часть одноклассников проигнорировала выпад Джейн и вернулась к своим занятиям, но я не мог простить ее так легко. До конца года на уроках английского я сидел рядом с Клэр Бадд. И совсем скоро ее нога нашла под партой мою.

Клэр — только пример других увлечений, из-за которых я оказался слеп к следам побоев на коже Джейн. В то время я мучительно переживал, что единственный среди приятелей еще не обзавелся подружкой (кстати, у Клэр тоже был друг). Помню, как я тяготился этим на вечеринках, как мечтал о жизни в новом месте, среди новых друзей. Я хотел уехать за границу. Однажды я поделился своей мечтой с Клэр, и она заметила, что тоже не отказалась бы пожить где-нибудь в Испании или Греции. Помню, какое разочарование испытал (хотя и не особенно удивился), когда Клэр объявила, что нашла работу в банке. Какие там велосипедные путешествия по Пелопоннесу! Клэр не пожелала даже закончить школу. Мои иллюзии рушились одна за другой. Реальность вытесняла мечты. Как легко и радостно мои приятели падали в объятия взрослой жизни, забывая о поэзии, политике и мечтах о свободе, которым мы предавались последние годы учебы. Теперь одиночество и непохожесть на других уже не казались мне проклятием. В отличие от сверстников я продаваться не собирался. Так легко я не сдамся.

Это решение окрепло во время учебной поездки в Корнуолл на Пасху. В группе было двенадцать человек. Учитель географии разбил нас на пары и вручил карты с отмеченным местом общего сбора. Затем мы разошлись в разные стороны на равноудаленные точки местности. Мне выпало идти с Адамом Дрейкотом, и было немного не по себе. Из ребят в группе я знал его меньше всех, с остальными мы росли в одном пригороде. Отец Адама был безработным шахтером, мать — уборщицей, и Адам никогда не позволял себе пропустить с нами в пабе кружку пива. Я старался держаться с ним приветливо, но боюсь, мое дружелюбие изрядно отдавало снисходительностью, и Адам об этом догадывался.

Мы изучили карту и осмотрелись. Стояло раннее весеннее утро. На горизонте небо отливало желтовато-розовым, и еще виднелись кое-где последние звезды. С деревьев доносилось птичье пение. Узкая тропинка змеилась с севера на юг через поля, на которых паслись овцы и коровы. Посовещавшись несколько минут, мы решили пройти по ней с милю, а после срезать дорогу, свернув к западу. Пока шли, я мучительно раздумывал, с чего начать разговор. Когда мы с Адамом познакомились, я спросил его, что он думает о Тэтчер и шахтерских забастовках. Я полагал, что у сына безработного шахтера по этому вопросу должна быть жесткая позиция. Однако, к моему немалому удивлению, Адам только пожал плечами и заявил, что политикой не интересуется. Впоследствии у меня сложилось впечатление, что заинтересовать Адама не может ничто на свете. Встречаются такие пассивные и равнодушные ко всему ребята, ничем их не прошибешь. Внешне он напоминал бегуна на длинные дистанции: высокий, худой, мускулистый. С его вытянутым лицом и ранней лысиной Адама трудно было назвать красавцем, но, по крайней мере, он производил впечатление человека железного здоровья. Такие крепыши обычно совсем не меняются с возрастом.

Мои воспоминания об этом утре сохранились в виде неподвижных образов. Фотоаппарат я забыл дома, у Адама его не было и в помине, поэтому образы эти вовсе не плагиат, хотя и очень похожи на моментальные снимки. Я навожу резкость — вот кошка нежится в солнечных лучах на каменной стене; у дороги стоят три полных молочных бидона; хорошенькая черноглазая школьница на автобусной остановке молча провожает нас взглядом — и я мысленно щелкаю затвором, навеки впечатывая эти образы в память. Помню еще, что чувствовал себя первооткрывателем неведомого мира.

О чем именно мы тогда говорили, я забыл, но разговор вышел непринужденным и дружеским. Мы оба были захвачены красотой окружавшей нас местности. Пожалуй, впервые я видел на лице Адама что-то похожее на воодушевление. Кажется, я делился с ним своими планами путешествия вокруг Европы. Никаких проторенных туристических маршрутов! Я мечтал бродить нехожеными тропами, засыпать под звездами, переплывать реки и обмениваться приветствиями с незнакомцами за ранним завтраком в полупустых кафе… Я даже предложил Адаму отправиться путешествовать вместе со мной. В ответ Адам улыбнулся, но мы оба прекрасно знали, что это не для него.

Так за разговорами мы шли по тропинке, а затем свернули направо. Однако поле вывело нас совсем не туда, куда мы намеревались выйти. Возможно, врала карта. Приходилось признать, что мы заблудились. День становился все жарче, мы взмокли, устали и проголодались. Вокруг не было ни домов, ни людей. Некоторое время мы беспомощно оглядывались по сторонам и тут увидели собачку, трусившую прямо к нам. Она остановилась и гавкнула. Мы решили поговорить с ней.

— Эй, песик, не знаешь, как отсюда выбраться?

Уязвленный Риал, стремясь доказать неправоту критиков, сражался в рядах Сопротивления сначала в Чехословакии, затем во Франции, но этому героическому опыту предшествовали годы болезни и горестей. В последнюю зиму в Англии Томас подхватил пневмонию, как и его подруга Ирен — юная молочница с соседской фермы. Томас выздоровел, Ирен умерла. Риал ни словом не упоминал об этом периоде своей жизни, но из некоторых весьма загадочных намеков в «Лабиринте» и писем философа можно сделать вывод, что Ирен была беременна ребенком Томаса и они собирались пожениться.

Смерть становится главной темой работ философа на ближайшие несколько лет. Трудно сказать, что послужило тому причиной: уход Ирен, собственные хвори, война или все причины разом, но в 1937 году Риал, к тому времени переселившийся в Прагу, публикует второй сборник стихотворений «Приближения смерти», а в 1938 году двухактную пьесу «Что происходит, когда мы умираем». Пьеса была поставлена в Париже, однако неудачно и потому быстро сошла со сцены.

Впрочем, какими бы безрадостными ни были эти две работы, их мрачность меркнет перед монументальной «Тьмой», опубликованной в 1939 году. Отчасти философское размышление, отчасти политический памфлет, отчасти апокалиптическая поэма в прозе, «Тьма» сгинула в дыму и пламени войны, не вызвав интереса читающей публики, чему, вероятно, не следует удивляться, учитывая ее тему и настрой. Впрочем, впоследствии «Тьма» получила заслуженное признание, когда в 1968 году ее опубликовали вместе с самой светлой книгой Риала «Свет». Говорят, что Сартр восторженно отзывался о «Тьме», называя ее «глубочайшим колодцем, в который я только начал спускаться». Определенно, эта книга — самая гнетущая и сложная из книг Риала, хотя и в ее тьме временами проблескивает тонкий луч света.

К концу войны: #c_12 о Риале забыли. Если его «Одиночество» не поняли, то «Тьму» попросту не прочли. В пятидесятые, одолеваемый финансовыми проблемами, попавший в плен алкогольной зависимости, Томас ведет тихую жизнь, странствуя по городам Франции, Германии, Италии и Ирландии. Зарабатывает он случайными переводами, газетными статьями и порнографическими рассказами, публиковавшимися под псевдонимом, и все время ведет дневник, который впоследствии становится фундаментом его последних великих работ: «О невозможности вспомнить», «О книге как зеркале мира», «Свет», «Небеса» и «Ад».: #c_13

Если бы не молодой австрийский психолог доктор Фелис Бергер, имя Томаса Риала навеки кануло бы в забвение, а его лучшие последние книги никогда не были бы не то что опубликованы, но даже написаны. В 1958 году, работая над диссертацией о причинах и следствиях страха и надежды, Бергер наткнулась на ротапринтную копию эссе Риала «О страхе и надежде в романах Кафки», опубликованную в венском журнальчике «Мозговые волны» в 1928 году. Потрясенная прозрениями забытого философа, которые она посчитала «опередившими не только свое, но и наше время», Бергер решила отыскать автора статьи.

Поиски заняли два года,: #c_14 но в конце концов Бергер нашла Риала в убогой квартирке в Хельсинки. Он зарабатывал на жизнь ремеслом частного детектива, а деньги тратил на водку и шлюх. Когда Бергер спросила Риала об эссе для венского журнала, тот уверил ее, что никогда не писал ничего подобного. Впоследствии, однако, когда Бергер удалось завоевать доверие философа и с ее помощью он избавился от алкогольной зависимости, Риал признался, что написал эссе «в течение двух белых ночей в Вене. В баре я познакомился с редактором журнала, и случайно разговор зашел о Кафке. В те времена его романы еще мало кто читал. Редактор попросил меня написать, что я думаю о „Процессе“ и „Замке“. Поначалу я отказался, потому что наутро должен был покинуть Вену, но он соблазнил меня обещанием накормить до отвала, а я был так голоден, что согласился. В это эссе я вложил очень много из пережитого лично мною. На поверхности оно может показаться весьма абстрактным и наукообразным, но на деле в нем я проделал операцию на собственном сердце, обнажил свое прошлое. Что же до идеи о том, будто бы страх и надежда по сути есть одно чувство и из двух чувств надежда куда опасней и невыносимее… когда-то я верил в это, верю и теперь».: #c_15

По приглашению Бергер Риал — высохший, седобородый старик шестидесяти лет — поселился в шахтерской деревушке в ста километрах от Вены, где родители Бергер владели большой усадьбой. На прилегающих землях стоял коттедж, поначалу предназначавшийся для садовника, но уже много лет пустовавший. Коттедж отремонтировали, и он превратился в райский уголок на лесной опушке. Там Риал и прожил последние, самые плодотворные десять лет своей жизни. Каждый день он колол дрова для растопки, сам готовил себе завтрак и усаживался за работу. Писал он все утро, затем обедал и отправлялся в лес на прогулку, иногда проводя там по многу часов. Вечером Риал ужинал в гостеприимном доме родителей Бергер, которые были немногим младше Томаса и восхищались его талантом, затем возвращался в коттедж, читал, пил вино и «грезил, глядя на пламя очага».

В этих буколических условиях и были написаны величайшие книги Риала. Первым был опубликован третий по счету сборник стихов «Желания» (1963), вскоре за ним последовала подборка критических статей «Книга как отражение мира» (1965), включающая знаменитое эссе о Кафке и статью о Хорхе Луисе Борхесе и Филиппе Ларкине,: #c_16 названную лондонской «Таймс» «странной и разоблачительной», принесшую своему создателю еще большую славу.: #c_17 В сборнике также опубликовано иллюстрированное фотографиями любопытное эссе «Хороший глаз, дурной глаз», которое включают в различные антологии чаще прочих произведений Риала.: #c_18 Ко времени, когда эти работы начали публиковаться, Риал уже три с половиной года трудился над «автобиографическим романом» «Лабиринт». Еще через год, на середине третьей по счету правки, он решил забросить роман и, доведенный до отчаяния несовершенством собственной памяти, написал «О невозможности вспомнить».

Опубликованная в 1966 году, эта тоненькая книжица, хоть и заклейменная критиками как порождение «псевдонауки», вызвала одобрение некоторых известных ученых. Вдохновленные открытием Риала, они решили опытным путем доказать то, во что верил философ. Суть воззрений Риала заключалась в следующем: наша память есть миф; все попытки «вспомнить» прошлое не более чем реконструкция, сотворение прошлого заново, выдумка. Чтобы продемонстрировать справедливость своей теории — то, что сам Риал называл ее «коренной безусловностью», — он выдвинул идею о некоем человеческом существе, чья единственная в своем роде личность, чья душа перестают существовать, когда он засыпает. Просыпаясь, он словно рождается заново — не тем, кем уснул, а совершенно новым человеческим существом.: #c_19

«И даже более того, — завершает свою мысль Риал, — можно сказать, что „я“ становлюсь новым человеком не только каждое утро, но и каждый миг бодрствования; что „я“ постоянно меняюсь; что „я“ описывает мою сущность только в настоящий момент времени. И если „я“ говорю о себе в какой-то период в прошлом, значит, мое „я“ лжет, пусть даже только себе самому».: #c_20

В это время Риал уже начал выказывать признаки того, что обеспокоенные родители Бергер назвали его «маниями». Другие источники сообщают, что у философа обнаружились чудаковатые привычки: он мог запереться на семьдесят два часа, причем в коттедже все это время горел свет, затем проспать целые сутки, и все это время его настроение менялось от младенческой безмятежности до слепого отчаяния.: #c_21 Глубоко верующая служанка-эльзаска Бергеров Габриела Шварц, которая последние пять лет приносила Риалу пищу, а стало быть, имела возможность наблюдать философа вблизи чаще прочих, признавалась, что «он бывал то очень добр, то страшно зол, но чаще всего равнодушен. Он походил на привидение: душа бродила далеко, оставив позади смертную оболочку. Я совершенно не удивилась, когда его тело тоже исчезло».: #c_22

Подобными наблюдениями легко объяснить (возможно, слишком легко) его полуэкстатические «уходы к природе» из «Света», опубликованного в 1967 году в виде отдельной брошюры, а позднее вместе с более объемной и фундаментальной «Тьмой». По сути являясь «философическим размышлением», «Свет» по настроению ближе к стихотворению в прозе или религиозному откровению. И хотя Риал совершенно недвусмысленно отрицает в этой работе существование Бога и жизни после смерти, «Свет» поражает спокойствием и ясностью, особенно в сравнении с агонией «Тьмы». Обе книги — о смерти, и многие критики до сих пор утверждают, что «Свет» — это «Тьма», переписанная Риалом, впавшим в старческое слабоумие. Однако утверждающие подобное совершенно игнорируют тот факт, что человек, написавший «Свет» и «Тьму», одновременно работал над отличающимися необыкновенной ясностью мысли «Небесами» и «Адом». И как бы ни называли состояние, в которое Риал впал, когда писал «Свет», — «старческим слабоумием», «манией» или «всевидящим экстазом»: #c_23 (последний термин принадлежит самому философу), очарованию этой книги невозможно противиться. На протяжении долгого времени она остается самой читаемой книгой Риала.

Последней книгой, опубликованной при жизни Риала, стал его четвертый (и самый совершенный) сборник стихов «Сны о нездешнем». В отличие от предыдущих поэтических сборников Риала этот разделен на три части: «Прошлое», «Настоящее» и «Будущее». Каждая состоит из семи сонетов. Первую часть отличают меланхолия и пронзительная ностальгия. Во второй «ларкинизмы» — неприкрашенное описание интерьера коттеджа, вида из окна, сморщенной кожи и ноющих конечностей — перемешаны с «борхесианскими» взлетами фантазии, снами, воспоминаниями и внутренними голосами. Финальная часть во многом напоминает «Свет», но исполнена самоиронии и содержит пугающе подробное и невозмутимое описание того, как черви вгрызаются в мертвую плоть, ногти царапают внутренность гроба, кожа и кости сжигаются в печи крематория, а пепел развеивается по ветру. «Сны о нездешнем» были опубликованы в сентябре 1969 года.

Все свидетели уверяют, что Риал продолжал писать до последней минуты жизни в коттедже. Вечером двадцать третьего апреля 1970 года Риал не пришел к ужину, поэтому Шварц принесла обед в коттедж и очень удивилась, обнаружив, что дверь не заперта. Она вошла — внутри никого не было. Раньше Риал никогда не выходил из дома так поздно. Шварц оставила еду на столе рядом с аккуратно сложенной стопкой черных блокнотов и одним белым. Встревоженные исчезновением старика, Бергеры вместе со слугами отправились на его поиски, но к десяти вечера стемнело, а им так и не удалось обнаружить никаких следов философа. Вызвали полицию, но трехдневные поиски с использованием собак и вертолета оказались безрезультатными. Газетные статьи сопровождались некрологами, но Фелис Бергер осудила эти публикации, заявив, что нет никаких достоверных свидетельств того, что ее друг мертв.

Весь сентябрь и октябрь Бергер провела в коттедже за чтением блокнотов — meisterwerk Риала, книги, которую он писал последние шесть лет после того, как забросил «Лабиринт». Книга носила название «Небеса и ад» и по замыслу автора должна была состоять из двух томов одинаковой толщины. Однако сегодня мы знаем лишь о пятьсоттридцатистраничном «Аде» — собрании афоризмов, историй и притч, выражающих неприкрытый ужас Риала перед реальностью существования,: #c_24 а от «Небес» остались несколько страничек бессвязного текста в единственном белом блокноте. Существует множество спекуляций на тему того, что рукопись «Небес» была уничтожена или утрачена, но идеальный порядок на письменном столе философа заставляет предположить, что она попросту никогда не была написана. Некоторые критики утверждают, что эти заметки (четырнадцать страниц, для большинства читателей — бессмысленный бред) своего рода код или ключ к прочтению «Ада» наоборот. Другие возражают, приводя в качестве аргумента следующее высказывание философа из «Ада»: «Ад — это место, из которого есть только два выхода: черная и белая двери. Черная ведет в никуда, белая — в небеса».: #c_25

Тело Томаса Риала было обнаружено двадцать второго июля 1973 года в глубине леса, обглоданное до костей.: #c_26 По этой причине оказалось невозможным установить точное время смерти, предположительно наступившей между весной 1970 г. и осенью 1973 г. Мы никогда уже не узнаем, что думал и чувствовал философ в последние дни и часы, но разве сам он не утверждает в «Аде», что прошлое «извечно недосягаемо, навеки потеряно». «Ад» был опубликован по-немецки на следующий год, еще год спустя переведен на другие языки. Критические отзывы на книгу до неприличия льстивы. Томасу Риалу — человеку, который утверждал, что память — не более чем миф, удалось избегнуть забвения.

~~~

Некоторое время Джеймс просто сидел на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Перед ним на одеяле лежали тринадцать отпечатанных листов «Жизни и трудов Томаса Риала». Он рассматривал их в неверном свете настольной лампы, недоумевая, что так смущает его в тексте. Прочтя его в первый раз, Джеймс восхитился: какую богатую событиями жизнь прожил этот Риал! Как бы раздобыть его труды!

Однако когда он ввел в строку поиска названия книг, то не обнаружил ни одной ссылки. Джеймс удивился и заказал адрес «Энциклопедия лабиринтус». На экране появилась надпись: «Системе не удалось обнаружить искомый путь». Повторил — все равно ничего. И тогда Джеймс заподозрил подвох.

Подозрения усилились, когда Джеймс перечел статью еще раз. На первый взгляд придраться было не к чему, но между строк проглядывали очертания другой, до боли знакомой истории. Джеймсу не нравилось, что он снова рассуждает как детектив, поэтому, чтобы не строить нелепых умозаключений, он разложил на одеяле листки и принялся изучать каждый по порядку, намереваясь в непонятных местах делать заметки.

Когда он дошел до четвертого примечания, в котором рассказывалось о судьбе Кирстии Элберг, в голове возник образ отходящего от станции поезда. Джеймса охватила печаль. Он хотел даже записать свои ощущения, но передумал. Ощущения были такими смутными и неверными, что если записывать их все, то скоро он потеряется в лабиринте надежд и страхов. Его цель — факты, а не смутные догадки.

Джеймс продолжал внимательно перечитывать статью — слово за словом, фразу за фразой, и внезапно задохнулся от изумления. Автора, обвинявшего (в седьмом примечании) Томаса Риала в убийстве товарища по университету, звали М. Трюви! Совпадение? Вряд ли. Крохотная деталь заставляла сомневаться в правдивости всей статьи. Упоминание Малькольма Трюви было той нитью, потянув за которую Джеймс мог распустить узор целиком. Теперь вся статья казалась ему недостоверной, абсурдной, искусно сфабрикованной. Никакого Томаса Риала не существовало, как не существовало и его многочисленных книг. Зачем кому-то понадобилось придумывать такой громоздкий розыгрыш, спрашивал себя Джеймс. Ответ знал только автор этой мистификации, кем бы он ни был.

Джеймс вспомнил шаги за спиной во время ночной прогулки по пригороду. Кто преследовал его? Кто изводил ложными намеками? Малькольм Трюви, подумал Джеймс и затравленно огляделся. Я невольно напрягся. Неужели Джеймс видит меня, стоящего вне круга света, что отбрасывает лампа, на самой границе сознания? Одно тревожное мгновение мне казалось, что игра окончена, что он раскусил меня, но тут Джеймс вздохнул и выключил лампу.

Нет, не может быть, убеждал себя он, это все усталость. Я становлюсь параноиком. Нужно попытаться заснуть, а с утра все покажется другим. Он посмотрел на часы: 05.50. Джеймс закрыл глаза и мгновенно провалился в сон. В гаснущем сознании успела мелькнуть мысль: завтра — Рождество.

~~~

Проснулся он с ощущением похмелья. Сгреб листки с одеяла и сунул в мусорную корзину. Солипсизм… Томас Риал… что за бред! Нужно меньше пить. Голова болела, во рту пересохло, но когда Джеймс спустился вниз, его охватило радостное возбуждение.

Солнечные лучи окрашивали стены и ковер гостиной в цвет топленого молока, сияли металлические ангелы на елочных ветках. Тикали часы, а если затаить дыхание, то можно было услышать радостное птичье щебетание. Сквозь запотевшее балконное окно виднелся покрытый инеем сад. Под елкой лежали четыре коробочки — наверняка ничего особенного, но завернутые в золотую и серебряную бумагу подарки манили и возвращали в детство. Мир снова был полон волшебства и бесконечных возможностей.

Родители с бабушкой сидели на кухне в халатах и пили чай. Эта мирная картинка заставила его непроизвольно улыбнуться. Они пожелали Джеймсу счастливого Рождества, а бабушка крепко обняла его. В глазах ее стояли слезы, влажные горячие губы коснулись щеки. Джеймс и сам чуть не расплакался. Давно уже никто не обнимал его с такой теплотой.

Остаток дня прошел тихо и безоблачно. Развернули подарки — обычное разочарование, — сели за праздничный стол. Затем, осоловелый и разомлевший, Джеймс долго слушал об умерших и угодивших в больницу за прошедший год бесчисленных бабушкиных знакомых. Нет, смерти она не боится, но Джеймсов отец должен дать обещание, что позволит ей уйти из жизни, если когда-нибудь она перестанет понимать, кто она такая. После этих слов в гостиной повисло долгое молчание.

Вскоре Джеймс извинился и отправился в туалет. По сравнению с душной гостиной здесь было свежо и прохладно. Он только успел расположиться на сиденье, как в дверь позвонили. Ряженые, решил было Джеймс, но вместо вежливого отцовского «Спасибо, не нужно» услышал громкие голоса и топот ног. И тут фаянсовую емкость под ним заполнил оглушительный звук. За дверью рассмеялись. Джеймса бросило в пот.

В дверь снова позвонили. Джеймс застонал. Смех, цокот каблуков по плиткам. Кто эти люди? Что они здесь забыли? Отцовский голос, неожиданно звонкий и самоуверенный, перекрывал голоса остальных. Джеймс не слышал слов, но, судя по взрывам смеха, отец пытался шутить. Около минуты в коридоре стоял гогот, потом наступило торжественное молчание — отец явно сменил тему. Джеймс навострил уши. О чем они там говорят?… Наш сын Джеймс, который, как вы знаете…

Джеймс так растерялся, услышав собственное имя, что не сдержался и снова выдал оглушительную пулеметную трель. Короткое молчание — Джеймс затаил дыхание, — и внезапно кто-то замолотил в дверь туалета, раздались незнакомый насмешливый голос и взрывы смеха. Дверная ручка задергалась. Джеймс отчаянно вцепился в нее, молясь, чтобы замок выдержал. Пот заливал лицо. Пахло невыносимо. Наконец, к его несказанному облегчению, голоса стихли, сменившись далеким бормотанием, и дверь оставили в покое.

Джеймс вымыл руки и лицо и осторожно приоткрыл дверь. В коридоре было пусто. Он уже хотел подняться к себе, но любопытство пересилило. Джеймс и не предполагал, что у отца с матерью есть друзья. Выходит, его родители были душой местного общества, а отец, такой застенчивый и не слишком приветливый, оказывается, редкий балагур. Верилось с трудом, поэтому Джеймса потянуло хоть одним глазком заглянуть в гостиную.

Стараясь не шуметь, Джеймс надавил на ручку, дверь гостиной отошла на несколько дюймов. Послышались гул голосов, музыка, запахло сигаретным дымом, но лиц Джеймс по-прежнему не видел. Он приоткрыл дверь шире. Неожиданно она скрипнула, и в гостиной стало тихо. На Джеймса смотрели сотни глаз. Он пробормотал извинения и только собрался улизнуть, как над ухом раздался громкий голос:

— Джеймс! Входи, приятель, тебя-то нам и надо!

Потрясенный Джеймс перевел взгляд на говорившего: румяного и лысого гостя в клетчатом пиджаке и галстуке-бабочке, на вид изрядно навеселе. Несмотря на фамильярный тон клетчатого, Джеймс мог поклясться, что видит его первый раз в жизни.

— Простите? — холодно обронил Джеймс.

— Простите? — передразнил Джеймса краснолицый. — Вы только посмотрите, что за птица!

Гости ответили взрывами визгливого хохота.

Не сознавая, что делает, Джеймс двинулся к обидчику.

— Кто вы такой?

— Кто я такой? Ну ты даешь, парень! Разве дворецкий меня не представил? Срочно откажи ему от места! Нет, ну надо же, какая вопиющая халатность!

Комната снова наполнилась отвратительным гоготом, и краснолицый, явно красуясь перед публикой, решил закрепить победу.

— Ах да, должно быть, ты ничего не слышал! Еще бы, так пернуть!

Ответом ему были гиканье, гогот, истерические взвизги и имитация громкого выпускания газов. Взбешенный Джеймс разыскал глазами родителей и бабушку. Он был уверен, что они тоже возмущены словами наглеца. Вот сейчас отец на правах хозяина дома схватит краснолицего за грудки и выставит вон, но до этого мать залепит нахалу пощечину, а бабушка коленкой заедет ему по яйцам! Но, к удивлению Джеймса, все трое весело смеялись вместе с остальными гостями.

Краснолицый нагло уставился на Джеймса и, когда последние смешки утихли, продолжил:

— Родители только что рассказывали нам о твоем детстве, Джеймс. Да уж, ты был со странностями! Пописывал стишки, стеснялся девочек. Всегда хныкал и изображал больного, а еще придумал себе приятелей и не хотел играть ни с кем, кроме них… Какой впечатлительный мальчик, как сказал доктор-португалец, лечивший твою астму.

Джеймс задохнулся от гнева. Как могли родители разболтать его детские секреты какому-то незнакомцу?

— Помнишь, как ты описался в доме у друзей, когда играл в «Монополию» и не хотел прерывать игру, боясь, что твои партнеры словчат, если ты выйдешь из комнаты?

— А тот случай, когда старшеклассники обозвали тебя слабаком, а затем украли твои брюки и повесили их на дереве в школьном дворе и тебе пришлось, хныча, добираться до дома в трусах? Вот была потеха!

Теперь гости чуть не плакали от смеха. Джеймс хотел заехать лысому нахалу в физиономию, но не знал, куда деваться от стыда, словно превратился в слабого и беззащитного перед жестоким миром взрослых ребенка.

— Признайся, Джеймс, — продолжал краснолицый, когда его приятели отсмеялись, — малолеткой ты откалывал такие штуки, что со смеху можно помереть! А когда подрос, стало не лучше. В какого заносчивого умника ты превратился, в какого зануду! И натерпелись же вы с ним, верно, Мэгги?

— Это был чистый ад, — ядовито прошипела бабушка.

На миг Джеймс утратил дар речи.

— А ты, Брайан, что скажешь?

— Просто оживший кошмар, — отвечал отец без тени иронии.

— Пенни, чего молчишь?

Джеймс умоляюще смотрел на мать. Она кусала губы и старательно отводила глаза.

— Я не хочу об этом говорить, — наконец выдавила она.

— Простите меня, — сказал Джеймс.

— Простить? — рассмеялся краснолицый. — Мы еще только начали перечислять твои художества. Вот закончим, тогда и будешь извиняться, засранец!

Джеймс не запомнил всех отвратительных обвинений, которые ему пришлось выслушать в тот вечер от краснолицего, всех подлых и унизительных проступков, над которыми гоготали пьяные гости. Некоторые обвинения показались ему чрезмерными, и он начал подозревать, что краснолицый выдумал половину, однако вскоре Джеймс утратил способность отличать правду от вымысла. Пусть это ложь, рассуждал он, но я заслужил наказание, и вовсе не за те малые проступки, в которых меня обвиняют, а за ужасное преступление, о котором они даже не догадываются. Только мне известен этот темный и страшный секрет, но я предпочитаю не вспоминать о нем.

Затем Джеймс сделал или сказал что-то, после чего в комнате внезапно стало тихо, а смеющиеся лица вытянулись. Гости качали головами и отворачивались. Совсем скоро один за другим они попрощались и покинули комнату, бросая на Джеймса прощальные презрительные взгляды. Мать плакала, а отец и бабушка ее успокаивали.

— Я не… — начал Джеймс, но на него не обращали внимания.

Он вышел из комнаты и поднялся к себе.

~~~

На следующее утро, когда память вернулась к нему, события вчерашнего дня показались Джеймсу бессмыслицей. Бабушка никогда не помянула бы ад с такой интонацией, а родители ни за что не позволили бы каким-то пьяным наглецам так унижать его. Однако за ночь воспоминания успели смешаться со снами, и теперь он не мог сказать, где кончается реальность и начинается фантазия.

Джеймса грызло беспокойство — а вдруг маленькая ложь скрывает под собой страшную правду? Он снова подумал о трех пропавших годах. Что с ним случилось тогда? В чем он виноват? А что мешает расспросить родителей? Пусть тогда их не было в Г., но не могли же они не знать совсем ничего! Ему хватит и слабого намека.

В дверь постучали.

— Войдите. — Джеймс приготовился извиниться перед матерью, сказать, как он любит ее, а затем попросить исполнить одну маленькую просьбу. Однако в дверях появилась бабушка, нагруженная тяжелым подносом.

— Доброе утро, — поздоровалась она энергично, но голос слегка дрожал от напряжения.

— Бабушка, ну зачем ты…

— Лежи-лежи! — воскликнула бабушка и неожиданно покачнулась. Несколько капель чая расплескалось на пол. Лицо бабушки исказилось.

Джеймс вскочил с постели и подхватил поднос, успев заметить, как часто и прерывисто она дышит. На подносе был сервирован сытный английский завтрак.

— Зачем ты тащила наверх такую тяжесть?

— А почему бы мне не подать любимому внуку завтрак в постель? — Бабушку слегка шатало, кровь бросилась ей в лицо.

— Присядь, отдохни.

— Ладно, уговорил.

Она присела на краешек Джеймсовой кровати. Отдышавшись, бабушка принялась убеждать Джеймса съесть завтрак. Пришлось подчиниться.

— Вкуснотища, — объявил он, закончив.

Бабушка сказала, что родители уехали на несколько дней, поэтому теперь она должна «присматривать» за Джеймсом. Он встревожился — интересно, что означал этот внезапный отъезд?

— На самом деле это я должен за тобой присматривать, — улыбнулся Джеймс, не желая обнаруживать свою тревогу.

— Ерунда, — замотала головой бабушка. — Помнишь, как я нянчилась с тобой, когда ты был маленьким? Ты проводил у меня все выходные.

Джеймс нахмурился. В мозгу мелькнула смутная картинка.

— А у тебя была газовая плита?

— А как же! И каждый вечер мы сидели рядом с ней и жарили лепешки. Ты помнишь?

— Кажется, да. А ночевал я тоже у тебя?

— Много раз. И я всегда готовила тебе завтрак и подавала его в постель. Неужели забыл?

— Забыл.

— Я так надеялась, что ты все помнишь, — разочарованно протянула бабушка. Она казалась совершенно удрученной. — А как мы играли в нарды? Пускали кораблики в ручье? А однажды я отвела тебя к себе на работу, в букмекерскую контору, и мой босс Джонни разрешил тебе посидеть в своем крутящемся кресле…

Джеймс покачал головой.

— Прости.

Бабушка с шумом втянула воздух, и на мгновение Джеймсу показалось, что сейчас она расплачется, но бабушка мужественно взяла себя в руки и задумчиво вздохнула.

— Ладно, не важно. Вспомнишь, когда станешь старше.

Джеймс удивленно смотрел на нее.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно. Сегодня я помню гораздо больше, чем в твои годы. Теперь у меня просто есть для этого время. И чем старше я становлюсь, тем больше подробностей вспоминаю, словно разглядываю прошлое в телескоп. Вспомнила даже, как училась ходить.

— Не может быть!

— Может. Помню, как меня кладут в коляску и надо мной склоняются улыбающиеся лица; и как сижу на руках у отца.

Джеймс недоверчиво покачал головой. Он был почти уверен, что это невозможно. Наверняка бабушке просто кажется, что это ее настоящие воспоминания, тогда как на деле она их выдумала, только и всего.

— Я помню комнату, в которой мы спали впятером с братьями и сестрами. Ты же знаешь, я была самой младшей из одиннадцати детей…

Джеймс перебил:

— Бабушка, ты помнишь, что произошло со мной в университете?

Долгая пауза. Лицо бабушки побелело.

— Э… ты… болел. Разве забыл, детка?

— Болел?

— Ну, ты был… не в себе.

Она метнула в Джеймса затравленный взгляд.

— Больше мне ничего не известно. Тогда ты болел, а сейчас поправился. Ты же понимаешь, есть вещи, которые лучше забыть.

Она встала и трясущимися руками начала поправлять одеяло.

— Так вот, нас было одиннадцать, и я никогда не забуду…

Джеймс вздохнул. Бабушка не собиралась раскрывать больше того, в чем уже созналась. Она все говорила и говорила, но Джеймс слышал этот монолог сотни раз, поэтому вскоре отключился. Он размышлял о словах бабушки, произнесенных раньше. Так значит, чем дольше она вспоминает, тем глубже закапывается в толщу памяти? Неужели это возможно? Если так, то у него есть надежда. Те краткие фрагменты детства, которые он помнил… что, если он постарается сосредоточиться на них, так сказать, наведет фокус? Возможно, в памяти начнут проступать подробности и вскоре из тьмы выступит вся картинка?

Джеймс подумал о предыдущей попытке записать свои воспоминания. Он пытался следовать за нитью в лабиринте, но ничего не вышло: нить оказалась оборванной. Единственный способ найти выход — отыскать начало лабиринта. Своего рождения он не помнил, значит, следовало найти в стене времени трещину или пролом. Не просто воспоминание — они слишком неподатливы и ненадежны, — а нечто материальное. Внезапно Джеймс понял, что именно.

Машина времени

~~~

Облокотившись на подоконник, Джеймс смотрел, как дождевые капли стекают по стеклу. Через дорогу напротив высился унылый ряд домов с опущенными занавесками. Очертания дымовых труб, спутниковых антенн и дождевых капель мешались в тусклом свете фонарей. Полночь, и ни единой живой души за окном.

Джеймс стоял у окна своей спальни. Теперь мать называла ее комнатой для гостей, а отец — кабинетом. Спальня еще хранила следы его пребывания. Книги на полках, настольные игры в ящиках стола, медные и стеклянные фигурки на его поверхности относились ко временам Джеймсова детства. Мебель с иголочки совсем не вписывалась в интерьер, делая спальню похожей на офис. На самом деле эта комната вовсе не была его собственной — родители переехали, когда Джеймсу исполнилось восемнадцать. Желтенькие обои и серый ковер рождали воспоминания о других временах: чемпионате мира по футболу; зиме и весне, когда он вкалывал в пабе и на складе, а затем неожиданно для себя стал журналистом; и, наконец, лете перед отъездом в университет Г.

Воспоминания путались. Джеймс словно путешествовал сквозь время. Он отвернулся от окна и увидел своих воображаемых братьев-близнецов: двадцатиоднолетний Джеймс скорчился перед экраном монитора; двадцатипятилетний растянулся на диване с газетой; восемнадцатилетний вглядывается в скудный пейзаж предместья за окном. Но вот видения рассеялись, и Джеймс снова стоял у окна в своем бездарном настоящем, смутно догадываясь, что вскоре и оно станет прошлым, превратившись в еще один нечеткий отпечаток в голове будущего Джеймса.

Он слышал, как в соседней комнате родители спорят о чем-то яростным шепотом. Мысли неохотно вернулись на три часа назад, когда Джеймс позвонил в дверь родительского дома.

Открыла мать. Увидев Джеймса, она смутилась. Родители не верили, что он все-таки приедет. Нет, они конечно же рады, но разве сложно было предупредить? Мать заспешила наверх приготовить Джеймсу постель, отец отправился на кухню ставить чайник. Родители подняли с постели бабушку, и все вместе уселись в гостиной у телевизора. Разговор вышел неловким и бессмысленным. Впятером, подумал Джеймс: он, отец, мать, бабушка и этот ящик.

— Ну, — проорал отец, пытаясь заглушить завывание сирен, — как там дом, который ты ремонтируешь?

— Нормально, — ответил Джеймс. — Вот доделал первый этаж.

— Молодец. Значит, дело движется?

— Движется.

— Есть кое-что, чего я не понимаю, — вклинился телевизор. — Окно было закрыто, не так ли?

— Наверняка там хватает работы.

— Еще бы, работы там хоть отбавляй.

— Должно быть, это сделал тот, кого она знала. Она сама пригласила убийцу войти.

— Но тебе действительно нравится этим заниматься? — поинтересовалась бабушка.

— Да, действительно нравится.

— Вот и хорошо. Это самое главное.

— Угу.

Некоторое время они молча следили за тем, как раскручивается на экране детективная интрига.

— Это отчим, — предположил отец, — я уверен, это он.

— Но у отчима есть алиби, — возразила мать.

— Ерунда, оно фальшивое. Все эти сериалы делают на один манер.

— Ш-ш-ш, из-за тебя я все пропущу.

— Сержант, а это вы видели? — снова вклинился телевизор. — Возможно, ключ к разгадке…

— Как работа, пап?

— Как всегда, — равнодушно пожал плечами отец, — работа есть работа. — И тут же внезапно оживился и воскликнул: — Вот видишь, я же говорил тебе! Это был… как там его?

— Отвлекающий маневр?

— Верно!

Позднее, когда убийца был разоблачен (им оказался шурин), мать решилась задать Джеймсу вопрос об Ингрид (если, конечно, он не против поговорить о ней).

— Мне нечего сказать, — ответил Джеймс.

— Понимаю. Извини.

В глазах матери Джеймс прочел беспокойство и боль.

— Прекрасная девушка, — встрял отец. — Ты, верно, совсем рехнулся, если бросил ее.

— Брайан, не вмешивайся, ты-то здесь при чем? — налетела на него мать.

— Я просто сказал, что она прекрасная девушка.

— Но ты же не знаешь обстоятельств…

— Мы получили от нее очень милую открытку на Рождество, — вмешалась бабушка.

— Открытку? — удивился Джеймс.

— Открытку. Чуткая девушка. Я сказала что-то не то?

— Да нет, все нормально.

С тех пор как они расстались, Ингрид не написала Джеймсу ни строчки.

— Знаешь, Джеймс, — голос матери потеплел, — бывает, иногда тебе кажется, что все уже кончено, но на самом деле никогда не бывает поздно…

— Мам, мне действительно не хочется это обсуждать.

— Да-да, конечно, — смутилась мать.

— Наверное, я пойду. Устал с дороги.

Она поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи, сынок.

Бабушка крепко обняла Джеймса и прошептала:

— Сладких снов тебе, детка.

Отец, не отрывая глаз от экрана, пробормотал:

— До завтра, сын.

— Мы предложим несколько советов тем, кто хочет оживить и украсить свой внутренний дворик, — добавил телевизор.

~~~

Джеймса мучила бессонница. Матрас был жестким и узким, подушка слишком тонкой. Радиатор время от времени издавал странный лязг. Как и во времена его детства, свет в коридоре не тушили, и сквозь квадратное окошко над дверью он падал на потолок и дальнюю стену. Слишком уставший, чтобы думать, Джеймс бесцельно пялился в залитый светом угол. Наконец угол стал расплываться, и Джеймс закрыл глаза.

Часы шли, но сон не приходил. Он снова открыл глаза и прищурился. Угол казался черным, а поверхность стены отливала молочной белизной. Однако чем пристальнее Джеймс всматривался, тем сильнее было впечатление, что черный и белый смешиваются в один цвет. Спустя некоторое время Джеймс понял, что угол живет собственной жизнью. Когда Джеймс вдыхал, угол увеличивался в размерах, когда выдыхал — съеживался. Иногда угол казался крошечным, как далекая звезда, иногда заполнял всю комнату и, словно злобный дух, нависал над Джеймсом, грозя раздавить. Джеймс попытался привстать, но не мог сдвинуться с места. Теперь он знал, что угол пульсирует, медленно увеличивается в размерах и скоро заполнит собой комнату — и тогда Джеймс просто задохнется под одеялом. «Мамочка», — попытался он промямлить, но голос не слушался. Джеймса затопил ужас.

Ему снова было пять лет, и его душил приступ астмы.

Джеймсу было тридцать, и его мучила бессонница.

Раздраженный, он встал и оделся, решив проветриться. Внизу Джеймс натянул пальто, отыскал запасной ключ и вышел на улицу. Дождь прекратился, но тротуары еще не высохли. Снег, обещавший валить всю ночь, не сдержал обещания. Джеймс бездумно брел по улице.

Вскоре он понял, что узнаёт местность. Джеймс стоял в центре футбольной площадки. Впереди в темноте маячило здание начальной школы. Здесь, в возрасте от четырех до десяти, он проводил все свободное время. Пока Джеймс пересекал грязную площадку, в голове кружились образы из далекого прошлого: вот мальчишки бегут по футбольному полю; для оставленного после уроков юного футболиста время ползет как черепаха; черные, зеленые и белые куртки с мехом, которые он в то время носил; учитель мистер Мюррей, которого все боялись и у которого противно пахло изо рта; страхолюдина Лидия Найт, которая согласилась за двадцать пенсов показать ему кое-что в уголке за занавеской. Так значит, его память восстанавливается! Он больше не никто. Когда-то эта местность была частью его жизни, и вот, при взгляде на нее, он смог воссоздать события прошлого, он их вспомнил!

Но каким же крохотным стало все с тех пор! Неужели это приземистое здание и есть вместилище его детских надежд и страхов? Наверное, дело в том, что я вырос, подумал Джеймс. А ведь когда-то сидел на таком же пластиковом стульчике и восхищенно озирал из окна казавшееся громадным зеленое пространство. Неужели это действительно был я? Неужели я когда-то был ребенком?

Джеймс подошел к окну и заглянул в классную комнату: школьные парты белеют в темноте, на стене висит доска, с потолка свисает Санта-Клаус из рулона туалетной бумаги и мишуры. Внезапно Джеймса пронзило острое чувство вины. Что-то не так с этим святочным интерьером и темнотой, которая словно смеется над его невинностью. Что-то не так с этим взрослым, который бродит впотьмах и вынюхивает детские секреты. Когда-то Джеймс был здесь своим, теперь он — незваный гость, заплутавший в поисках выхода. В столовой стулья перевернуты и аккуратно составлены на столах. В спортзале к стене прислонены обручи. Наконец Джеймс обнаружил тропинку, которая вывела его к шоссе. Он оглянулся, и сердце зашлось от странной боли.

Джеймс поднимался по дороге к вершине холма. На часах — три ночи, мирный пригород спал. Должно быть, здесь живут тысячи, думал Джеймс, и только я один бодрствую. Интересно, это они видят меня во сне или я их? Голова кружилась от усталости. Он читал названия улиц: Денбери-роуд, Оукфилд-клоуз, Чэпел-лейн, и перед мысленным взором вставали картины: в одном из этих домов он раздевает девочку постарше по имени Шэрон; в пабе, что в конце того переулка, его выворачивает наизнанку прямо на чьи-то ботинки; в рощице вон за тем садом он с приятелями строит шалаш.

Уставившись под ноги, Джеймс шел не разбирая дороги, пока не обнаружил, что забрел в незнакомую местность. Он огляделся: темные окна домов; дорога, поросшая травой обочина, чуть дальше молодые деревца; круги оранжевого света, а вдали чей-то силуэт под фонарем. Вокруг стояла тишина, но внезапно в голове зазвучала музыка — надоевший, бесконечно повторяющийся куплет, словно заело пластинку. С каждым шагом улица менялась: дома росли вверх и ветшали на глазах; дорога расширялась, по одну сторону тротуара выстраивались припаркованные машины; палисадники перед домами съеживались в размерах и уступали место железным калиткам. Рядом с ним стояла девушка. Она прислонилась к нему, и Джеймс обнял девушку за плечи. На ней было длинное тяжелое пальто с шелковой подкладкой. Пахло от девушки странно знакомыми сладковатыми духами. Они медленно шли рядом, словно никуда не спешили или оттягивали расставание. Ее голова склонилась на его плечо, Джеймс ощутил ее волосы на лице и вдруг вспомнил имя — и вот оно уже готово сорваться с уст, губы разжались, кончик языка коснулся бугорка на нёбе… Прямо перед ними в свете фонаря возник силуэт полисмена. Мгновение он рассматривал парочку, затем вежливо поздоровался. В ответ Джеймс кивнул. Девушка что-то пробормотала, и Джеймс ощутил на шее теплое дыхание.

И тут случилось что-то несуразное, что-то невыносимое — в тот миг, когда Джеймс ощущал себя на вершине блаженства, все изменилось. Он больше не шел рядом с девушкой по тротуару, а словно смотрел на гуляющую парочку откуда-то сверху. Воздух потеплел, запахло жимолостью, и вся благодать этого вечера сменилась страхом, гневом и раздражением. Он снова произнес про себя имя девушки, затем все вокруг потемнело, и Джеймс уже не знал, где находится.

Он растерянно огляделся. Дорога полого поднималась вверх. Вдохнул. Воздух пах бетоном, отсыревшим деревом и кошачьей мочой. И тут до него дошло: это же не Лаф-стрит, да и вообще не Г., а пригород, где он вырос! Джеймс покорно вздохнул и поплелся вперед. Все равно это происходит не на самом деле, очередная галлюцинация из прошлого, обреченно думал он. Джеймса не отпускало предыдущее наваждение: благодать и гнев; одно воспоминание с двумя лицами; успевшая стать навязчивой мелодия…

Хотелось прогнать наваждение, поэтому Джеймс решил сосредоточиться на настоящем. Тропинка. Весь пригород пронизан сетью таких вот тропок — узких, извилистых, затененных. Ту, по которой брел Джеймс, с обеих сторон окружали высокие изгороди, а над самой тропинкой нависали ветки. Казалось, она никогда не кончится. Лодыжки ныли, и Джеймсу пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Во внезапно наступившей тишине Джеймсу почудились шаги. Он обернулся — никого, сплошная темень, затем прислушался — ни звука, только кровь шумит в ушах. Еще одна галлюцинация, подумал Джеймс и медленно побрел вперед.

В одном из окон горел свет, и Джеймс подошел ближе. Задернутые занавески светились изнутри, как бывает, когда смотришь на солнце сквозь полуприкрытые веки. Внезапно Джеймс осознал, что стоит у дома Джейн Липскомб, прямо под окном ее спальни. В мозгу Джеймса десятилетие сжалось в один краткий миг: он видел в окне большеглазую шестилетнюю Джейн, которая вечно таскалась за ним по пятам, и Джейн шестнадцатилетнюю — вот она сидит на соседней парте в короткой синей юбке, испуская феромоны, мешающие Джеймсу сосредоточиться на контрольной по математике.

Шагая по тропинке, Джеймс вспоминал старых приятелей. Джейн Липскомб, Филипп Бейтс, Клэр Бадд… Знакомые лица одно за другим всплывали из прошлого. Джеймс пытался представить, что они делают прямо сейчас. Видят ли те же звезды, облака и луну, когда поднимают глаза? Возможно, кто-то из них на другом конце света, где сейчас солнце и день. Как странно, ведь они существуют каждую минуту, а не только тогда, когда он вспоминает о них. Существуют каждый миг, прямо сейчас. Что-то делают, думают о чем-то, проживают свои жизни, совершенно в нем не нуждаясь. Интересно, вспоминают ли они о Джеймсе хоть иногда? Чувствуют ли при этом нечто большее, чем внезапную боль где-то в районе сердца или желудка? Джеймс подумал, что неплохо бы написать или позвонить старым друзьям, убедиться, что иногда они тоже вспоминают его, что мысль о нем изредка проносится, подобно падающей звезде, по небосклону их вселенной.

Это моя жизнь, подумал Джеймс, оглядываясь вокруг. Из этого места я вошел в лабиринт. Я — отсюда.

Ты забыл, что все эти события живы только в твоей памяти, напомнил холодный внутренний голос. Сегодня никто в этом пригороде о тебе даже не вспоминает. Пригород существует только в настоящем, а люди, некогда населявшие его, теперь живут в других местах, строят карьеры, женятся, а их связь с этим местом столь же хрупка и ненадежна, как и твоя. Ты здесь чужой.

Свернув с тропинки, Джеймс миновал лесок и вышел на залитую огнями широкую улицу. На мгновение от полноты чувств перехватило дыхание. Перед ним лежала Коммершиал-драйв, улица его детства! Джеймс свернул направо и заспешил вдоль домов, таких знакомых, но почти неузнаваемых в свете фонарей. Сердце билось все сильнее. Номер тридцать шесть, тридцать восемь, сорок, теперь совсем скоро. Наконец Джеймс добрался до номера сорок шесть и притормозил. Место, где жили его родители. Место, где прошло его детство. Дом.

Однако, разглядывая фасад, Джеймс не на шутку разозлился. В его памяти жил совсем другой дом! В реальности дом изменился. Не так, как исподволь с годами меняется лицо человека, нет, дом подвергся радикальной переделке. Стены покрывал слой гальки, деревянные рамы заменили на двойные пластиковые, заново перекрыли крышу, перекрасили дверь. А перед дверью стоял он, словно незваный гость.

На глаза наворачивались слезы ярости. Джеймс толкнул калитку, она подалась. Некогда мощеную дорожку забетонировали. Джеймс направился к заднему дворику. Из-за туч вышла луна, и он мог разглядеть местность в деталях. Поначалу Джеймсу показалось, что он ошибся калиткой, но постепенно в изменившемся облике сада начали проглядывать знакомые черты. Магнолия и ветви соседской плакучей ивы все так же подпирали изгородь, но сарай и навес для автомобиля исчезли; пропал каток, розовый куст в центре альпийской горки, огородик и забор. Все эти приметы, представлявшиеся такими вечными и незыблемыми, просто перестали существовать. Джеймс стоял на покатой бетонной террасе и чувствовал, как его захлестывает печаль. Его детство ушло навсегда.

С губ сорвался звук: полустон-полуплач. Джеймс огляделся — неужели этот звук издал он сам? Ему почудилось, что рядом с альпийской горкой мелькнул смутный силуэт — кто-то качнул ветви молодых яблонь. Наверное, кошка, решил Джеймс, и тут луна снова зашла за тучи. Послышался шорох, хруст, топот. Внезапно Джеймс испугался. Неужели кто-то преследует его? В памяти всплыло полузабытое лицо Малькольма Трюви. Джеймс развернулся и на ощупь выбрался на залитую светом фонарей мостовую.

~~~

Джеймс зажег сигару и откинулся на диван. На часах два ночи. Перед мысленным взором возникла картинка: он курит сигару на балконе амстердамской квартиры, просунув ногу в гипсе между прутьями и выдыхая дым в небо. Воспоминание было живым и ярким, но каким-то нереальным. Прошлое лето превратилось для Джеймса в другую планету. Он пытался вспомнить жару, яркие цвета, едкие запахи, но посреди зимы это требовало невероятных усилий. Я не могу доказать, что все это действительно со мной было, подумал он. Канал и бар. Вид из окна амстердамской квартиры. Тело Ингрид. А еще гипс. Что ж, по крайней мере, гипс ему не приснился — в холодные сырые ночи кость в месте перелома ныла, убеждая в реальности травмы.

Дым застилал глаза, поэтому Джеймс потушил сигару и поднял глаза. Со стен и потолка на шнурках свисали рождественские открытки. В этом году Джеймс не отправил и не получил ни одной. Мать пугало, что сын растерял все связи. Мам, неужели ты думаешь, что всем им есть до тебя дело, пожимал плечами Джеймс. Тебе и самой вряд ли так уж интересны эти люди.

Он поднялся с дивана и перевернул несколько открыток: «Наилучшие пожелания от Джеффа и Сандры», «С Новым годом! С любовью, Мириам, Кит и Джонсы». Кто эти люди? Как связаны с его родителями? Джеймс продолжал переворачивать открытки, пока не наткнулся на ту, которая заставила его иронически скривиться: «Поздравляю с Рождеством и желаю всего наилучшего в новом году! Ингрид».

Джеймс рассматривал знакомый почерк: круглые буковки, жирные точки над «i». Сердце забилось сильнее. Детский рисунок — зеленая елочка на белом фоне. Внутри пожелание: «Vrolijk kerstfeest en een gelukkig nieuwjaar». Джеймс закрыл глаза и постарался представить лицо Ингрид. Он помнил, как она выглядит, безошибочно узнал бы ее в любой толпе, но сейчас знакомые черты расплывались и рябили. Несколько секунд Джеймс даже не был уверен в том, какого цвета у Ингрид глаза, затем вспомнил. Синие. При желании он мог воссоздать в памяти каждый сантиметр тела Ингрид от пяток до макушки, но зачем? Она ушла из его жизни, превратившись в неловкое молчание за обеденным столом и имя на рождественской открытке, присланной не ему. Наверняка для нее я тоже перестал существовать, вздохнул про себя Джеймс.

Чтобы отвлечься от мыслей об Ингрид, Джеймс принялся разглядывать книжные полки. Верхнюю занимали детективы матери. Лет в двадцать пять Джеймс читал только их. Всякий раз в начале книги его захватывала тайна, а в конце ждало неизбежное разочарование. Детективные истории нужно читать с конца, решил Джеймс, чтобы в финале вас ждал загадочный и запутанный мир, так похожий на ваш, но иной; лабиринт, в котором каждое слово зашифровано и может стать начальным звеном в цепочке бесконечного множества смыслов, скрытых ключей и вероятностей.

На следующей полке стояли книги, купленные или одолженные в разное время самим Джеймсом: Кафка, Мелвилл, Камю, Бекетт и Шекспир. Сказать по правде, Джеймс осилил не все. Многие книги он так и не смог дочитать, раздраженный или утомленный нерешительностью главного героя, отсутствием смысла, очевидным безумием автора или растянутостью повествования. С точки зрения Джеймса, все герои этих книг заслуживали того, что с ними случилось. Разве не очевидно, что землемеру К. следовало оставить попытки добраться до замка, Ахаву прекратить преследовать белого кита, а судьям оправдать Мерсо? Разве не странно, что Владимир и Эстрагон не додумались оставить Годо записку и отправиться в паб, а Гамлет не понял, что сначала ему следует разобраться с собственными комплексами?

На нижних полках стояли философские труды, принадлежавшие отцу. Мистер Пэдью читал философию в университете, но это не мешало ему придерживаться мнения (проверенного годами учебы и преподавания), что его предмет — пустая трата времени. Сын мистера Пэдью философов не читал.

Из любопытства Джеймс стянул с полки том «Философского словаря» и принялся проглядывать статьи в алфавитном порядке. Он быстро обнаружил, что каждая статья содержит несколько перекрестных ссылок, и совсем скоро окончательно потерялся в лабиринте ассоциаций. Джеймс был поражен. Со слов отца он привык считать философию скучной и бесполезной наукой, а выходило, что отец ошибался! И пусть некоторые статьи были написаны словно на иностранном языке, чтение словаря оказалось занятием не менее увлекательным, чем чтение детективов. Джеймс снова шел по следу, хоть и не слишком понимал, куда он ведет. Философия напоминала запутанную детективную историю, развязка которой необязательно окажется скучной или вульгарной. Бесконечные ссылки превращали словарь в один громадный роман, развязкой которого (если таковая вообще существовала) была не банальная поимка убийцы, а поиски смысла жизни.

Спустя полчаса, на биографии Сократа, занимавшей две страницы, глаза Джеймса начали слипаться, но тут взгляд зацепился за название следующей статьи: «Солипсизм». Джеймс никогда не думал, что солипсизм — философский термин. Он привык считать это слово ругательством. По словам отца, солипсизм был болезнью современного общества, но Джеймсу почудилось, что он нашел то, что искал. Объяснение тому, почему он чувствовал то, что чувствовал; почему мир казался ему таким, каким казался.

Джеймс выяснил, что само слово происходило от латинских solus — «один» и ipse — «сам». Истоки этой философии уходили к Декартовой гипотезе, высказанной философом в «Рассуждении о методе» о том, что всякому, желающему заниматься только поисками истины, следует «отбросить как абсолютно ложное все, в чем можно сколько-нибудь усомниться, и найти в своем сознании то, что по праву могло бы быть названо совершенно несомненным». Декарт использует этот метод для доказательства такого на первый взгляд очевидного утверждения, как «Я сижу у камина», ибо не может быть полной уверенности в том, что мне это не снится. Философ приходит к выводу, что все во Вселенной (как и сама Вселенная) может оказаться иллюзией, за исключением его самого. «Cogito ergo sum» — «Я мыслю, следовательно, я существую». В дальнейшем философ пытается с помощью своего метода доказать существование Бога.

Солипсизм основан на идее Декарта о том, что не существует неопровержимых доказательств существования чего бы то ни было за пределами разума. Следовательно, существую только я. Джеймс попытался представить себе, что бы это могло означать в практическом смысле. Значит, все, что меня окружает — дом, родители, соседи, пабы, школы, небо, земля, солнце, звезды и вся Вселенная, — лишь проекции моего разума? Неужели это возможно?

Джеймс уже готов был закрыть несуществующую книгу и отправиться в свою несуществующую постель, но заметил внизу страницы сноску: «См. также: Декарт Рене; философия сознания; субъективный идеализм; эгоцентризм; Томас Риал».

Последнее имя показалось ему странно знакомым. Где же он видел его раньше? Полусонный Джеймс чистил зубы в ванной, и внезапно до него дошло. «Ассоциация Томаса Риала»! В этой ассоциации работал доктор Ланарк!

В гостиной он включил компьютер, вошел в Интернет и ввел в строку поиска имя: томас риал. Ничего. Джеймс вздохнул и сверился с «Философским словарем». Все верно, пишется именно так. Джеймс воспользовался другой поисковой системой. Снова ничего.

Он спустился вниз и налил стакан воды, вернулся наверх, натянул пижаму и уже собрался выключить компьютер, когда заметил в самом низу списка сайтов, где встречались слова «томас» или «риал», еще одну ссылку. «Жизнь и труды Томаса Риала (1900–197?)». Ниже шло название сайта: encyclopaedia-labyrinthus.com. Джеймс мог поклясться, что раньше этой строки не было, впрочем, какая разница? Отбросив сомнения, он нажал на ссылку.

На экране возник список имен. В центре, между «Рейсдаль, Якоб ван (голландский живописец)» и «Лейси, Райан (английский актер)», Джеймс прочел: «Риал, Томас (чешский философ)». Он снова кликнул мышкой, и на экране появился текст:

Жизнь и труды Томаса Риала (1900–197?)

Томас Грегор Риал, известный драматург, порнограф, поэт, романист, пьяница и бабник, герой и отшельник, но прежде всего философ, отрицавший существование памяти, родился в Г., неподалеку от Праги, на Рождество 1900 года.

Он был единственным ребенком в семье. Отец Томаса Грегор преподавал философию, а мать Патришка много лет была его верной помощницей и секретарем. Об отношениях Томаса с родителями известно мало, но знаменитый иронический пассаж из опубликованного посмертно незавершенного романа «Лабиринт»,: #c_1 который Риал (если верить его дневникам) задумывал как автобиографический, свидетельствует, что детство философа было безоблачным и счастливым.

Окончив немецкую гимназию в Праге (ту самую, в которой за поколение до него учился Кафка), восемнадцатилетний Риал отправился в Берлин изучать философию. Эти четыре года, проведенные в университете, очень важны в биографии философа — в Берлине он впервые узнал цену любви, алкоголю, философии, славе и чувству вины. Впоследствии эти понятия стали определяющими в его жизни.

Именно в Берлине Риал встретил Кирстию Элберг, которая тоже изучала философию и была на два года старше Томаса. Об их отношениях известно мало, сохранились только три письма, но, вероятно, их связь была короткой и прервалась по инициативе Элберг, мучимой чувством вины.: #c_2 Они остались близкими друзьями, однако, если судить по тому, как Риал описывает в «Лабиринте» чувства М. к своей подруге Карине, Томас никогда не переставал любить Кирстию, и на протяжении двух-трех лет их отношения то прерывались, то снова возобновлялись, пока в 1923 году не наступил окончательный разрыв. Мы не знаем, было ли известно Риалу о судьбе его первой возлюбленной,: #c_3 но ее имя упоминается в его дневниках, письмах и стихах до последней строчки, написанной им в августе 1970 года.

Следует заметить, что непостоянство Риала в любовных отношениях во многом объясняется его пьянством. Дневники этого времени — разрозненные, изобилующие пропусками — содержат множество эпизодов, связанных с потерей памяти, вызванной отравлением спиртными напитками. Более дюжины раз встречается запись о том, как Риал просыпается в неизвестном месте и не может вспомнить, почему там оказался. Из отдельных намеков в дневнике можно догадаться, что Томас злоупотреблял абсентом, чем отчасти объясняется частота и продолжительность провалов в памяти,: #c_4 а также постепенное ухудшение зрения, приведшее в конце жизни почти к полной слепоте. Некоторые недоброжелатели Риала утверждают, что эти эпизоды и побудили философа высказать весьма спорную мысль о том, что «все утратили память, а то, что мы рассказываем друг другу о себе каждый день, — не более чем вранье».: #c_5 Они не готовы признать, что описываемое состояние присуще каждому человеку, считая его всего лишь воплем о помощи серьезно больного индивидуума. С тем же успехом критики Риала могли бы адресовать свои упреки к таким великим писателям, как По или Кафка.

В любом случае нам ничего не известно о последних трех годах учебы Риала в университете. Дневников, относящихся к этому времени, не сохранилось, а то, что написано Томасом позднее, резко отличается от того, что писалось им до. Прежде всего следует упомянуть о преследующем Риала чувстве вины и раскаянии, чего за ним прежде не замечалось. Что послужило источником его душевных терзаний, нам неизвестно, хотя на сей счет существует множество предположений: от вполне невинных — некоторые исследователи утверждают, что Томас стал свидетелем убийства своего товарища по университету Идризайи Дайслера,: #c_6 — до прямых обвинений философа в его убийстве.

Впрочем, в тот период нам неизвестно о скандалах или иных нарушениях приличий, связанных с именем Риала. Достоверно одно: некоторое время Томас носился с идеей отправиться в путешествие или заняться писательством, но в конце концов избрал более стабильную карьеру художественного обозревателя берлинской «Цайт». Он занимал этот пост в течение пяти лет, пока в 1927 году его не уволили за пьянство.

О следующих трех годах жизни Риала известно мало. Он путешествовал по Европе и Штатам, пока не осел в Англии. Томас арендовал маленький коттедж в Девоне, где жил плодами своего труда: сам выращивал овощи, разводил овец и кур, держал корову, а деньги, полученные в наследство,: #c_7 тратил банальнейшим образом, раз в неделю позволяя себе пинту пива в деревенском пабе. Чтобы добраться до паба, Риал переплывал реку на деревянной лодчонке. Так он прожил пять лет, о которых писал матери: «Это была тяжкая жизнь, но очень правильная. Ничто не заставляет тебя ощущать течение жизни острее, чем необходимость обеспечивать себе пропитание». Английская погода не добавляла жизнерадостности в жизнь философа, но в том же письме Риал пишет: «Для писательства дождь хорош, чего нельзя сказать о жизни».: #c_8 Действительно, период жизни в Девоне оказался необычайно продуктивным с литературной точки зрения, учитывая, что каждый день Риалу приходилось трудиться на ферме семь-восемь часов, и если верить его дневникам, то к вечеру он так выматывался, что проваливался в сон задолго до полуночи.

В это время Риалом написан и опубликован первый сборник стихотворений «Небо как отражение Земли» (1930), первая философская работа «О невозможности вспомнить» (1931) и четырехсотстраничная «медитация» «Одиночество» (1934). Книга разделена на две части одинакового размера и структуры (формула, впоследствии использованная Риалом в двух позднейших, самых значительных работах: #c_9): первая часть «Почему мне так одиноко?» и вторая «О пользе одиночества». В первой части Риал высказывает солипсическую теорию о том, что за пределами разума не существует ничего.: Девять захватывающих глав, в которых автор страстно, порой прибегая к довольно абсурдным аргументам, пытается доказать свою теорию. Кульминацией первой части становится афоризм, который часто (и порою неверно) цитируют: «Таким образом, если Бог существует, это может означать только одно: Он — это я». Во второй части Риал красноречиво доказывает, что одиночество — «необходимая прелюдия к настоящему общению, ибо верные слова, слова, передающие суть нашей личности, запрятаны слишком глубоко. Только путем медитации, пережив одержимость, отчаяние, одиночество, тьму, безумие и утраты, можем мы обнаружить их, вытащить наружу и выпустить в мир».

Доктор Ланарк разгорячился, лицо покраснело, улыбка исчезла. Сейчас он раздраженно мерил шагами кабинет. Джеймсу показалось, что Ланарк словно репетирует речь перед ученой аудиторией.

— Я родился не в тот век. Еще сто лет назад ученые были вольны следовать своим инстинктам, желаниям и предчувствиям. Тогда они были частными сыщиками вроде Шерлока Холмса, сейчас превратились в тупых копов. Вам интересно, в чем заключается моя работа? Хотите узнать, что я делал, когда вы вошли? Только запру дверь, чтобы нам никто не мешал. Я отрубал цыплятам головы, вот чем я занимался! Взгляните, вот корзина. Каждый день я беру десяток-другой новорожденных цыплят и кладу в клетку бусину — вкусную, невкусную, иногда сухую, иногда влажную. Бог мой, если бы вы знали, до чего мне все это опостылело, Джеймс! Даже слушать об этом невыносимо скучно. Я вижу это по вашему лицу. Да вы не спите ли, Джеймс? Не смущайтесь, я вас не виню. Даже мне все это кажется утомительным, а ведь это моя работа! Значит, я даю им бусину и записываю их реакцию: станут клевать или нет? Затем отрезаю цыплятам головы, удаляю мозг, разрезаю и замораживаю. Годы исследований, весь мой природный дар — и вот награда! Вы спросите, чего же мы добиваемся, верно, Джеймс? Возможно, лет через пять нам удастся продвинуться хотя бы на дюйм в наших исследованиях мозга. Цыплячьего мозга! Плевать я хотел на цыплячьи мозги! Человеческая память — вот что меня волнует! Разве цыплята способны помнить? Разве им бывает грустно? Неужели вы думаете, что, закрывая свои крошечные глупые глазки, они переносятся в прошлое, в райские времена, когда шлепали за мамашей по грязному двору фермы? Разве способны они осознать красоту и печаль утраченного прошлого? Думаете, способны? Черта с два, Джеймс! Они всего лишь тупоголовые птицы! Кроме того… а вы и вправду засыпаете на ходу, Джеймс. Веки дрожат. Не смущайтесь, это естественно после того, что вы пережили. Прилягте на кушетку. Не слишком жестко? Устраивайтесь поудобнее. Одежда? Не волнуйтесь. Я сам ее разыщу, прямо сейчас и отправлюсь. Да-да, запястья и лодыжки тоже. Никакие меры предосторожности не будут лишними. Так вот, как я уже говорил, беда в том, что в наш век совершенно невозможны эксперименты на людях, за исключением, пожалуй, парочки просвещенных диктатур. Я не шучу! Слишком долго я ждал кого-нибудь вроде вас, Джеймс. Наконец-таки я могу пойти по следам Уильяма Бичер-Сковилля. Хотите сказать, никогда о таком не слыхали? Этот человек стал легендой. Он ставил эксперименты на живых людях, Джеймс. Не так уж давно. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем, можете в это поверить? В год, когда я родился, доктор сделал операцию двадцатисемилетнему эпилептику по имени Генри. Он просверлил две дырки в черепе над бровями больного, да, кстати, я упоминал, что все это время Генри был в сознании? В мозге нет нервов, Джеймс, всего и нужно-то вколоть немного лидокаина — вот так, вуаля — в кожу черепа, и вы ничего не почувствуете. Итак… Доктор просверлил в черепе Генри две дырки, при помощи лопаточки вскрыл черепную коробку и узрел человеческий мозг во всей его хрупкой красоте. Джеймс, это незабываемое зрелище, уж вы мне поверьте! Жаль, что вы не сможете увидеть эту красоту собственными глазами. Однако доктор питал особый интерес к некоей определенной части мозга. Ему уже случалось удалять гиппокамп у эпилептиков, и после операции они забывали о припадках. Удивительно, не правда ли? Однако раньше все его пациенты были психотическими эпилептиками, посему трудно с уверенностью утверждать, что его смелые операции не имели побочных эффектов. Доктор заручился согласием Генри и его родителей, так что никакого обмана. Прошу вас, Джеймс, постарайтесь не спать, все это для вашей же пользы… так вот он вставил в мозг Генри тонкую серебряную соломинку и при помощи специального устройства высосал его гиппокамп… ну и не только гиппокамп — в те времена нейрохирурги были не слишком аккуратны. Впрочем, это не важно. Вы понимаете, что случилось, Джеймс? Эпилепсия Генри прошла, и во многом он остался тем же молодым человеком, каким был до операции. За исключением одного: он все забыл. Нет, Генри помнил детство и годы до операции, но два года перед ней совершенно выпали из памяти. Кроме того, после операции он утратил способность помнить то, что происходило с ним потом. Генри до сих пор жив, сейчас он уже старик — должен сказать, знаменитый старик, по крайней мере в научных кругах. Мы называем его ГМ. Видите ли, мы, ученые, любим инициалы. Для Генри Трумэн — до сих пор президент. Мать Генри умерла в шестидесятых, но до сих пор, когда он слышит о ее смерти, Генри плачет, как в первый раз, а его скорбь все так же свежа и глубока. Можете себе представить подобное, Джеймс? Мало того, Генри знает о своем состоянии. Он говорит, это все равно что каждый раз просыпаться новым человеком. Ах, Джеймс, вы не представляете, как я рад, что вы позволили мне исследовать тайны вашего мозга! Сейчас выпью немного воды, и приступим. Вот так-то лучше. Не бойтесь дрели, Джеймс! Она только выглядит такой огромной и грозной, на самом деле вы ничего не почувствуете…

Внезапно доктор Ланарк замолчал, застыл, словно парализованный. Рот полуоткрыт, дрель замерла в руках. Рядом с ним появился… второй доктор Ланарк. Джеймс моргнул — ничего не изменилось, перед ним была копия безумного доктора.

Они стояли рядом: один неподвижный, другой живой. Второй доктор Ланарк во всем походил на первого, но говорил и двигался иначе.

— Прошу простить меня, мистер Пэдью. Вам пришлось поволноваться, но поверьте, ситуация оставалась под контролем. Я наблюдал за ним все время. Наверное, я должен был вмешаться раньше, но эти последние минуты, когда он начал молоть вздор, позволили мне многое понять.

Джеймса развязали, и он сел на кушетке. Его все еще мутило, перед глазами плыло, но конечности уже обрели чувствительность. Приглядевшись, он заметил электроды, прикрепленные к голове первого доктора Ланарка, а за ним — компьютер и принтер. Принтер выплевывал листы бумаги, покрытые диаграммами. Второй доктор Ланарк внимательно рассматривал их.

— Невероятно, — бормотал он. — Беспрецедентно! Компьютерщикам придется с этим повозиться. Прошу вас, идемте со мной, мистер Пэдью. Сегодня вечером вам и вправду досталось.

Джеймс кивнул.

— Вас можно понять, — продолжал доктор. — После такого не грех и выпить. Как насчет бокала коньяка?

Джеймс последовал за ним из лаборатории, где кудахтали перепуганные цыплята, в тихую уютную комнатку с большим камином и двумя кожаными креслами.

— Прошу в мой кабинет, — с гордостью сказал доктор. — Располагайтесь, мистер Пэдью.

— Э… а как насчет моей одежды?

— Не волнуйтесь. Я уже послал за ней охранника. А пока давайте поболтаем, не возражаете?

Джеймс кивнул, принимая от доктора большой бокал арманьяка. Он подозрительно принюхался, но коньяк пах превосходно. Доктор уселся в кресло напротив Джеймса и медленно потянул янтарную жидкость.

— Вот это другое дело! Сигару?

Джеймс покачал головой.

— Не возражаете, если я…

Джеймс снова покачал головой.

— Я потрясен тем, что вы рассказали моему коллеге, мистер Пэдью! Нет-нет, не бойтесь, я не собираюсь вас усыплять, вскрывать вам череп и высасывать мозг. Нейрохирурги иногда бывают такими бесчувственными! Я же, напротив, опираюсь в своих исследованиях на психологию и философию. Чтобы заниматься изучением мозга, мало остроты ума и образования. Ученому нужны сочувствие, воображение, человечность — качества, которые, как вы имели возможность убедиться, присущи далеко не всем моим коллегам.

Считается, что ученые бескорыстны и лишены амбиций, но на деле они не меньше прочих одолеваемы искушениями морального свойства. Словно крысы в лабиринте, они яростно мечутся в поисках новых путей и выходов, никогда не останавливаясь, но иногда спрашивая себя: есть ли смысл в этих метаниях? Однако им даже не приходит в голову, что, возможно, и за ними наблюдают некие высшие силы — случай, Бог, судьба, называйте как хотите. Меж тем величайшее проявление человеческой мудрости запечатлено в «Упанишадах», читали? «Кто из нас знает его, тот знает его, и он не знает, что не знает». Что за дивная простота, какое величие! Вот она, антитеза современной науке! Впрочем, наверняка я утомил вас своими измышлениями, мистер Пэдью. Рассуждения на эту тему — мой конек. Еще коньяку?

Джеймс протянул пустой стакан и, когда доктор наполнил его, сделал еще глоток и одобрительно вздохнул. Кожаное кресло оказалось на удивление удобным, огонь в камине согревал и завораживал. Честно говоря, несмотря на страстность изложения, первую половину речи доктора Джеймс пропустил мимо ушей, но следующие слова Ланарка заставили его выйти из ступора.

— Давайте обратимся к вашему случаю, мистер Пэдью. Скажите, вы действительно ничего не помните о тех трех годах? Совсем ничего?

— Ну, не совсем…

Ланарк откинулся на спинку кресла, довольный собой.

— Неужели? Впрочем, я так и думал.

— Я знаю, где был в то время, помню некоторые места, некоторые переживания…

— Простите, что перебиваю, мистер Пэдью, но что означает «где был в то время»?

— Здесь.

— Здесь?

— В этом городе.

— Вот как! Стало быть, вы вернулись к источнику своей амнезии, словно Пруст в поисках утраченного времени…

— Да, так и есть, — быстро ответил Джеймс, опасаясь, что Ланарк снова пустится в долгие туманные рассуждения.

— И вам удалось что-нибудь вспомнить?

Джеймс размышлял, рассказать ли доктору о кратких видениях, время от времени посещавших его: о темноволосой девушке, которую он так живо представил себе, когда надкусил яблоко; о поезде, образ которого так потряс его в кабинете доктора Льюис. Эти видения казались ему самому такими странными, такими смутными, и Джеймс не решился сообщить о них Ланарку.

— Нет.

Ланарк понимающе кивнул.

— Мистер Пэдью, у вас когда-нибудь были галлюцинации?

— Галлюцинации?

— Они принимают разные формы, но люди, потерявшие память, чаще всего видят странные, незнакомые лица, переживают необъяснимые чувства, могут внезапно отключиться, видят повторяющиеся сны, испытывают ощущение дежа-вю. Словно тело вспоминает то, что забыл мозг. Вам приходилось переживать нечто подобное?

— Не уверен, — осторожно протянул Джеймс.

— Вы можете вспомнить события, которые по прошествии времени кажутся нереальными? Они отчетливы и ярки, как обычные воспоминания, но когда вы начинаете анализировать их, то понимаете, что подобного просто не могло случиться, а значит, эти события — не более чем создания вашего воображения.

Вспомнив библиотекаря, который наследовал память Филиппа Ларкина, и паб, забитый астрологами, Джеймс помрачнел. Сердце забилось учащенно.

— Наверное, — устало вздохнул он. — И что все это значит?

Несколько секунд Ланарк пристально вглядывался Джеймсу в лицо.

— Необъяснимые образы и эмоции — классический признак ретроградной амнезии. Пьер Жане, Жозеф Брейер и Фрейд употребляют для его описания разные термины. Мы можем называть их «протечками» из прошлого.

Джеймс снова подумал о кровавой отметке на яблочной мякоти и темноволосой девушке; о поезде, отъезд которого разрывал ему душу. Вспомнил, как сладко ныло сердце, когда он кормил уток в городском пруду, и внезапное воодушевление, наполнившее грудь, когда он шел по Лаф-стрит, а под ногами хрустела палая листва. Последним пришло самое нечеткое, самое смутное воспоминание: он сидит на траве на заднем дворе, в небе облака, тишина, тени на траве и внезапно накатившая волна тошнотворного ужаса… Джеймс вздрогнул и оглянулся: уютный кабинет, мерцающий огонь в камине, задумчивое лицо доктора — все вокруг успокаивало и возвращало в настоящее. Выходит, эти воспоминания — «протечки» и несколько мгновений он жил в прошлом?

Доктор продолжил:

— Что до воображаемых событий… видите ли, это моя собственная теория. Я изучал эти тревожащие фантазии, в которых сны соединяются с реальностью. Им были подвержены многие мои пациенты, да и мне самому пару раз довелось испытать нечто подобное. Обычно такие явления связывают с воздействием веществ, вызывающих опьянение, но не только. Их могут спровоцировать некоторые виды травм, стрессы и сильное утомление. По правде сказать, чем больше я изучаю эту проблему, тем больше понимаю, что в этих фантазиях нет ничего болезненного.

— Хотите сказать, это нормально?

— До некоторой степени. Видите ли, зачастую люди не понимают, что такое на самом деле их воспоминания. Аналогия с памятью компьютера представляется мне крайне неудачной. Человеческая память — не микрочип, а целый океан. Большинство нейрохирургов, молекулярных биологов и психологов сходятся на том, что воспоминания — материя чрезвычайно хрупкая, постоянно меняющаяся и легко поддающаяся внешним воздействиям. Как говорил Томас Риал, на восемь десятых память — это то, что мы забыли, и на две десятые — то, что придумали. Вы слыхали о термине «диссоциация», мистер Пэдью?

Джеймс покачал головой.

— Представьте себе подземную реку, которая течет параллельно реке, протекающей по земле. Именно в этой подземной реке обитают те жуткие чудовища, которым нет места на поверхности. И сколько бы вы ни выуживали чудовищ из наземной реки, вам никогда не достичь успеха.

— Значит, чтобы извлечь чудовищ на поверхность, нужно закинуть удочку в подземную реку?

— Браво, мистер Пэдью! Весьма проницательный и тонкий вопрос!

— Спасибо, — покраснев, пробормотал Джеймс.

— А ответ будет таков: удите глубже!

— Не понимаю.

Ланарк тонко улыбнулся, словно только что подцепил на крючок большую рыбину.

— Используйте гипноз. Вы позволите?..

Перед глазами Джеймса закачались часы на серебряной цепочке, затем часы остановились, но кружиться начала комната.

— Закройте глаза, — раздался голос, и во тьме, затопившей Джеймса, голос торжественно продолжил: — Итак, вы возвращаетесь в прошлое, мистер Пэдью…

Джеймс открыл глаза. Напротив, за письменным столом, сидел доктор Ланарк и что-то писал. Сквозь высокое окно на серые стены лился мягкий свет. Пахло человеческим потом, а доктор Ланарк выглядел моложе и худее.

— Постойте, — начал Джеймс, — вы же мой…

— Джеймс!

Окружавшую тьму прорезал вопль. Поначалу Джеймс решил, что это мать будит его в школу.

— Мамочка, еще чуть-чуть… — пробормотал он.

— Джеймс!

Нет, у его матери голос тоньше, да и в комнате слишком тепло — в его спальне по утрам гораздо холоднее.

— Джеймс!

Он открыл глаза, и на сей раз он сидел в уютном кресле в кабинете доктора Ланарка. Джеймсу казалось, что прошла целая вечность, но в камине все так же потрескивал огонь, в пепельнице дымилась недокуренная сигара, а пустые бокалы стояли на низком столике. Изменился только сам Ланарк. На этот раз он превратился в женщину.

Джеймс моргнул. Перед ним сидела доктор Льюис. Выражение лица и голос женщины не изменились с тех пор, как он был у нее на приеме, но теперь она откинулась на спинку кресла, скрестив ноги. Она носила черные чулки. Над столом Джеймс видел кружевную отделку и краешек резинки, узкую полоску белоснежной кожи и темный треугольник волос. Джеймс опустил глаза — его больничные брюки вздыбились. Доктор Льюис что-то говорила, но Джеймс почти не слушал. Что-то о клонах доктора Ланарка, меняющихся в зависимости от выбранного курса экспериментальных медикаментов. Джеймс услышал свой голос: «как доктор Джекилл и мистер Хайд». Доктор Льюис улыбнулась. Она красила губы ярко-алой помадой.

О том, что случилось после, у Джеймса остались смутные и фрагментарные воспоминания. Алые губы доктора Льюис обхватывают его пенис; он бредет за ней по гулким пустым коридорам; он замерз, зол и беспомощен. Одевается в туалете — около писсуара стоит мужчина, поразительно похожий на доктора Ланарка, — наконец находит выход и выбегает в парк. Он лежит на земле, ослепший и беспомощный; какой-то мужчина в черном пальто поднимает его. Джеймс дремлет на заднем сиденье, а мужчина поддерживает его за плечи. А вот уже он сам обнимает худенькую темноволосую девушку в такси. Поезд медленно отползает от станции.

~~~

Джеймс старался выбросить из головы события этого вечера. Физически он не пострадал, поэтому сделать это оказалось гораздо проще, чем некогда забыть Грэма Оливера, оставившего по себе память в виде болезненного синяка. Джеймс без конца твердил себе, что случившееся с ним — всего лишь дурной сон. Доктор Льюис оставила на его мобильном несколько сообщений, но Джеймс не ответил, и сообщения прекратились.

Последовавшие затем тусклые недели умственная активность Джеймса представляла собой почти идеально ровную линию, как те поверхности, которые он штукатурил и красил. Он аккуратно, словно электрические провода в стену, прятал воспоминания с глаз долой. Джеймс прекрасно помнил, что под этой ровной поверхностью что-то скрывается, но не испытывал ни малейшего желания залезть внутрь и выяснить, что именно.

Вместо этого он с головой ушел в работу. Работа была словно океан, а каждый день — то набегающей, то вновь отступающей волной. Иногда Джеймс сравнивал себя с мореходом, вцепившимся в обломок доски, а вокруг только бесконечная водная гладь да уходящий вдаль горизонт. Его обломком стал дневник, и как матрос ориентируется по солнцу и звездам, так и Джеймс искал опоры в названиях дней. Его компасом стала рутина.

В понедельник утром он отвозил счета в «Аренду Харрисона». Во вторник и пятницу делал набег на супермаркет. В четверг и воскресенье гулял, а если погода портилась, валялся в постели. По субботам Джеймс плавал в бассейне, в воскресенье вечером ужинал, пил пиво и смотрел футбол в «Белом медведе». Вечера четверга, пятницы и субботы проводил в «Зеленом человечке». Эти события и были его вешками, его зарубками. Остальная жизнь делилась на черное и белое: белым он красил стены, черной была опускавшаяся ночью тьма.

Бессознательно Джеймс избегал старых троп, только по необходимости забредая в кампус с его молодым и влюбленным населением. Сидеть в саду стало холодно. В «Белом медведе» Джеймс чаще всего устраивался у стойки. Сам дом и улица, на которой Джеймс жил, уже не вызывали в памяти болезненных ощущений — старые воспоминания успели смениться новыми. Проходя мимо фонтана к «Зеленому человечку» и вдыхая аромат хмеля, глядя на подростка, проезжающего мимо на велосипеде, Джеймс вспоминал похожие события десятидневной давности, не собираясь заглядывать на десятилетие назад. Уверен, самому Джеймсу эта мысль в голову не приходила, но я-то знаю: как его трудами постепенно обновлялся дом, так и город в восприятии Джеймса становился другим. Настоящее побеждало прошлое: события десятилетней давности стирались под напором новых.

Иногда, чаще по вечерам, в коридоре звонил телефон. Джеймс успел привыкнуть к меланхоличному странноватому звуку, приглушенному деревянным ящиком. Что-то подсказывало ему, что звонивший не слишком рассчитывает на ответ, поэтому чувство вины больше не мучило Джеймса. Даже не будь аппарат заключен в ящик, он не стал бы снимать трубку — что сказать звонившему, он не знал, к тому же сомневался, что звук собственного голоса в трубке покажется ему приятным.

Тем не менее Джеймс продолжал цепляться за деревянный обломок — свой дневник. Писать было не о чем, но он все равно писал. Фразы выходили избитые и банальные, но остановиться он не мог, черный блокнот успел стать частью его жизни. Дни становились короче — короче становились и заметки в дневнике. Иногда Джеймс не писал в дневник несколько дней подряд.

От скуки и любопытства он взял в университетской библиотеке «Избранное» Филиппа Ларкина. Привлеченный названием, Джеймс прочел стихотворение «Забудь»:

        Дневник окончен мой,
        И память — наповал,
        Пусть новая страница

        Затопит белизной
        То, что с себя счищал,
        Не в силах пробудиться.

        Тех шрамов боль унять,
        Зарыть в могилу их
        И, оглянувшись снова,

        Лишь тени различать,
        Как отзвук войн чужих
        Из детства золотого.

        А чистые листы?
        Коль будет мне дано,
        Оставлю наблюденью —

        Лишь птицы и цветы
        Пускай глядят в окно
        В небесном повтореньи.(7 - Перевод А. Круглова.)

Джеймс воспринял стихотворение как знак. Он прочел его во второй раз и перед тем, как прочесть в третий, принял решение забросить дневник. Отпустить обломок доски.

В результате Джеймс полностью утратил ориентацию. Он чувствовал себя подростком, перебравшим вина. Головокружение, свобода, бунтарство — и одновременно тревога, утрата контроля над событиями. Свободное падение сквозь время, сползание вниз, не оставляя следов, пусть едва различимых, но хоть каких-то следов.

Дни без дневника оставили мало воспоминаний в памяти Джеймса. Он помнил только стены, пол и потолки, постепенно меняющие цвет, — в кино такие кадры обычно сопровождает легкая жизнеутверждающая музыка.

Приглушим музыку и перемотаем пленку вперед. Холодный темный вечер. Джеймс закончил укладывать в ванной плитку, вымыл руки и отступил назад, одобрительно разглядывая свои труды. Поверхности сияли головокружительной белизной, отражая свет ламп дневного света. Джеймс вытер руки белоснежным полотенцем и направился в гостиную, такую же белую и совершенную. Белый диван, белые кресла, белый столик — все, как хотелось клиенту. Белый потолок отражался в белом полу, стены отражались друг в друге. Джеймс открыл белую дверь и вышел на белую кухню. Плитки, которые он положил на прошлой неделе, встретили его безупречным белым сиянием. Белый тостер, белая микроволновка и белая хлебница стояли на белом столе. Джеймс открыл белую дверцу холодильника и уставился на ровный строй продуктов: сливочный сыр, молоко, яйца, натуральный йогурт, шампиньоны и белый шоколад. Он отломил несколько квадратиков шоколада и жадно засунул их в рот, закрыл дверцу и вышел в коридор.

Наконец-то он одолел первый этаж. Джеймс стоял посреди коридора и ждал, что его затопят облегчение и гордость, но не чувствовал ничего. Ему не с кем было поделиться своей радостью, некому было поздравить его с завершением работ. Внутри зияла пустота. Джеймс вспомнил о заказчике, Малькольме Трюви. Мог бы позвонить и сказать спасибо или хотя бы черкнул пару строк, хмуро подумал он. Пустые мечты: Малькольм Трюви и думать о нем забыл.

Он был один на всем белом свете. Три месяца жизни Джеймс посвятил обновлению дома, а оказалось, что это не нужно никому, кроме него самого. Он вздохнул и с опаской поднял глаза на темный пролет лестницы, ведущей на второй этаж. Нет, его трудам было далеко до завершения. Половина дома — темная, холодная, затерявшаяся в прошлом — до сих пор ждала ремонта. Предстоял еще долгий путь, но начинать работу сегодня Джеймсу не хотелось. Он отдал этому дому столько сил, в конце концов, он заслужил отдых.

Захотелось вдохнуть свежего воздуха. Джеймс набросил на плечи пальто и вышел на крыльцо. Шел снег. Джеймс всматривался в черноту ночи, в летевшие прямо на него крошечные белые кристаллики, и тут его проняло. Главное, что он жив, а мир прекрасен! Он прожил на этом свете целых тридцать лет, пролетевших как одно мгновение!

Некоторое время Джеймс стоял на пороге, вдыхая и выдыхая студеный воздух и глядя, как пар от дыхания рассеивается во тьме. Неожиданно он услышал музыку — детские голоса выводили старую мелодию рождественского гимна. Музыка рождала внутри знакомое горько-сладкое чувство, но это была не та, успевшая надоесть музыка. На миг звуки вернули его в детство, в пригород, в котором он вырос. Джеймс подумал о родителях, бабушке и с ужасом уставился на часы. Он точно знал, что сегодня четверг, но какое число? Двадцать четвертое. Сочельник. Джеймс вернулся в дом, засунул вещи в рюкзак и уже через час ехал на юг.

В своем черном — в отличие от Джеймсова белого — фургончике я следовал за ним на безопасном расстоянии.

Печальному настрою способствовала погода. Тогда тоже было холодно, но сияло солнце, а листья только начинали желтеть. Сейчас над головой нависли свинцовые тучи, а деревья облетели, усеяв тротуар бурой листвой. К тому же Джеймса не слишком воодушевлял объект наблюдения. Возможно, доктор Ланарк и отъявленный негодяй, разоблачить которого — дело чести детектива, но Малькольм Трюви (тогда просто неизвестный в черном пальто) интересовал Джеймса куда сильнее.

Он поймал себя на мысли, что снова примеряет личность Малькольма Трюви. Где сейчас этот человек? С тех пор как они стояли рядом у витрины секс-шопа, вглядываясь в лица друг друга, Джеймс ни разу его не видел. Джеймс слышал о нем, думал о нем, вскрыл два адресованных ему письма, а Харрисон уверял, что клиент доволен тем, как продвигается ремонт, но это все. Хвастать особо нечем. Что произошло? Малькольм Трюви стал осторожнее или утратил ко мне интерес, гадал Джеймс. Последнее куда вероятнее. А это значит, что существует единственный способ снова привлечь его внимание — вывести Малькольма Трюви на чистую воду.

Джеймс всматривался в улицу за лобовым стеклом. Светало. Он знал эту местность как свои пять пальцев, как линии на руке, а возможно, даже лучше. Джеймс поднес ладонь к лицу — сухожилия, вены, волоски и суставы. Впадинки между пальцами, выпирающие мышцы. Джеймс сомневался, что смог бы восстановить этот ландшафт по памяти.

А вот ландшафт Лаф-стрит он вызубрил наизусть. Наверное, картинка, обрамленная рамой лобового стекла, которая возникала перед его мысленным взором — от этого газона до того дерева, — была неполной, но она стала ему роднее, чем изнанка собственной ладони.

Почему так случилось? Неужели только потому, что он провел здесь столько времени, когда выслеживал Малькольма Трюви? Нет, все не так просто. Джеймс давным-давно узнал эту улицу, полюбил ее, стал ее частью и позволил ей занять место в собственном сердце. На этой улице с ним что-то случилось — то, что погребено в памяти, но вот уже долгие годы пробивается на поверхность во сне и наяву. Внезапно в голове зазвучала мелодия: «Сердце мое снова стучит…» и картинка, которая всегда ее сопровождала: длинный ряд домов (вид сверху), парочка, бредущая по тротуару. Ее голова покоится на его плече, под фонарным столбом замер полицейский. Нежность и эфемерность этой минуты… Неожиданно Джеймс понял, что улица из его воспоминаний и есть Лаф-стрит!

В тот миг, когда он осознал это, размытые очертания картинки начали обретать четкость, как и улица за лобовым стеклом, светлеющая с каждой минутой. И как только воспоминания и реальность слились и стали единым целым, в голове Джеймса зазвучали давно забытые строки:

        Сердце мое
        Снова стучит,
        В доме двадцать один
        По Лав-стрит…

Джеймс замер. Неужели Лав-стрит из песни и есть Лаф-стрит? Неужели песня посвящена этой улице? Кто ее автор? Чей голос звучит сейчас у Джеймса в голове? Миссис Квигли обмолвилась, что хозяин дома — художник или писатель. А что, если певец? Малькольм Трюви?

На краткий миг Джеймсу почудилось, что он парит над лабиринтом и видит замысел его создателя целиком. Стены нашептывали слова, на их поверхности проступали очертания знакомых лиц. Внезапно навалилась усталость, картинка затуманилась, словно след от дыхания на стекле, и Джеймс снова стоял в центре лабиринта, а кругом — одни тупики и запутанные коридоры. И в ту же минуту он забыл, что связывало улицу, песню и его самого.

За окнами дома номер девятнадцать зажегся свет. Джеймс поднес бинокль к глазам. Бежевые шторы светились изнутри, за ними угадывался чей-то смутный силуэт. Джеймс посмотрел на часы: 6.36. Он записал время в блокнот и продолжил наблюдение.

В 6.45 дверь отворилась, выпустив наружу невысокого бледного мужчину с портфелем в руке. Как обычно, он щурился, словно чувствительные глаза раздражал даже слабый утренний свет. Досчитав до двадцати, Джеймс выпрыгнул из кабины. Предполагаемый доктор Ланарк был в сером пальто с шарфом. Для своих коротеньких ножек двигался он на удивление стремительно. Доктор пересек Грин-авеню и свернул на Ньюленд-роуд. Когда Ланарк проходил мимо дома номер четырнадцать, Джеймс поморщился, вспомнив Грэма Оливера и его кулак, но улица была пустынна, окна затемнены. Доктор остановился на автобусной остановке на Пул-драйв. Джеймс укрылся в дверном проеме. Подошел шестьдесят третий номер — доктор Ланарк вскочил внутрь, Джеймс последовал за ним.

Вскоре Ланарк вышел из автобуса и зашагал к зарослям, которые Джеймс принял за парк. В это серое утро местность выглядела унылой и заброшенной. Джеймс медлил на автобусной остановке, пытаясь понять, куда их занесло. Похоже, на северные окраины. Знак гласил: «Лета-парк». Название показалось знакомым. Когда фигурка Ланарка стала размером с ладонь, Джеймс начал преследование. В этом безлюдном ровном пространстве он не боялся потерять доктора из виду.

Джеймс резво миновал газон. Впереди маячило большое белое здание. Доктор направлялся прямиком к нему. Никаких вывесок и всего одна дверь, похожая на пожарный выход. Наверное, они обошли здание с тылу. Джеймсу оставалось пройти метров двадцать, когда Ланарк скользнул внутрь, но повторить трюк Джеймсу не удалось. Дверь оказалась заперта. Он раздраженно заколотил в зарешеченное окно, затем навалился плечом, но проклятая дверь не поддавалась. И тут Джеймс заметил в стене кнопку звонка и нажал.

— Ваш пропуск, — произнес механический голос.

— К доктору Ланарку, — сказал Джеймс.

Молчание.

— Предъявите пропуск.

Поняв, что здесь не прорваться, Джеймс решил обойти дом по периметру.

Вблизи здание оказалось больше, чем выглядело издали, и к тому времени, как Джеймс набрел на приемную, он успел потерять надежду пообщаться с неуловимым доктором. Стеклянные двери бесшумно отворились, и Джеймс очутился в просторном холле. Он направился к женщине, сидевшей за столом, намереваясь выяснить, как отсюда выбраться, но та его опередила.

— Ваше имя, — произнесла женщина бесстрастно.

— Э-э…

— Не расслышала, простите.

— Да я не…

— Ваше имя.

— Джеймс Пэдью, но я…

— Вам назначено на десять. Проходите, мистер Пэдью. Доктор Льюис ждет вас.

Доктор Льюис. При упоминании этого имени в голове у Джеймса просветлело. Ах да, я же здесь по делу, вспомнил он. Джеймс порылся в кармане и с облегчением нащупал письмо, которое дал ему доктор Нортон.

— Присаживайтесь, — пригласила доктор Льюис.

Рубленый австралийский акцент, очки, седеющие волосы стянуты в узел, лицо узкое, брови насуплены. Вряд ли эта носит черное кружевное белье, про себя усмехнулся Джеймс. Он протянул женщине письмо и, пока она читала, огляделся. Обычная приемная: компьютер, настольная лампа, в рамке фотография мужа и детей, на стенах — плакаты с изображениями мозга и человеческих внутренностей. По интерьеру кабинета невозможно было догадаться о врачебной специальности доктора Льюис.

Когда женщина закончила читать, Джеймс невинным тоном поинтересовался:

— И что там с моей аллергией?

— Аллергией?

Доктор Льюис казалась удивленной.

— А на что у вас аллергия, Джеймс?

— Понятия не имею. Думал, вы мне скажете.

Женщина с любопытством смотрела на него.

— Таблетки, что вы дали доктору Нортону, от аллергии, верно?

Джеймс кивнул.

— Помните фамилию врача, который выписал их вам?

Джеймс покачал головой.

— Понятно. Назовите дату вашего рождения, Джеймс.

— Двадцать второе июля семьдесят третьего года.

Доктор Льюис записала.

— Как звали ваших родителей?

— Джордж и Пенелопа.

— Хорошо. Вы можете вспомнить, где были в день гибели принцессы Дианы?

Вопрос показался Джеймсу странноватым, но он прекрасно помнил тот день, к тому же ему не хотелось ударить в грязь лицом перед доктором Льюис.

— Я готовил на кухне завтрак. На часах было около восьми. По радио рассказывали о жизни принцессы Дианы. Меня это сразу насторожило. Затем начался выпуск новостей и передали, что она погибла. Новость потрясла меня. Я так часто видел Диану по телевизору и читал о ней в газетах, что считал принцессу почти членом семьи. Несколько раз она даже снилась мне.

— Замечательно. Вы помните, что ели вчера вечером?

— Вчера? Разумеется. Чили кон карне с рисом, а запивал австралийским шардонне.

— Превосходно. Сейчас я буду произносить слова, а вы постарайтесь сформулировать, с чем они для вас связаны. Называйте первое, что придет в голову, не задумываясь. Ясно?

Джеймс кивнул.

— Дождь.

— Я смотрю в окно спальни, а капли стекают по стеклу серебристыми червячками. Мне кажется, в детстве всегда шел дождь и я чувствовал себя отвратительно, впрочем, наверное, как любой ребенок, выросший в этой стране.

Доктор Льюис что-то записала в блокнот.

— Боль.

— Этим летом я сломал лодыжку. Бежал вверх по ступеням и подвернул ногу. Болело чертовски. Пришлось в самую жару проходить два месяца в гипсе.

— Пятно.

Пару мгновений Джеймс панически размышлял над ответом.

— Как-то раз мама купила мне белую рубашку. Я ходил в ней в школу, гулять в рубашке во дворе мне запрещали, но однажды я уговорил маму. Мы с приятелями повздорили, одному из них в драке разбили нос, рубашка запачкалась кровью. Мне было тогда лет семь или восемь. Мама очень расстроилась, а я еще долго мучился чувством вины.

По правде сказать, чувство вины мучило Джеймса сейчас. Историю про драку он придумал на ходу, потому что не собирался ни с кем делиться своими истинными воспоминаниями. Ему совершенно не хотелось откровенничать о пятнах от семени или менструальной крови с этой строгой докторшей, которую он видел первый раз в жизни. Наверняка теперь лечение окажется бесполезным, размышлял Джеймс. Он тревожно вглядывался в лицо женщины, но внешне та не проявляла никаких признаков недоверия. Не поднимая глаз от блокнота, доктор Льюис продолжила:

— Поезд.

Внезапно Джеймс утратил связь с реальностью: он больше не сидел в приемной врача, а стоял на платформе оживленной железнодорожной станции. Никогда в жизни он не чувствовал такой мучительной душевной боли. Поезд медленно отползал от станции, из окна махала чья-то рука. Когда поезд уменьшился в размерах, внутри у Джеймса что-то оборвалось. Словно между поездом и его сердцем лопнула туго натянутая струна.

Джеймс опустил глаза, и когда снова поднял их, вокруг был тот же успокаивающий интерьер приемной. Он не знал, что сказать. Было ли это воспоминание частью его прошлого? Джеймс не знал. Он словно на миг заглянул в чужую память. Почему тогда переживание было таким ярким, таким резким и настоящим?

— Поезд, — без всякого выражения повторила доктор Льюис.

— Э… не знаю. — Голос Джеймса дрожал. — Я вскакиваю на подножку, куда-то еду, наверное на море в каникулы…

Джеймс поднял глаза на доктора Льюис. Она оставила блокнот и смотрела прямо на него. В глазах женщины Джеймс прочел сочувствие и жалость.

— Что-то не так? Неприятное воспоминание?

— Нет, — замотал головой Джеймс.

Внезапно глаза наполнились слезами. Джеймс рассердился на себя — он не должен распускать сопли перед этой докторшей!

— Нет! — крикнул он.

Доктор Льюис поднялась из-за стола и направилась к нему. В комнате заметно потемнело.

— Успокойся, Джеймс, все будет хорошо. Это же я, Кэти. Помнишь меня? — вкрадчиво промолвила женщина.

Джеймс боролся со слезами, доктор Льюис подходила все ближе, а комната постепенно утрачивала краски и очертания.

— Держись, Джеймс. Скоро станет легче.

Внезапно Джеймс ощутил в руке резкую боль.

~~~

Он открыл глаза и уставился в потолок. Поначалу Джеймс не мог понять, где находится, но постепенно осознал, что лежит на каталке в белом больничном коридоре. Наверное, доктор Льюис оставила его здесь, чтобы он пришел в себя. Джеймс сел и огляделся. Голова кружилась, как у пьяного. На одинаковом расстоянии от него виднелись двойные двери с круглыми окнами. За окнами в обе стороны тянулись такие же пустые коридоры. Джеймс сидел в сердце этого громадного здания и не представлял, как выбраться наружу.

Он спрыгнул с каталки и направился к дверям — заперто. Джеймс покричал — никто не отозвался. Он взглянул на часы и впервые осознал, что на нем белый больничный балахон, надетый прямо на голое тело. Это открытие заставило Джеймса вздрогнуть. Что они с ним сделали?

Дверь с другой стороны коридора подалась сразу. Джеймс миновал множество таких дверей. Плитки холодили босые ступни, от пола дуло. Он чувствовал, как его пенис и мошонка съеживаются от холода. Наконец Джеймс добрался до лифта и нажал на кнопку. Двери отворились. Кнопки с надписью «вестибюль» или «регистратура» внутри не было, поэтому Джеймс нажал самую нижнюю и стал ждать. Ему показалось, что спуск продолжался долго. На вид в здании было не больше пяти этажей, а вот кнопок на стене — не меньше десятка.

Лифт остановился, и Джеймс вышел. Перед ним лежал еще один белый коридор, но вдали слышались голоса. Джеймс пошел на них и вскоре оказался перед полуприкрытой дверью. Изнутри доносились низкий гул, кудахтанье, смех и тихое бормотание. Джеймс осторожно постучался. Молчание. Он просунул голову внутрь и увидел доктора Ланарка. Доктор смотрел прямо на него, а в руке у него трепыхался пушистый желтый комок. Джеймс испугался, что Ланарк узнает его, но на лице доктора ничего не отразилось.

— Кто вы? — спросил Ланарк.

— Простите… Я потерялся, ищу выход.

— Выход? — Ланарк задумался. — Вы пациент?

— Да, я был на приеме у доктора Льюис, но внезапно очутился на каталке, и никого вокруг. И еще я не знаю, куда делась моя одежда.

На лице доктора отразились необычные чувства. Джеймс не мог точно сказать, что это было: возбуждение, жадность, коварство, ревность. Мгновение спустя лицо доктора приобрело прежнее невозмутимое выражение. Кротко, словно разговаривая с ребенком, он спросил у Джеймса:

— Вы утратили память?

— Частично, — честно, не раздумывая ответил Джеймс.

— Да что вы говорите! И сколько же лет вы забыли?

— Около трех.

— Трех? Как интересно!

Ланарк поднялся с кресла и засунул цыпленка в стеклянную клетку.

— Прошу вас, заходите. Выпьете что-нибудь? Поверьте, чашка чая — лучшее лекарство от любых волнений!

Любезность доктора приятно удивила Джеймса.

— Э… спасибо, с удовольствием.

— Молоко? Сахар?

— Молоко. Без сахара. Благодарю вас.

— Молоко, без сахара, — повторил Ланарк и скрылся за дверью.

Джеймс осмотрелся. Чистенькая и опрятная лаборатория без окон, залитая светом длинных потолочных ламп дневного света. Стеклянные емкости с живыми цыплятами и емкости с куриными яйцами. На столе блокнот с галочками и крестиками на открытой странице, большие ножницы и маленькая морозильная камера. Рядом со столом стояла корзина, заполненная чем-то желтым и красным — Джеймс не успел разглядеть чем, потому что в эту минуту Ланарк появился в дверном проеме с чашкой в руке.

— А вот и я, — криво улыбнулся доктор.

Странная у него улыбка, подумал Джеймс. Улыбка человека, не привыкшего улыбаться.

— Садитесь, прошу вас, — предложил Ланарк. Джеймс оглянулся в поисках кресла для гостей, но его не оказалось. — Прошу в мое, — сказал Ланарк, а сам примостился на краешке стола.

— Не хочется затруднять вас… — начал Джеймс.

— Что вы, что вы. Вот чай. Заварил, как вы просили. Вижу, вам досталось и сейчас немного не по себе.

— Ну… по правде сказать, не очень-то приятно очутиться в одиночестве посреди пустого незнакомого коридора.

— Конечно, конечно, как я вас понимаю. Прошу вас, пейте. Сразу полегчает.

— Спасибо. — Джеймс сделал глоток. Вкус напитка показался ему странноватым, но он промолчал, не хотелось обижать гостеприимного доктора.

— Вы знаете, где может находиться моя одежда?

— Одежда? Не волнуйтесь, мы найдем ее. Сейчас позову кого-нибудь, чтобы вашу одежду разыскали. Ах, простите, какой же я грубиян! Забыл представиться. Доктор Ланарк.

Джеймс чуть было не ответил, что это ему прекрасно известно, но сдержался.

— А ваше имя?

— Джеймс Пэдью.

— А теперь, Джеймс, расскажите мне о потерянных трех годах. Все это так занимательно! Видите ли, я нейробиолог. Память — моя профессия. Особенно я интересуюсь амнезией. Весьма перспективное поле для исследований. — Доктор возбужденно потер руки. — Когда вы впервые осознали, что утратили часть памяти?

Джеймс напрягся. Его охватило беспокойство.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Я понял, что утратил память, несколько месяцев назад, и это открытие потрясло меня. В то же время я отчетливо понимал, что и раньше об этом знал, а потом просто… забыл.

— Вы не возражаете, если я запишу наш разговор, Джеймс? Это удивительно! Прошу вас, продолжайте. Значит, вы забыли, что вы забыли?

— Звучит глупо, но по-другому не скажешь.

— А как вообще у вас с памятью, Джеймс? Вы многое забываете?

— Не знаю… наверное.

— А что именно вы забываете? Назначенные встречи? Места, куда положили какую-то вещь?

— Не совсем. Все словно… словно ускользает от меня. Как будто растворяется. Я пытался записывать, но…

— И что же?

— Ну, о тех трех годах… Я вел дневник, но сейчас не могу до него добраться. Дневник заперт. И я не знаю, где ключ.

— Джеймс, это феноменально! Скажите, у вас были серьезные черепно-мозговые травмы?

— Нет.

— Аварии? Переломы?

— Прошлым летом я сломал лодыжку, но…

— Заболевания мозга? Опухоли? Эпилепсия?

— Нет.

— Джеймс, большинство врачей ни за что не поверят вам! Понимаете, среди людей нашей профессии принято считать ретроградную амнезию мифом.

— Ретроградную?

— Я говорю о неспособности вспомнить то, что произошло до события, которое стало причиной амнезии. Есть еще антероградная амнезия — когда человек не помнит событий сегодняшнего дня. Антероградная более распространена, но, поскольку ее последствия не столь драматичны, она редко становится основой сюжета романов и фильмов. Ретроградная амнезия встречается гораздо реже, однако она у всех на слуху! Именно поэтому многие ученые не верят людям, которые утверждают, будто бы подвержены этому заболеванию.

— Зачем мне придумывать?

На сердце легла ужасная тяжесть. Неужели обвинения, выдвинутые против Анжелины, справедливы? Из дома доносились женский смех и непристойная музычка. Улица провоняла мочой и блевотиной. Похоже, я угодил в логово греха — в лучшем случае, таверну, в худшем… нет, невозможно! Я запрещал себе думать об этом.

Я прослонялся вокруг дома минут двадцать (хотя мне показалось, гораздо дольше), изнывая от страшных предчувствий. У этого порога мои полномочия заканчивались. Я разрывался между всегдашней привычкой следовать правилам и страхом, что внутри этого дома с моей любимой творятся страшные вещи. В конце концов чувства одержали верх над разумом. Я три раза стукнул в черную дверь. Отворила женщина с лампой в руке, и с ее молчаливого согласия я проследовал по коридору в залитую огнями приемную. Дверь за мной затворилась.

Комнату наполнял запах дешевых сладких духов, аромат которых преследует случайного прохожего в злачных районах Лондона. Я медлил на пороге, размышляя, что делать дальше, и не сразу осознал, что нахожусь в комнате не один. Двое мужчин занимали кресла в углах: один был молод, другой постарше, но оба источали злобу и порок. Молодой потягивал джин и встретил мой взгляд с вялым равнодушием, пожилой не изволил поднять глаза от страниц журнала. На пороге появилась высокая женщина с невыразительным лицом — та самая, что отворила дверь, — и так же молча взяла у меня пальто и шляпу, указав на пустое кресло. Старая набивка прогнулась под тяжестью тела. Меня словно поглотило беззубое плюшевое чудовище. Женщина предложила выпивку. Я согласился, надеясь, что алкоголь успокоит меня. Она поднесла мне стакан тепловатого джина и кивнула молодому посетителю, который встал и последовал за ней.

Время шло. Иногда сверху доносились стоны, бормотание и взрывы хохота. Как ни был я наивен, но о природе этих звуков догадался. Сердце упало. Я пил джин и пытался собраться с мыслями. Напрасная трата времени — я был слишком взвинчен. Я расслабил узел галстука, снял пиджак и пригладил волосы. В комнате было прохладно, огонь в камине еле тлел, но меня словно обжигал жар преисподней. Оставшийся посетитель рыгнул, и я учуял кислую вонь пива и маринованного лука. Тут, к моему облегчению, его позвали из-за занавески, и я остался один.

Мне стыдно вспоминать, как долго я просидел в одиночестве, покорный и молчаливый. Я понимал, что должен вскочить, отдернуть занавеску и броситься на поиски мисс Вьерж, сметая с пути всех, кто рискнет броситься мне наперерез, но тепло, сумрак и кисло-сладкая вонь этой комнаты словно парализовали меня. Признаюсь также, что мной овладели странные постыдные мысли. Когда женщина вернулась, чтобы позвать меня, я был больше похож на зомби, чем на живого человека. Поднявшись из кресла, на негнущихся ногах я последовал за ней.

Я миновал мрачный и темный коридор. Какой-то громила протянул ко мне руку. Не в силах вымолвить ни слова, я отдал ему кошелек. Он отсчитал деньги, вернул кошелек и отступил в сторону. Высокая женщина повела меня дальше по коридору, затем наверх, по едва различимым в темноте ступенькам. На вершине первого пролета она свернула в другой коридор. Из дверей лился свет и доносилась беспокойная однообразная музыка. Женщина остановилась и постучала. Хриплый голос шлюхи пригласил меня войти. И тут я обрел наконец дар речи. Не помню, что я промямлил моей провожатой, но, кажется, мне удалось объяснить, что хочу провести время с женщиной, которая вошла в этот дом за четверть часа до меня. К моему удивлению и ужасу, просьба не вызвала никаких возражений. Она просто кивнула и протянула руку. Я снова отдал свой кошелек, и, отсчитав деньги, она без слов вернула его мне. Я понимал, что сделка заключена, хотя разум и инстинкт отказывались признавать это. От нетерпения меня замутило. Женщина показала мне еще на один лестничный пролет, ведущий наверх.

Даже в сумраке комнаты, озаренной трепещущим пламенем свечи, я узнал ее сразу, и сердце вдруг забилось где-то в горле. Под черным кружевом нежная кожа светилась, словно алебастр. Тело… видит Бог, мне трудно подобрать нужные слова, чтобы описать его совершенство! Утонченные и в то же время женственные формы. Красота ее была так чиста и в то же время так чувственна, почти непристойна. Казалось невероятным, что это ангельское лицо и сексуальное тело принадлежат одной женщине! Она откинула волосы назад — и они заструились по плечам и закрыли лицо, но я мог видеть сквозь завесу губы, которые помнил так хорошо — только сейчас их покрывал слой ярчайшей алой помады, — и глаза, ее серые бездонные глаза, смотрящие прямо на меня.

Или, быть может, сквозь меня? Мне казалось, она смотрит мне в лицо, сознает присутствие в комнате иной телесной оболочки, но в глазах не отражалось ни узнавания, ни каких-либо иных чувств. Впрочем, кем был я для нее? Незнакомцем, никем. Должен сказать, этот пустой взгляд содержал в себе изрядную долю чувственности. Слегка приоткрытые губы говорили о желании или это лишь мерещилось моим наивным глазам? Мучительно медленно она двинулась ко мне, ступая босыми ступнями по холодному деревянному полу.

Я замер, я не мог пошевелить ни единым мускулом! Я ощущал в себе признаки плотской любви, о которых раньше лишь читал у Сафо, переведенной Катуллом:

        Лишь тебя увижу — уж я не в силах
        Вымолвить слова.
        Но немеет тотчас язык, под кожей
        Быстро легкий жар пробегает, смотрят,
        Ничего не видя, глаза, в ушах же —
        Звон непрерывный.(6 - В. Вересаев. «Эллинские поэты».)

Ибо так все и было! Я почти ослеп и оглох, словно статуя, обуреваемый чувствами, сколь болезненными, столь и экстатическими.

Она приближалась, я же по-прежнему оставался недвижим. Теперь я мог вдыхать ее — не запах дорогих духов, но аромат ее тела, ее самой. Я чувствовал, как мои низменные инстинкты, зверь, над которым я утратил контроль, побуждают меня коснуться ее тела. Она придвинулась еще ближе — я чувствовал ее дыхание на своей шее, ее волосы касались моих губ. Рука ее начала опускаться вниз — туда, где дремал зверь, — и тут я произнес ее имя.

— Мисс Вьерж.

Зачем я это сделал? Право, не ведаю. Я мог бы сказать, что прервать этот дивный колдовской сон меня побудила добродетель, нежелание воспользоваться положением дамы, но это лишь часть правды. Меня остановил страх. Страх того, как отзовутся мои действия в мире, который лежал за пределами этой комнаты. И тот изначальный, примитивный страх перед бездной, куда могли завести желания, перед этой постелью, перед Анжелиной и новым, доселе неведомым мне миром, куда я за ней, увы, не последовал.

До этой минуты я помню все удивительно четко, затем память подводит меня. Как только чудесные чары разрушились, все стало обрывочным и смутным. Внезапный холод. Я чувствую, как пот катится по спине. Анжелина вздрагивает, во взгляде мелькают отвращение и ужас, и она скрывается за ширмой, а мной овладевает стыд, как будто это я заманил ее в это место, как будто это я соблазнял и дурачил ее!

Помню, как трясущимися руками натягиваю пиджак. Слышу стук двери, из коридора тянет холодом. Я снова бросаюсь вслед за Анжелиной по лестницам и темным переходам. Невозмутимое лицо женщины у двери. Улица, пар вырывается изо рта, а я пытаюсь разглядеть в тумане знакомую фигуру. Путаница переулков и панический ужас, растущий в груди. Наконец я обнаруживаю ее. Анжелина лежит на земле — благодарение Богу, она жива! Ее лихорадочный пульс и теплое дыхание на моих пальцах. Я поднимаю Анжелину на руки — удивительно, как такое хрупкое существо может быть таким тяжелым! Приоткрытые алые губы так близко, что меня вновь переполняют стыд, нежность и похоть. Помню единственный легкий поцелуй, который я осмелился похитить, пока она спала у меня на руках, и вот я уже машу кебмену около вокзала Ватерлоо. В кебе я придерживаю ее безвольное тело за плечи. Денег хватает как раз, чтобы расплатиться, и кебмен подозрительно косится, когда я выношу Анжелину из экипажа. К своему облегчению, в кармане ее плаща я обнаруживаю ключи. Потом Анжелина мирно спит в своей постели — одеяло целомудренно подтянуто к самому подбородку, — а я сижу на деревянном стуле с жесткой спинкой около занавешенного окна. В подсвечнике горит свеча, и я лихорадочно покрываю бумагу записями. Увы, я заношу в блокнот не подробное описание событий этой ночи, а пишу о чувствах, которые обуревают меня. Трехстраничный панегирик, которым я когда-нибудь поделюсь с тобой, читатель, хотя ты наверняка прекрасно представляешь себе его содержание.

Я начал писать в десять минут пятого и предавался этому занятию по меньшей мере полчаса, затем уснул. Вряд ли я проспал долго (когда я покинул дом Анжелины, еще не рассвело), но за то короткое время, что я забылся сном у ее постели, переменилось все. Я перестал быть ее спасителем, рыцарем без страха и упрека, и превратился в подозрительного и пугающего субъекта, который по неведомой причине сидит в ногах ее постели. Мой странный вид так напугал Анжелину, что она не вскрикнула, а лишь слабо ойкнула, словно все еще барахталась в глубинах сна, не в силах вынырнуть на поверхность и глотнуть чистого воздуха яви. Поэтому мне удалось уйти, не привлекая внимания слуг и полиции.

От моего пробуждения до того мгновения, когда я оставил дом Анжелины, прошло ничтожно мало времени. Как только наши глаза встретились, я в ту же секунду понял, что она и не подозревает о событиях минувшей ночи и помнит лишь, что вчера вечером заснула в своей постели одна, а проснувшись, обнаружила в спальне неизвестного мужчину.

И вот я бежал из ее комнаты, от ее постепенно набирающего силу крика, по широкой резной лестнице, за дверь, в залитую светом фонарей тьму. Перед тем как свернуть к Кинг-Кросс, я заметил в знакомом дверном проеме огонек сигареты и понял, что раскрыт. Ивэн Доуз увидел меня, узнал, аккуратно занес сей странный факт в свой блокнот — и все, о чем я грезил наяву и во сне, в единый миг перестало быть моим достоянием. И отныне мне до конца дней суждено мучиться сожалениями, что я не сберег это сокровище.

    МТ, лето девяносто третьего

~~~

Джеймс смотрел в окно «Зеленого человечка». Современные фонари заливали улицу мягким оранжевым светом. Деревянные панели на стенах, камин. Джеймсу нравился этот паб. Хотя захаживал он сюда редко, но сегодня вечером ему захотелось посидеть у настоящего очага. Убрать пакетики с чипсами, стереосистему и агрегат с австралийским светлым — и ты в девятнадцатом веке. Джеймс понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать: он завидовал Мартину Твейту и его странствиям сквозь клочья тумана по извилистому лабиринту, его револьверу и пыхтящему трубкой боссу. Как бы он хотел вместо Мартина красться по залитым светом газовых фонарей лондонским переулкам за таинственной дамой! Прошлое — дальняя страна, недостижимая и таинственная…

Джеймса увлекла не только атмосфера повести, но характеры и сюжет. Почему я не могу, как Мартин Твейт, ощущать связь с окружающими людьми, спрашивал он себя. Почему так остро чувствую оторванность от них? Кто они — существа из плоти и крови или мельтешащие на заднем плане неясные силуэты? Почему я, как Мартин Твейт, не терзаюсь проблемой морального выбора, почему мои поступки не влияют на развитие событий? Я готов смириться с любой мистической тайной, с любой трагедией, только не с этим бесцельным и вялым сползанием в никуда! Иногда я забываю, зачем здесь нахожусь, чего ищу. Каждый прошедший день умаляет важность моей миссии. Зачем вообще я живу в этом доме, если ничего не происходит, ничего не меняется и память по-прежнему не желает ко мне возвращаться?

Нет, я заблуждаюсь, успокаивал он себя. В моей жизни происходят перемены. Я стал частным детективом, и мне даже удалось обнаружить некоторые улики. Скажем, недавно я получил по физиономии от одного малоприятного типа, пытался забыться, уйти в себя, бездумно отдирая от стен старые обои, но даже это тупое занятие привело к тому, что мне удалось обнаружить под обоями рукопись!

«Признания убийцы», глава первая. Джеймс всматривался в заголовок и первые фразы повести. Так вот же улика! Он позволил себе увлечься любовной историей, вместо того чтобы сохранять трезвость рассудка. Джеймс заказал еще пинту и снова перечел рукопись, на сей раз делая пометки:

Мартин Твейт — МТ — Малькольм Трюви

Ивэн Доуз — ИД — Иен Дейтон

Анжелина Вьерж — АВ — Анна Вэлери

Герард Огилви — ГО — Грэм Оливер

Доктор Ланарк — ДЛ —???

Лафф-стрит, 21 — Лаф-стрит, 21

МТ, лето девяносто третьего: Мартин Твейт, 1893… или Малькольм Трюви, 1993?

Все сходилось: адреса, подписи, инициалы. Однако Мартин Твейт, чьи инициалы совпадали с инициалами Малькольма Трюви, — наивный и привлекательный герой, а Иен Дейтон — юноша чувствительный и ранимый. Разве может он быть двойником циничного всезнайки Ивэна Доуза? Нет, что-то здесь не так. Вся его тщательно продуманная система доказательств не стоит ломаного гроша! Если Мартин Твейт — не Малькольм Трюви, с какой стати он решил, что Анжелина Вьерж — это Анна Вэлери, а Герард Огилви — Грэм Оливер?

Джеймс разочарованно уставился перед собой. Неужели все мои двухмесячные изыскания впустую и я ни на йоту не приблизился к разгадке, спрашивал он себя. На мгновение ему показалось, что вокруг снова сжимаются высокие стены лабиринта, ведущего к новому тупику. Смех и голоса зазвучали приглушенно, словно издали. Джеймс закрыл глаза и медленно глотнул жидкость из бокала. Горько-сладкий грубоватый вкус пива вернул его на землю. Когда Джеймс открыл глаза, стены пропали и вокруг снова был уютный, красновато-коричневый интерьер. Он с облегчением вздохнул.

Между прочим, подумал Джеймс, это ведь только первая глава. Ивэну Доузу еще предстоит проявить твердость характера, а Мартин Твейт вскоре покажет свое истинное лицо психопата. Интересно, сколько там еще глав и где их запрятали? Возможно, главу вторую следует искать на втором этаже? А как насчет третьей? На чердаке или, быть может, в подвале? Голова закружилась, и на Джеймса снова нахлынуло знакомое чувство — смесь страха и надежды. Впрочем, продолжалось это недолго. Джеймс заказал третью пинту и стал обдумывать план работы на завтра. С утра начну шлифовать половицы во второй спальне, а после обеда отправлюсь в прачечную, решил он. Ах да, на три мне назначено у врача, вспомнил он.

Джеймс досидел до закрытия и, пошатываясь, отправился домой. Ночью ему снилось, что Малькольм Трюви, словно летучая мышь, свисает с потолка над постелью и пристально всматривается в него. Проснувшись поутру, Джеймс не обнаружил на потолке ничего, кроме пятна от сырости. Снаружи раздались шаги и свист. Джеймс набросил халат и открыл входную дверь. На пороге стоял почтальон.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Доброе, — ответил Джеймс.

— Для вас сегодня одно. — Почтальон перебирал конверты.

Джеймс молча наблюдал за движениями его пальцев.

— Да вот же оно! Номер двадцать один.

Джеймс кивнул, не сводя изумленного взгляда с адреса на письме в руках почтальона.

— Спасибо, — машинально проговорил он, и почтальон отдал ему конверт.

Джеймс еще раз поблагодарил и закрыл дверь. Конверт он открыл в коридоре. Родители радостно сообщали, что, по счастью, на Рождество никуда не едут, поэтому ждут его с нетерпением. Сердце выпрыгивало из груди, но виной тому было не письмо от родителей. Джеймса потрясло имя адресата, которое он успел разглядеть на конверте, лежавшем в почтальонской сумке: доктору Ланарку, Лаф-стрит, дом 19.

~~~

Джеймс смотрел в окно кабины на соседский фасад. Обычный двухквартирный дом. Низкая изгородь делит садик пополам. В сумерках цифра семнадцать ярко освещена, девятнадцать в тени. Если бы не письмо, которое Джеймс приметил в почтальонской сумке, да сам хозяин дома, иногда появлявшийся во время Джеймсовых бессонных дежурств, он решил бы, что девятнадцатый номер необитаем. Джеймс закрыл глаза и попытался вспомнить, как выглядит сосед: низенький, сгорбленный, вечно щурящийся, словно солнечный свет, равно как и весь окружающий мир, его раздражал. Он совершенно не походил на детектива из найденного в стене манускрипта. Неужели это действительно тот самый доктор Ланарк?

Джеймс вспомнил о докторе, у которого недавно был на приеме. Как его звали? Ах да, Нортон. Поначалу доктор Нортон показался Джеймсу грубияном. Он не пожелал вернуть тюбик с таблетками. В его тоне Джеймсу послышалась озабоченность.

— Но почему? — удивился Джеймс.

— Потому что они не от аллергии, — отвечал доктор Нортон.

— Тогда от чего?

— Именно это я и хотел бы услышать от вас, Джеймс. Кто дал вам эти таблетки?

Джеймс попытался вспомнить, но не смог — прошлое словно заволокло туманом.

— Не помню, — признался он.

Доктор кивнул, словно ожидал подобного ответа.

— Понятно.

Некоторое время в кабинете было тихо — доктор Нортон что-то писал на листке бумаги, затем сказал:

— Джеймс, я хочу, чтобы вы показались одному специалисту. Доктор Льюис — превосходный врач, она наверняка поможет вам.

Нортон положил листок в конверт, запечатал его, а затем снял трубку и сам записал Джеймса на прием.

Джеймс разглядывал конверт. «Доктору Льюис, больница Лета-парк, третий этаж» — значилось на нем. Джеймс гадал, в какой области специализируется доктор Льюис. Он даже хотел спросить у Нортона, но постеснялся.

Джеймс зевнул. Темнота, вокруг ни души. Он откинулся назад и стал мысленно рисовать портрет доктора Льюис. Темноволосая, под сорок. Вот она снимает очки, чтобы вглядеться в Джеймса попристальнее. Вот под белым халатом мелькает черное кружево…

Джеймс уже решил было вернуться домой и предаться фантазиям в тишине и спокойствии, когда заметил крадущуюся по Лаф-стрит фигуру. Зловещий сгорбленный силуэт мелькал в кругах света от фонарей. Человек свернул к дому номер девятнадцать, когда Джеймс выскочил из кабины.

— Постойте! — крикнул Джеймс.

Мужчина обернулся, но только на миг и снова продолжил путь. Юркий, словно крыса, подумал Джеймс.

Он уже возился с замком, когда Джеймс добежал до поворота и прокричал:

— Доктор Ланарк, постойте, мне нужно с вами поговорить…

Не ответив, мужчина открыл дверь и спустя мгновение захлопнул ее перед самым носом у Джеймса. Джеймс нажал на звонок, ответа не последовало. До этой минуты Джеймс вел свое расследование скорее по зову долга, не слишком надеясь на успех. Он никогда всерьез не верил в то, что обитатель дома номер девятнадцать действительно замешан в его истории. Больше всего на свете Джеймсу сейчас хотелось забыть о неприятном соседе и вернуться домой, чтобы в тишине и спокойствии красить стены в белый цвет. Однако неожиданная реакция соседа не позволяла вычеркнуть его из списка подозреваемых.

Джеймс продолжал жать на звонок. Пожалуйста, открой, скажи, что знать меня не знаешь, что все это — безобидное совпадение. Ответное молчание зловещим облаком сгущалось вокруг и означало, что Джеймсу снова предстояло надеть поднадоевшую шкуру детектива.

Вернувшись домой, Джеймс бросился к коробке с надписью «УЛИКИ». Он мог поклясться, что уже слышал имя доктора Ланарка, но забыл где. Джеймс перебирал содержимое коробки. Копии газетных статей о самоубийстве Иена Дейтона. Конверт с девятью буквами на бумажных квадратиках. Еще один, с пометкой «Срочно», адресованный Малькольму Трюви и до сих пор не распечатанный. «Признания убийцы», первая глава. Джеймс разложил бумаги на полу в спальне и принялся сверлить их взглядом. Головоломка не складывалась, сколько ни смотри.

Вздохнув, Джеймс принялся перечитывать газетные статьи. На середине второй он ахнул. Вот же оно, черным по белому!

Коронер зачитал показания друзей и профессоров Иена Дейтона. Декан факультета психологии доктор Ланарк характеризовал его как весьма одаренного студента, однако заметил, что в последнем семестре Иен был чем-то явно расстроен.

Так вот где он видел это имя! Джеймс засунул рукопись в коробку, а распечатки и второй конверт забрал с собой на кухню. Поставил на плиту чайник и внимательно вчитался в статью. Затем выписал имена в зеленую записную книжку:

Иен Дейтон (студент-самоубийца)

Джон Мортон (коронер)

Доктор Ланарк (декан факультета психологии)

Лиза Сильвертон (соседка ИД из комнаты напротив)

Анна Вэлери (предполагаемая подружка ИД)

Грэм Оливер (сосед ИД по комнате)

Аноним (Малькольм Трюви?)

Кэтрин Дейтон (сестра ИД)

Когда Джеймс впервые увидел в университетской библиотеке эти восемь имен, они не сказали ему ничего. Теперь пять из восьми уже не были для него бессмысленной комбинацией цифр.

Иен Дейтон — покойный студент, чьи инициалы вырезаны на плите в саду дома, где жил Джеймс; сумма слов, которыми описывали Иена близкие после смерти; юный светловолосый сыщик из Лондона девятнадцатого века, с которым Джеймс отождествлял Иена в своем воображении.

Анна Вэлери — худощавая темноволосая девушка, которая являлась Джеймсу во сне, и молодая викторианская дама в черном кружевном белье.

Грэм Оливер — толстый бородач, который делил с Джеймсом жилье в течение четырех недель и без видимой причины заехал ему по физиономии в туалете студенческого клуба.

Малькольм Трюви — таинственный хозяин дома, где жил Джеймс, писательский псевдоним; его враг; человек, которым Джеймс хотел стать; разгадка тайны, центр лабиринта и предполагаемый убийца.

Доктор Ланарк — сосед Джеймса, которому есть что скрывать.

Джеймс отложил записную книжку. Из носика вырывался пар. Джеймс повернул выключатель и со вздохом взялся за письмо. От пара клей размягчился, и конверт открылся без труда. Джеймс вытряхнул его содержимое на стол. Из конверта выпали девять бумажных квадратиков. Джеймс пересчитал их и разложил в линию. Буквы легли так:

СТЭВМАГОЛ

Некоторое время Джеймс подозрительно рассматривал квадратики, затем полистал записную книжку. В первом конверте лежали те же самые буквы, что и во втором! Поначалу Джеймс почувствовал разочарование. Зачем посылать два письма с одинаковым содержимым? На конверте значилось: «Срочно». Как же он сразу не догадался! Малькольм Трюви не ответил на первое письмо, поэтому отправитель послал второе! Интересно, кто бы это мог быть? Мозг пронзила догадка. Джеймс задрожал.

Он потянулся к заварочному чайнику, пытаясь собраться с мыслями. С точки зрения логики его догадка не выдерживала критики. Смутное подозрение, ничего больше. Впрочем, детектив не должен пренебрегать интуицией — именно она помогала знаменитым сыщикам в расследовании самых запутанных дел. Прочь сомнения! Отправитель таинственных писем — доктор Ланарк!

Часом позже Джеймс сидел за компьютером в университетской библиотеке, вбивая в поисковую строку имена. Время было позднее — через час библиотека закрывалась, и кроме Джеймса в помещении оставался только усталый охранник. Как и прежде, пахло новым напольным покрытием. Жужжали лампы дневного света, гудел компьютер, да клацали клавиши.

Джеймс методично продвигался вниз по списку. Результаты не впечатляли. На Иена Дейтона нашлась только старая газетная статья о самоубийстве. Лиза Сильвертон обитала на школьном сайте, где в довольно пафосном стиле сообщалось, что ныне она является партнером лондонской аудиторской фирмы и помолвлена с каким-то Пирсом. Грэм Оливер упоминался на том же сайте, но детали не сообщались, а вот Анны Вэлери и Малькольма Трюви Джеймсу обнаружить так и не удалось. Зато он нашел нескольких Кэтрин Дейтон, но по возрасту подошла только одна — эта Кэтрин работала в компьютерной фирме в Женеве. Доктор Ланарк, судя по всему, оставил работу в университете (во всяком случае, в списках преподавателей он больше не значился), зато его фамилия часто упоминалась в заголовках статей, посвященных научным исследованиям, которые финансировала некая Ассоциация Томаса Риала. Ассоциация владела в Британии тремя офисами: в Белфасте, Эдинбурге и Г. Сайт компании уверял, что Ассоциация находится «на передовой исследований в области памяти».

В пять минут десятого охранник попросил Джеймса покинуть библиотеку. Джеймс собрал распечатки, засунул в рюкзак и вышел на улицу. Ночь выдалась пронизывающе-холодной. Он направился в студенческий бар, где заказал пинту пива и уселся в уголке. В баре было многолюдно и шумно. Джеймс не захаживал сюда с того памятного вечера, когда Грэм Оливер заехал ему по физиономии. Джеймс гнал от себя воспоминания об этом эпизоде. Он рассматривал лица посетителей: улыбающиеся, мрачные, пьяные. Сотни лиц, и ни одного знакомого. Меня окружают лица без имен, а я все пытаюсь отыскать имена без лиц, подумал он. На миг Джеймс задумался: печалит его это или смешит? Так и не придя ни к какому выводу, он со вздохом прикончил пиво и побрел домой.

Лицо Грэма покраснело. Красными стали даже белки — их словно заволокло дымкой. Кожа на лице приобрела пурпурный цвет, а губы побелели и затряслись. Искаженное, словно из фильма ужасов, лицо Грэма маячило перед глазами Джеймса всего пару мгновений, но забыть его он не мог и несколько недель спустя.

Джеймс запомнил тень кулака и то, как падал на пол. Холодок раковины, вкус крови во рту. Следующим образом, который сохранился в памяти, стало отражение собственного окровавленного лица в зеркале и дорога домой в темноте. Джеймса трясло, и он без конца кутался в пальто.

Дома Джеймс смыл кровь с лица и лег в постель, но ему не спалось. За что Грэм Оливер так его ненавидит? Неужели он чем-то оскорбил его во время совместного проживания на Ньюленд-роуд? Вряд ли. Грэм так давно жил в этом доме, что, должно быть, просто не заметил вторжения временного пришельца. Как бы то ни было, Джеймсу было больно даже вспоминать о разговоре с Грэмом. Неужели я вел себя высокомерно? Да нет, это Грэм с самого начала разговора держался заносчиво и недружелюбно! Или Грэм ненормальный, или ему есть что скрывать.

Промучившись полночи, Джеймс встал, принял обезболивающее и заварил чай. Как неприятно все складывалось! Нужно на время забыть об этих загадках, уликах и потерянных воспоминаниях и заняться работой по дому. Приняв решение, Джеймс почувствовал облегчение. Словно гора свалилась с плеч. Он лег в постель и тут же провалился в сон.

~~~

Всю следующую неделю Джеймс не выходил из дома. Мир за окном казался мрачным и недружелюбным местом, к тому же с неба все время сыпал мелкий дождь. Он работал от восхода до заката, и к концу недели штукатурка так впиталась в поры, что лицом Джеймс стал походить на привидение, а язык превратился в терку.

В воскресенье, отмокая в ванне, Джеймс решил назавтра совершить вылазку в город. Даже думать об этом было неприятно, но у него кончались продукты, к тому же Джеймс решил купить утюг и шлифовальный станок. Он подумывал и о покупке кровати: от неудобного матраса затекали руки и ноги, и, чтобы расслабить мышцы, Джеймсу приходилось часами высиживать в горячей ванне.

Он провел под водой добрых полчаса, даже кожа на подушечках пальцев успела сморщиться. В тишине раздавались гул генератора и журчание воды в трубах. Джеймс допил пиво, опустил бутылку рядом с ванной, закрыл глаза и с головой ушел под воду. В такие мирные минуты Джеймс всегда вспоминал о своем расследовании: что на самом деле означали те инициалы в конверте, адресованном Малькольму Трюви? За этими мыслями неотступно следовали другие: Джеймса мучили воспоминания о необъяснимой ненависти Грэма Оливера. Неужели его расследованию так и суждено завершиться ничем? Может быть, прошлое стоит оставить в прошлом и жить только настоящим?

Но настоящее не приносило облегчения. Джеймса окружал неизменный мрачный ландшафт: шпатели, рулоны обоев и грязь. Он снова и снова ловил себя на том, что грезит наяву. Джеймс воображал, как закончит ремонт и получит деньги; прикидывал, как потратит их. Перед глазами вставало видение: хижина на берегу малонаселенного острова, рыбная ловля и симпатичная Пятница рядом. Иногда воображаемая подружка походила на Ингрид, иногда — на стройную темноволосую девушку. Лицо ее почти неразличимо, губы тянутся к его губам.

Джеймс вытерся и натянул пижаму. Он все еще не продвинулся дальше третьей страницы борхесовского рассказа «Фунес, Помнящий», который начал читать пару месяцев назад. По непонятной ему самому причине Джеймс воспринимал не больше одной фразы в день. Самое удивительное, что он превосходно, в мельчайших деталях, помнил то, что прочел раньше. И это несмотря на медлительность чтения, усилия, которые приходилось прилагать, чтобы продраться сквозь лабиринт хитроумных испанских придаточных и представить воочию то, что описывал автор («огромная синевато-серая грозовая туча», «вилла Лос-Лорелс»). И это Джеймс, который считал память своим больным местом! Когда я наконец дочитаю этот рассказ, думал Джеймс, он станет частью меня, а воспоминания Фунеса и героя рассказа, от имени которого велось повествование, станут моими воспоминаниями. В этот вечер он прочел следующее предложение: «Со слов моего кузена Бернардо, дело звучало как сон, смешанный с элементами прошлого». Впитав в себя эту фразу, Джеймс закрыл глаза и вздохнул. «Сон, смешанный с элементами прошлого» — чем не превосходное определение для памяти?

На следующее утро Джеймс отправился в торговый центр, где купил шлифовальный станок, утюг, стереосистему, несколько CD, запасся едой и питьем. Затем отнес чеки мистеру Крэбтри, который аккуратно отсчитал купюры. Внезапно Джеймс осознал, как изменилось его отношение к деньгам. Они больше не были для него пиявками, высасывающими жизненные соки. Теперь эти бумажные прямоугольники казались ему тонкими, почти невесомыми ломтиками свободы. Чем больше денег оседало в его карманах, тем легче ему становилось.

В последующие недели он при помощи утюга отдирал старые обои в гостиной и спальнях. Работа спорилась, но от старого клея, который размягчался от тепла и влаги, на ладонях и запястьях Джеймса пошла сыпь, и он, стремясь задушить болезнь в корне, принял сразу две таблетки от аллергии.

Наутро сыпь стала сильнее, и Джеймс отправился к доктору. Доктор нетерпеливо кивал, пока Джеймс рассказывал ему о пропущенных приемах. Затем спросил, как называются пилюли. Джеймс отвечал, что не знает названия, но захватил с собой пузырек. При виде голубых кругляшков доктор изменился в лице и предложил Джеймсу сделать анализы.

— Вы не знаете этих таблеток? — удивился Джеймс.

— Нет, но дело не во мне, — ответил доктор. — Гораздо интереснее другое: похоже, вы даже не подозреваете, что принимаете.

Доктор выписал рецепт противоаллергических пилюль и велел записаться на прием на следующей неделе. Его загадочный тон разозлил Джеймса, но спорить он не стал.

Спустя пять дней, отдирая обои в спальне, Джеймс обнаружил под ними манускрипт. Джеймс давно заметил выпуклость, но решил, что обои вздулись от сырости. И только когда на пол выпали несколько листков, он догадался, в чем дело.

В манускрипте было семнадцать страниц, пронумерованных и отпечатанных на машинке. Название написано от руки поверх высохшей замазки. Когда Джеймс прочел его, внутри у него все перевернулось. Это была она, долгожданная улика. Манускрипт назывался…

Признания убийцы

Глава 1

С подоконника, на котором я стою, мир внизу кажется прекрасным и в то же время ужасает. Полагаю, в моих умозаключениях нет ничего нового: люди не замечают красоты Божьего творения, пока под их ногами не разверзнется бездонная пропасть, навеки отделив их от вечного блаженства и чудес мироздания. Так Адам узрел Рай лишь в миг, когда утратил его. Только потеря или предчувствие потери заставляют нас испытывать благодарность за то, что дано нам свыше. Небесная синева, зелень листвы и трав. Как, должно быть, печально и как захватывающе прекрасно умереть в такой погожий летний день! Впрочем, я вижу, что презрел свои обязанности: начал повесть с конца, меж тем как должен вернуться к началу, чтобы поведать вам мрачную историю своей жизни.

Мое имя Мартин Твейт. Всего три года назад жизнь моя текла легко и безмятежно. Мне исполнилось девятнадцать, и уже полгода я состоял в помощниках знаменитого детектива доктора Ланарка. Рутинная работа: я вел переписку доктора; организовывал деловые встречи; составлял отчеты о его расследованиях и аккуратно подшивал их в папки. Но юношеская кровь бурлила, и я бредил романтикой сыщицкой работы. Как ни убеждал меня доктор Ланарк, что главное в нашем деле — логика и трезвый расчет и что прежде сыщику необходимо изучить теорию, все было без толку. Я страстно желал вырваться из-за письменного стола и вместе с другими помощниками доктора заняться поисками улик, преследуя гнусных злодеев по лабиринтам городских переулков.

Эта история началась одним мрачным ноябрьским вечером. Я возился с бумагами за письменным столом. Доктор Ланарк заперся с клиентом в кабинете. Когда клиент вошел, я был так поглощен отчетом, что не поднял головы. Я знал только его имя — Герард Огилви. Спустя полчаса, когда клиент вышел из кабинета доктора Ланарка, я поднял глаза от бумаг и увидел его лицо. Оно и теперь стоит у меня перед глазами. Бедняга! Высокий и внушительный джентльмен, а в глазах застыла такая боль, словно его непрестанно терзала непереносимая душевная мука. Вскоре из кабинета показался сам доктор, и я услышал его вздох. Я спросил, чем так расстроен наш посетитель, и доктор поведал мне его историю.

Мистер Огилви, старший сын лорда Огилви, кроме знатного происхождения обладал массой достоинств. Всего на семь лет старше меня, молодой Огилви на следующий год собирался баллотироваться в парламент. Однако еще раньше мистер Огилви должен был сочетаться законным браком с очаровательной Анжелиной Вьерж. Однако все это не объясняет, почему он вышел из вашего кабинета с таким выражением лица, возразил я. Доктор Ланарк кивнул.

— Вы правы, хотя неприятности, которые грозят мистеру Огилви, могут разрушить как его брак, так и карьеру.

Доктор открыл мне, что наш клиент получил несколько анонимных писем, в которых его невесту называли дурной женщиной, соблазнительницей и шлюхой.

Между тем, продолжил доктор, нет ничего более далекого от истины.

— Я встречался с Анжелиной Вьерж и уверяю вас, она являет собой образец женских добродетелей. Другую такую милую и невинную девушку трудно вообразить!

Если мистер Огилви собирается стать парламентарием, предположил я, то он вполне может стать жертвой шантажа.

— Так я ему и сказал, — отвечал мой работодатель.

— Значит, мистер Огилви поручил нам найти негодяя, который шлет письма? — предположил я.

— Если бы так, Твейт, если бы так…

— А разве нет?

— Мистер Огилви хочет, чтобы мы начали слежку за его невестой. Ревность, которой подвержены даже самые достойные из джентльменов, к несчастью, заставляет его не то чтобы поверить обвинениям, но мешает с порога отвергнуть их. Молодого Огилви терзают сомнения. Именно эти муки вы, вероятно, и прочли на его лице. Мистер Огилви на месяц отправляется в Южную Африку (якобы спеша к смертному одру тетушки), а мы должны в течение этого месяца днем и ночью не спускать глаз с мисс Вьерж.

— Понятно.

Возникла пауза, в течение которой доктор Ланарк раскуривал трубку. Кабинет наполнился клубами дыма. Казалось, доктор Ланарк глубоко ушел в раздумья, поэтому я вернулся к своим бумагам. Спустя несколько минут он снова заговорил, но уже обычным деловым тоном.

— Твейт, я поручаю вам расследование этого дела. Вопрос слишком щепетилен, поэтому мне нужен человек, обладающий деликатностью. Боюсь, работая на улице, мои детективы слишком огрубели, да и тонкостям поведения не обучены. А вот вы справитесь. Я целиком вам доверяю, тем не менее жду от вас ежедневных отчетов о ходе расследования.

— Благодарю, доктор Ланарк, — ответил я, изо всех сил пытаясь умерить природную живость и держаться с достоинством. — Я вас не подведу.

Еще не рассвело, а я уже покинул свою комнатенку у Кинг-Кросс и по молчаливым улицам устремился к Мейфэр, где жила мисс Вьерж. В десять минут шестого я сменил наблюдателя, который следил за ее домом ночью. Когда я появился, он курил сигарету, прячась в проеме пустующего дома на другой стороне улицы. Этот человек оказался первым подчиненным Ланарка, с которым меня свело дело, хотя мне уже приходилось встречаться с некоторыми из детективов на ступеньках задней лестницы, ведущей в кабинет шефа. Обстоятельства нашего знакомства врезались в память, и виной тому не только мое честолюбивое рвение и желание во что бы то ни стало доказать свою пригодность к сыщицкому делу, но и то, что впоследствии этому человеку суждено было сыграть в моей жизни не последнюю роль.

С первого взгляда Ивэн Доуз — ибо так его звали — удивил меня. Вместо прожженного сыщика, умелого хамелеона, которого рисовало воображение, передо мной предстал молодой человек чуть старше меня, одетый как денди. Кудрявые пряди по плечи, тонкое, почти девичье лицо, чувственные алые губы и живые глаза, что при его профессии представлялось мне серьезным изъяном, выдавая недостаток благоразумия и осторожности. Признаюсь, что рядом с ним я чувствовал себя неуклюжей деревенщиной. Я уже забыл, что он сказал мне в то утро, в памяти остался лишь тон (насмешливый, с легким оттенком превосходства), с которым Ивэн Доуз отозвался о нашем задании. Я невзлюбил его с первого взгляда. Меня раздражало показное дружелюбие Ивэна, но на деле я просто боялся, что про себя он посмеивается над моей неотесанностью.

Дневная смена продолжалась с шести утра до семи вечера. На два часа длиннее ночной, она тем не менее считалась среди детективов легкой. Днем вас не подстерегали ни холод, ни скука, ни смертельная опасность. Разумеется, я мечтал о ночной смене. Ивэн сообщил мне, что «ее светлость» погасила свет в спальне сразу после полуночи и с тех пор не подавала никаких признаков жизни. Подобные дела именовались у нас «тухлыми» или «дохлыми», в зависимости от того, менялось ли что-нибудь в поведении объекта наблюдения впоследствии. Если менялось, дело переходило из разряда «дохлых» в разряд «тухлых».

— Боюсь, тут дело дохлое, — вздохнул Ивэн, — хотя должен признаться, она чертовски мила. Я бы не отказался продолжить наблюдения у нее в спальне.

Слова Ивэна не выходили у меня из головы, хотя я изо всех сил прогонял их прочь, вглядываясь в подъезд дома номер двадцать один по Лафф-стрит. Для своих лет я был потрясающе наивен, все еще девственник, без всякого амурного опыта. Неудивительно, что я был (и это отчасти объясняется моей невинностью) юношей не в меру романтичным. Но кто мог знать, как божественно прекрасен наш объект!

С тех пор я часто пытался восстановить в памяти все подробности того дня, когда сияющая красота Анжелины Вьерж впервые предстала предо мною, но безуспешно. Все отходит на второй план и исчезает в тумане, остается лишь она. Помню только, что Анжелина была в очень простом (в своем безупречном стиле) белом платье и что, увидев ее, я навеки погиб. Земля ушла из-под ног, меня подхватил безумный вихрь. Даже сегодня, когда я вспоминаю ее лицо, голос или имя, эти ощущения живут во мне.

Весь день я следовал за ней из магазинов в рестораны, из ресторанов в особняки ее приятельниц. Она передвигалась по Лондону в кебе, пришлось и мне взять наемный экипаж. Через мои руки прошли горы счетов других сыщиков, поэтому я хорошо знал правила. На мне был темный, слегка поношенный костюм, черное пальто и цилиндр. В одном кармане лежал блокнот, перочинный ножик и карандаш, в другом — маленький револьвер. Я изо всех сил старался остаться незамеченным, но если мне это удалось, то никакой особой заслуги здесь нет. Когда объект свято уверен в собственной невинности, он не замечает слежки. Боюсь, я слегка перебарщивал в своем рвении. Я вполне мог перекусить, когда мисс Вьерж с двумя приятельницами обедала в превосходном французском ресторане «Рандеву», но так боялся упустить ее, что проторчал весь обед напротив ресторана, хотя к трем пополудни меня мутило от голода и усталости.

Другим подводным камнем сыщицкой работы, к которому я оказался совершенно неподготовленным, не менее опасным, чем заряженный револьвер, была скука. Приходилось часами стоять, смотреть и стараться не впасть в прострацию. Чтобы прогнать сон, я заполнял блокнот названиями улиц, по которым мы проезжали, с секундной точностью записывал время наших прибытий и отъездов, по ходу добавляя множество необязательных комментариев относительно погоды, случайных прохожих, и скрупулезно повторял выкрики разносчиков газет. Иногда я разбавлял эти наблюдения своими умозаключениями о характере мисс Вьерж и стыдливо-восторженными описаниями ее внешности. Я излагаю весь этот бред так подробно, потому что тот блокнот и сейчас со мной. В сущности, это мое самое первое и самое длинное любовное послание Анжелине.

Когда Ивэн пришел сменить меня — мы стояли в том же дверном проеме, где впервые встретились тринадцать часов назад, — я падал от усталости. Меня беспокоило, что напарник начнет отпускать шуточки насчет моего измочаленного вида и догадается, что с утра у меня во рту не было маковой росинки, но Ивэн, возможно угадав мое настроение, повел себя гораздо серьезнее, чем с утра.

Он спросил, случилось ли что-нибудь за день? Я коротко ответил.

— Говорил я вам, дело дохлое, — вздохнул он.

Спустя неделю мне выпало дежурить ночью. Вероятно, доктор Ланарк отпустил Ивэна отдохнуть. Следить ночью оказалось и скучнее, и холоднее. Словно бездомный бродяга, я закутался в плед и уселся на крыльце, не сводя глаз с сияющего прямоугольника — окна спальни, где время от времени за муслиновыми занавесками мелькал силуэт мисс Вьерж. Вот она нагнулась, вот снова выпрямилась. Иногда я принимался бродить вокруг дома, чтобы прогнать сон и размять затекшие ноги. Когда между одиннадцатью и двенадцатью ночи в спальне тушили свет, меня охватывало смешанное чувство одиночества и освобождения. Теперь я мог спокойно отдаться мечтам. Записывал я мало — сильный северный ветер раскачивал фонари, и, склоняясь над блокнотом, я чувствовал себя словно матрос в качку. Зловещая тишина вокруг и совершенное одиночество также способствовали моему мечтательному настроению, подстегивая воображение, словно вспышки пламени в костре. Неудивительно — а кто-то скажет неизбежно, — что все мои думы вертелись вокруг единственного человеческого существа, чей облик после семидневных наблюдений я мог различить сквозь дождь и туман, на солнце и в закатных сумерках, сзади и в профиль, издали и вблизи. (Иногда так пугающе близко, что я мог вдохнуть аромат ее духов; мог, но никогда не посмел бы коснуться блестящего черного завитка волос, нежной белой кожи на горле, худенького запястья, которое разглядел между рукавом платья и замшевым обрезом перчатки.) Я был одержим этой божественной женщиной, чьи манеры, привычки и улыбку я скрупулезно изучил, но для которой по-прежнему оставался чужаком. Впрочем, и сама Анжелина, несмотря на мой неусыпный надзор, была для меня абсолютной загадкой. Подобные мечты опасны, но в те дни я не помышлял об опасности. Я все глубже катился в пропасть, именуемую безответной любовью.

Что значит влюбиться в ту, чей взгляд никогда не встретится с вашим, для кого в силу обстоятельств вы невидимы? Безумие, мука, но в то же время чувство, приближающееся к идеальному. Я не мог ничего испортить в наших отношениях, не мог одним неосторожным словом разрушить их. Ее взгляд никогда не остановится на мне, чтобы затем равнодушно скользнуть мимо. Я никогда ее не обижу. Ей никогда не наскучит мое общество. В романах все не так. Там присутствие героя так же необходимо, как и героини, но жизнь не похожа на книги. Я до сих пор верю, что мир не знал подобной любви: за все это время я ни разу не вспомнил о себе, и ни на миг образ возлюбленной не покинул моего сердца. Я был рядом, в отличие от жениха, который находился от нее за тридевять земель, на другом континенте. Я бодрствовал, пока она не спала, а засыпал лишь тогда, когда она отходила ко сну. Даже во время ночных дежурств я постоянно ощущал ее присутствие, хотя и не мог видеть ее воочию. Она рядом, спит за этой стеной, и мне поручено охранять ее покой. Во сне каждый из нас становится уязвимым и невинным — таким, каков есть на самом деле. И вот один во всем городе, во всем мире, я бодрствую, охраняя ее покой, пока она путешествует в мрачных лабиринтах сознания, а ее обнаженное, теплое от сна тело покоится под одеялом на расстоянии броска камня от моего.

Это случилось в последнюю ночь моего дежурства, разом переведя дело из разряда «дохлых» в разряд «тухлых». На следующий день начинался пятидневный отпуск, которым доктор Ланарк решил отметить мое усердие и немного унять мой пыл. Вам не помешает отдых, сказал он мне (наверняка доктор рассудил, что самоотречение, с которым я следил за мисс Вьерж, вредно сказывается на моем здоровье). К тому же продолжать наблюдения не имело смысла — «к счастью, Твейт, к счастью», заметил доктор — ибо невиновность юной дамы не подлежала сомнению. Остаток месяца нам предстояло исполнять наши обязанности лишь для галочки. Несмотря на крайнюю усталость, я был в отчаянии, но ослушаться своего нанимателя не посмел. Признаюсь, в голове мелькнула мысль самому продолжить наблюдения, как поступают сыщики в романах, когда, несмотря на запрет, не оставляют расследование, ведомые только собственной одержимостью. Впрочем, я еще не настолько обезумел, поэтому отверг ее.

Блокнот поведал мне, что поначалу ночь на четверг не предвещала тех событий, которым суждено было свершиться позднее. Половину страницы занимало вялое перечисление унылых подробностей: «еще одна ночь, когда ветер и туман затеяли схватку не на жизнь, а на смерть. Вот передо мной четкие контуры соседнего дома, фасад заливает омерзительный свет газового фонаря, а в следующее мгновение я вижу стену мерцающего тумана, такого плотного, что, поднеся руку к лицу, я с трудом различаю ее очертания».

Затем в блокноте идет запись, сделанная торопливой рукой: «в 12.39 одинокая женская фигура выскальзывает из дверей особняка, я устремляюсь за ней». Следующая запись помечена 4.50 утра, а стало быть, единственный свидетель того, что все это мне не приснилось, — моя память. И хотя события той ночи и сейчас стоят у меня перед глазами, иногда мне бывает трудно поверить в их реальность, больше похожую на вымысел сочинителя дешевых бульварных романов.

Женщина была облачена в накидку с капюшоном, но фигура и походка не позволяли сомневаться, что это Анжелина. С расстояния в тридцать ярдов мне приходилось щуриться, чтобы не потерять из виду темный силуэт, расплывающийся в клочьях неверного тумана. Иногда меня охватывали сомнения, но приближаться я боялся: на Мейфэр было пустынно, да и Анжелина могла услышать мои шаги и испугаться. Я следовал за ней мимо нависающих громад особняков, словно утраченное воспоминание, отвергнутый фрагмент прошлого, невидимый, но неотступный. Кроме перестука лошадиных копыт, доносящегося с прилегающих улиц, я слышал только собственное дыхание и звук шагов, да ветер стонал в голых верхушках деревьев. Помню, что окружающее казалось мне нереальным: эти широкие улицы, густой туман, мерцание фонарей, бесконечность нашего бегства. Все вокруг слишком походило на сон. Фигура передо мной двигалась медленно, но решительно, словно лунатик. Однако после того, как она резко свернула с Пиккадилли в сторону Гайд-парка, я забеспокоился.

Не скрою, поначалу меня переполняли приятные чувства: возбуждение, эйфория, триумф! Именно о такой работе я и мечтал, именно ее таинственность, неопределенность и опасности манили меня! Как далеко от этих ночных улиц был мой заваленный бумагами письменный стол на Бейкер-стрит! Но когда она бегом скрылась в парке, в груди зашевелились дурные предчувствия. Я решил, что Анжелина заметила преследователя, что она испугалась за свою жизнь. Я чуть не крикнул, чтобы она остановилась, что я всего лишь хочу уберечь ее от опасностей, которые могут подстерегать впереди. Однако я переборол себя и бросился во тьму парка, чуть не попав под кеб, возница которого что-то гневно прокричал мне вслед.

Следующий час мы кружили, как охотник и дичь, корабль и сирена. Через парк по направлению к Конститьюшн-хилл, вниз по Мэлл к Ковент-Гарден, мимо Чаринг-Кросс на набережную. Сердце выпрыгивало из груди, когда я представлял, что она бросается в темные воды реки, и я мечтал, как брошусь вслед за ней и вытащу из воды на той стороне у моста Ватерлоо, где за вокзалом прячутся крысиные норы кривых переулков. В этом районе Лондона мне бывать не довелось, но я был наслышан о его репутации. Казалось невероятным, что этот район может быть знаком юной невинной девушке из благородного семейства. Глядя, как она со спокойной грацией движется по узким, слабо освещенным проулкам, ни разу не помедлив и не оглянувшись назад, словно не догадываясь о том, какой гнусный и зловещий мир ее окружает — пьяницы и сводники, воры и шлюхи, шепчущие рты, хватающие лапы, мерзкие запахи, — я зрел ангела, спустившегося в ад. В этом было что-то невыносимо жуткое и тревожащее. Что за страшная тайна скрывается за всем этим?

Джеймс вздохнул, прикончил пиво и побрел в дом. На полпути он наткнулся на что-то твердое. Под ногами лежал плоский четырехугольный камень с какими-то знаками — символами или буквами, — Джеймс не мог разобрать в темноте. Он наклонился и ощупал плиту кончиками пальцев. Все-таки буквы: «И» и «Д».

Термин, означающий подсознание. Джеймс подумал о фрейдовском бессознательном: если воспоминания — это предметы, помещенные в комнате, то где скрывается подсознание? В подвале? Как странно: два разных понятия обозначаются одним словом. Идентичность в значениях «тождественности, одинаковости» и «особенности, отличительной черты». Не сразу Джеймсу в голову пришло более простое и очевидное объяснение. Он вспомнил статью про студента, который выпрыгнул из окна. Инициалы ИД принадлежали Иену Дейтону.

Джеймс улегся в спальный мешок и снова перечитал инструкцию. Самое странное требование касалось цвета. Клиент настаивал, чтобы пол, стены, оконные рамы, двери и потолки выкрасили в белый. Вопросы эстетики мало заботили Джеймса, он возражал с практической точки зрения. Из опыта Джеймс знал, что невозможно сохранить белую поверхность белой. Впрочем, спорить он не собирался — клиент всегда прав.

Джеймс зевнул и внимательно изучил печать. Внезапно в глаза ему бросилось то, что ускользнуло от внимания в первый раз. Ему категорически запрещалось открывать «ящик с телефоном», хотя сам ящик также следовало выкрасить в белый цвет. «При любых обстоятельствах нельзя отвечать на звонки». Что за ерунда — не проще ли было вырубить линию? Впрочем, жаловаться Джеймс не собирался. Контракт он подписал, теперь придется расхлебывать последствия.

Перед сном Джеймс достал фонарь и отправился в ванную. Теплая желтоватая вода еле текла, но почистить зубы, ополоснуть лицо и запить таблетку от аллергии ему кое-как удалось. Эти таблетки Джеймс должен был принимать раз в неделю, но он успел забыть, когда делал это в последний раз. Наверное, еще в Амстердаме. Джеймс чувствовал себя виноватым, но оправдывал себя тем, что приступы с тех пор не возобновлялись. Джеймс и не помнил уже, на что именно у него была аллергия. Как бы то ни было, склянка с таблетками почти опустела, а адрес, по которому следовало заказать новую, Джеймс потерял. Ладно, решил Джеймс, обойдусь, а если прихватит, схожу к врачу, пусть выпишет новый рецепт.

Вернувшись в спальню, Джеймс выключил фонарь. И внезапно его захлестнуло острое чувство одиночества. За окном стонал ветер. Джеймс выглянул наружу. У обочины стоял его фургон. Возможно ли, подумал Джеймс, чтобы, когда я наблюдал за домом из фургона, мужчина в черном пальто, которого я называю Малькольмом Трюви, тоже стоял у окна спальни и смотрел на меня? Даже сейчас я предпочел бы, чтобы кто-нибудь наблюдал за мной. Тогда я не чувствовал бы себя так одиноко. Где-то наверху от ветра распахнулась оконная рама. Джеймс старался не думать о могильном камне, который обнаружил в саду.

Наконец он забрался в спальный мешок. Занавесок на окнах не было, и стены спальни заливал оранжевый свет уличных фонарей. Джеймс вспомнил Ингрид. Если бы она оказалась рядом, хотя бы на одну ночь! Он представил себе, как Ингрид забирается к нему в мешок, как нежна ее теплая кожа… Кончить Джеймс не успел — из коридора раздалась трель, и лишь спустя пять минут звонок смолк.

~~~

Утром, впервые за последние дни, Джеймса не разбудили солнечные лучи. На окне висели белые занавески, которые он повесил вчера. Джеймс вздохнул с облегчением. Тело ломило. Пора отдохнуть, он не разгибал спины уже восемь дней.

Разбудил его шум у дверей. Джеймс встал и отправился посмотреть, в чем дело. На коврике лежала стопка писем — первая, которую он получил на новый адрес. Он поднял письма и направился на кухню. Проходя мимо гостиной, Джеймс помедлил, с гордостью обозревая чистый пол, стены и потолок. Ни пыли, ни сырости, ни гнили. А что пахнет дезинфицирующими средствами — так не страшно, скоро улетучится.

Он зажег газ под чайником и занялся письмами. Одно — от родителей, другое, адресованное «Жильцу», оказалось телефонным счетом, третье предназначалось мистеру Малькольму Трюви. Первый адресованный Трюви конверт Джеймс прицепил к стене над плитой и как раз сегодня, раз уж до сих пор никто его не хватился, собирался распечатать. Но слово «Срочно» на втором конверте заставило его изменить решение. Джеймс укорял себя за то, что даже не попытался найти получателя первого письма. И о чем он только думал?

Джеймс заварил чай, сделал тосты. Затем отцепил первый конверт от стены. Решено — сегодня же отнесет оба письма в «Аренду Харрисона», и пусть Крэбтри отошлет их Малькольму Трюви. Успокоив совесть, Джеймс занялся телефонным счетом. Никаких звонков за три месяца, только абонентская плата. И счет с собой захвачу, подумал он, не хватало еще платить за услугу, которой не пользуюсь.

Доев тосты, Джеймс распечатал письмо от родителей. Как обычно, ничего существенного. Джеймс понимал, что письма эти пишутся с единственной целью выразить родительскую заботу. Почему он порвал с той симпатичной голландкой? Чем решил заняться? Может быть, что-то случилось? Нужна помощь? Натужная родительская вежливость рождала впечатление недосказанности.

Читая письмо, Джеймс мучился чувством вины. Он был любимым и любящим сыном, и ему не доставляло никакой радости родительское беспокойство. Что он мог поделать? Написать в ответ, чтобы не волновались? Так Джеймс и поступил. Письмо вышло коротким и вряд ли успокоит отца и мать, вздохнул Джеймс и добавил постскриптум: «Что вы делаете на Рождество? Думаю заехать. Дайте знать, если что». Наверняка с их привычкой все планировать загодя родители уже давно куда-нибудь собрались, с надеждой подумал Джеймс, но, по крайней мере, их обрадует мое желание погостить.

После завтрака он отправил письмо родителям и поехал в город. В «Аренде Харрисона» Джеймс протянул конверты, адресованные Малькольму Трюви, усталому Крэбтри, но тот отказался их брать.

— Мы здесь ни при чем, мистер Пэдью.

— Но здесь же написано, что срочно!

— Клиент четко определил круг наших обязанностей. Все остальное нас не касается.

— И что прикажете с ними делать? Выбросить в корзину?

— Успокойтесь, мистер Пэдью. С чего вы решили, что они так уж важны для нашего клиента? Вы ведь даже имени его не знаете!

Джеймс не сразу нашелся с ответом.

— Э-э… просто я уверен, что внутри что-то важное.

Крэбтри бросил на Джеймса скептический взгляд.

— Почему бы вам просто не засунуть их в ящик стола, а клиент сам потом разберется, что с ними делать.

Да потому что я места себе не нахожу, так мне хочется узнать, что внутри, захотелось крикнуть Джеймсу, однако он смолчал. Затем протянул Крэбтри чеки и телефонный счет и молча смотрел, как тот отсчитывает деньги.

Из кабинета появился Харрисон и протянул Джеймсу руку.

— Как идут дела, мистер Пэдью?

Джеймс решил, что Харрисона интересует дом.

— Теперь там гораздо чище, чем было. Газ и горячую воду я починил.

— Наш клиент весьма доволен вашими успехами.

Джеймс вздрогнул.

— Разве он был внутри?

Харрисон замялся.

— Понятия не имею, мистер Пэдью. Клиент сказал, что доволен вашими успехами.

Он точно за мной шпионит, подумал Джеймс. Мысль эта пугала и раздражала, и в то же время внимание хозяина дома льстило. Малькольм Трюви шпионит за ним. Малькольм Трюви доволен его успехами. Джеймс вспомнил лицо человека, отразившееся в витрине секс-шопа. Он выглядел таким уверенным в себе… или даже так — таким уверенным во мне, неожиданно подумал Джеймс. Как сладка будет моя месть, когда я выведу его на чистую воду!

Пока закипал чайник, Джеймс разглядывал два письма на кухонном столе. Сердце выпрыгивало из груди. Успокойся, твердил он себе, сначала выпей чаю. Джеймс вышел в сад и огляделся. Низкое серое небо. Где-то в ветвях яблони чирикал воробей. От соседнего дома доносился запах готовящейся еды. Уголком глаза он уловил какое-то движение в окне второго этажа. Джеймс быстро обернулся: окно приоткрыто, но комната, насколько он мог судить, пуста. Нужно подняться наверх и закрыть окно, подумал Джеймс, не ровен час начнется дождь.

В кухне вовсю кипел чайник. Джеймс выключил газ и снова уставился на письма. Затем заварил чай, добавил в чашку молока, взвесил письма в ладонях, резко обернулся. Никого.

Становлюсь параноиком, невесело констатировал Джеймс.

Чувствуя себя заправским детективом, он поднес письмо к носику чайника и держал, пока бумага не стала влажной. Затем подковырнул клапан ножом. Письмо распечаталось на удивление легко. Джеймс уселся за стол и вытащил содержимое конверта. Внутри оказался не лист, а несколько маленьких квадратиков. На каждом квадратике была напечатана буква. Джеймс в произвольном порядке разложил квадратики на столе. И вот что они ему сказали:

ВСМЭЛАГТО

Он понятия не имел, что означает эта тарабарщина, но Джеймс прочел достаточно детективных романов, чтобы заподозрить подвох. Должно быть, это код! Что, если Малькольм Трюви прислал ему эти письма, чтобы проверить, сможет ли Джеймс разгадать загадку? Или эти девять букв — всего лишь отвлекающий маневр? Возможно, письма действительно адресованы Малькольму Трюви и содержат своего рода шифр? Джеймс напряженно размышлял. Одно слово или несколько? Он начал переставлять буквы в разном порядке, а результаты записал в зеленый блокнот.

Наверняка существовало ограниченное число комбинаций, но все они звучали совершенно бессмысленно. Мало гласных, посетовал Джеймс. Может быть, в конверте еще что-нибудь завалялось? Увы, конверт был пуст. Джеймс еще битый час возился с буквами, переставляя их и так и эдак, когда заметил одну странность. Непроизвольно он разделил буквы на четыре группы:

МТ

ЛС

АВ

ЭГО

Это ЭГО Джеймс приметил сразу. Снова никуда без старины Фрейда, усмехнулся он. Джеймс залез в словарь и прочел, что ЭГО означает «часть сознания, которая реагирует на реальность и обладает индивидуальностью». Превосходно, но что это ему дает? В то же время, рассматривая три первые пары букв, Джеймс испытывал странное чувство, как будто он уже видел эти сочетания.

Устав возиться с буквами, Джеймс вышел в сад и некоторое время стоял, вдыхая влажный воздух и разглядывая верхушки деревьев и крыши соседских домов за изгородью. Он узнавал этот вид — в мозгу аккуратно складывалась ранее виденная картинка, но даже она не могла оживить те воспоминания, возвращения которых хотел и боялся Джеймс.

Он думал, что стоит ему снова войти внутрь дома, и черный ящик памяти откроется сам собой. И в некотором смысле так оно и случилось, вот только внутри оказался еще один черный ящик, и снова Джеймс безуспешно искал ключ. Его мучили сомнения: а что, если внутри второй коробки скрыта третья и так далее, как в той русской игрушке? Впрочем, любая матрешка не бесконечна, внутри всегда прячется самая крошечная и ценная куколка. Вот в ней и хранится мое прошлое, вздохнул Джеймс.

Он остановился под яблоней и поднял глаза. Наверняка яблоки уже созрели. Джеймс протянул руку к ближнему плоду и без труда оторвал его вместе со стебельком. Размером с крикетный мяч, ровное и тяжелое. Джеймс не разбирался в сортах, но выглядело яблоко весьма аппетитно: золотисто-зеленое с красными прожилками, не слишком блестящая и не слишком твердая кожица. От сильного и резкого запаха рот наполнился слюной. Джеймс огляделся — возможно, рвать яблоки запрещено контрактом? — но вокруг никого не было, да и в контракте про яблоки вроде бы не упоминалось.

Джеймс с хрустом надкусил сочный плод. Горько-сладкий. Внезапно его захлестнуло забытое чувство. Оно не имело названия, но очень походило на те переживания, которые он испытывал, слушая «The Go-Betweens», только гораздо мощнее. Словно эмоции, которые рождала музыка, были дальним эхом истинного ощущения.

Откуда пришло это чувство? Джеймс понимал, что оно напрямую связано со вкусом яблока, но содержит в себе и нечто большее. Джеймс опустил глаза и заметил на белой мякоти розовое пятнышко, крошечный кровавый след. Он закрыл глаза, и сад завертелся дождями и солнцем, знакомыми силуэтами, закатными лучами, дальней музыкой, сладкими и тяжелыми духами. Губы темноволосой девушки приблизились к его губам, и снова все поглотила тьма. Джеймс перевел дух и открыл глаза. Что происходит? Неужели так возвращаются воспоминания?

Да и настоящие ли это воспоминания? Пытаясь осмыслить образы, мелькнувшие перед его мысленным взором, Джеймс спрашивал себя: неужели все это было на самом деле? Худенькая темноволосая девушка тянется к нему губами. А что, если он лишь выдает желаемое за действительное? Захватившие Джеймса ощущения были непрошеными и неконтролируемыми. Никакими уловками воображения ему не удалось бы вызвать эти образы, а значит, они правдивы! Джеймс хотел надкусить яблоко еще раз, но обнаружил, что не может двинуть ни рукой ни ногой. Как и в тот вечер, когда он сидел, прислонившись спиной к стволу яблони, память возвращала звук чужих голосов, потеплевший воздух, молчание и мерцающие тени в траве. Но если образ девушки вызывал надежду, то молчание и тени рождали иное чувство. Память услужливо подсказала название. Страх.

Надежда и страх. Белое и черное, доброе и злое. Джеймс привык думать, что это разные ощущения, но сегодня они казались ему двумя сторонами одного чувства. Что есть страх, как не надежда во тьме? Что есть надежда, как не страх, омытый светом? Внутри надежды скрывается страх, что ей не суждено сбыться. Внутри страха всегда таится надежда, что в этот раз пронесет. Надежда и страх. Словно луна, которую мы видим то полной, то растущей; то яркой, то туманной; то кроваво-красной, то золотой; но это всегда одна и та же серая сфера.

Откуда пришли эти мысли? Джеймс моргнул. Что заставило его размышлять о надеждах и страхах? Что произошло, когда он надкусил яблоко? Неповторимое мгновение ускользнуло. Его разум снова был чист.

Джеймс доел яблоко и понял, что проголодался. Он отправился на кухню, размышляя, что приготовить на ланч. Яйца с беконом или спагетти по-болонски? Нечаянно Джеймс наступил на могильный камень, и его пронзила дрожь. Джеймс опустил глаза — на него смотрели две буквы: ИД.

Так вот она, разгадка!

Джеймс сел за кухонный стол и снова разложил перед собой буквы, напечатанные на бумажных квадратиках. МТ, ЛС, АВ. Конечно же, это инициалы! Вот только знать бы чьи. Где он видел эти комбинации? Джеймс начал резать лук, и глаза тут же наполнились слезами. Затем вскипятил воду для спагетти, обжарил лук и фарш, разогрел баночку томатной пасты. Начался дождь. Тяжелые капли, словно булыжники, замолотили по пластиковой крыше. Джеймс открыл бутылку красного вина и налил стакан.

И внезапно вспомнил.

Он бросился в спальню и подхватил картонную коробку, где хранил документы, касающиеся расследования. На крышке Джеймс написал черным фломастером: «УЛИКИ». На кухне он открыл коробку и без труда обнаружил то, что искал, — копию газетной статьи под названием «Трагическая правда об ужасном пикнике» и имена в четвертом абзаце. Лиза Сильвертон и Анна Вэлери. ЛС и АВ. Прочтя имя Анна, Джеймс вспомнил темноволосую девушку из своего видения. Случайность?

Сосредоточься, приказал он себе. Нужно найти еще одно имя. МТ. Джеймс перевел взгляд на конверт. Неужели Малькольм Трюви? Джеймс расхохотался и замолотил кулаками по столу. Ну конечно, все так очевидно! Как можно было не заметить этого раньше?

Малькольм Трюви, Лиза Сильвертон, Анна Вэлери. Эта троица жила в доме, когда Иен Дейтон выпал из окна. Джеймс снова перечитал статью. Малькольм Трюви нигде не упоминался, но в статье писалось о некоем друге, пожелавшем остаться неназванным. Джеймс ухмыльнулся. Банальная уловка! Желание скрыть свое имя говорило само за себя.

Весь обед с лица Джеймса не сходила улыбка. Правда, он еще не понял, что означает таинственное ЭГО, да и до раскрытия мрачной тайны его врага было далеко, но это частности, они могут подождать. Он все теснее сжимал кольцо. Все ближе к правде. Ближе к центру лабиринта.

~~~

Вечером Джеймс принял ванну, побрился, почистил зубы, переоделся и отправился в студенческий бар. Ему хотелось отпраздновать свое открытие. Он брел не спеша, безошибочно находя дорогу в темноте. Чем ближе он подходил к бару, тем сильнее сжималось в груди. Сердце билось словно птаха. Должно быть, в юности я сотни раз ходил этой дорогой, думал Джеймс.

Вечером кампус неуловимо менялся: в прохладном воздухе звучал смех, массивные здания таинственно маячили во тьме, больше похожие на черные дыры, чем на объекты в пространстве. У входа в бар Джеймс вытащил старое удостоверение личности студенческих времен, и его беспрепятственно впустили внутрь. Он толкнул дверь. В темном помещении пульсировала танцевальная музыка.

В воздухе пахло сыростью и кислятиной, пол был заляпан какой-то черной грязью. В очереди у бара девица наступила ему на ногу высоким каблуком, а какой-то малый плеснул пиво на рубашку. Джеймс заказал две пинты и осушил их прямо у танцпола, разглядывая дергающиеся в стробоскопическом свете тела. Все вокруг было чуждо ему: кожа казалась слишком гладкой, глаза слишком яркими, голоса громкими, а движения резкими. Все вокруг были так возмутительно молоды! Неужели и он когда-то так же двигался и орал?

Джеймс повторил заказ, но легкость не приходила. Он по-прежнему ощущал себя чужим. Джеймс уже решил отправиться домой, когда заметил у стены копию себя самого. Этот парень был старше прочих и тоже явно чувствовал себя не в своей тарелке. Подойдя к нему, Джеймс с удивлением узнал Грэма — соседа по дому на Ньюленд-роуд.

— Привет, Грэм! Помнишь меня? — поздоровался он.

Грэм всмотрелся в Джеймса, затем отвел глаза.

— Чего тебе надо?

Грубость бывшего соседа застала Джеймса врасплох.

— Просто хотел поболтать.

— О чем? — угрюмо поинтересовался Грэм.

— Чего ты взъелся? Не злись, я угощаю.

Грэм не ответил. Тем не менее Джеймс купил Грэму пиво и поставил бокал перед ним на стойку. Грэм молча поднял бокал и пригубил.

— А кстати, что ты здесь делаешь? Кругом же одни малолетки!

— Дежурю. Приглядываю за первокурсниками.

Только сейчас Джеймс заметил его значок. «Грэм Оливер, Ньюленд-роуд, 14». Имя показалось смутно знакомым. Джеймс честно пытался завязать разговор, но Грэм продолжал его игнорировать. Внезапно в затуманенном пивом мозгу наступила ясность: Грэм Оливер! Имя из статьи о самоубийстве Иена Дейтона! Грэм Оливер делил комнату с Иеном! Не давая себе времени опомниться, Джеймс выпалил:

— Так ты жил на Лаф-стрит?

— И что с того?

— В доме номер двадцать один?

— Чего пристал?

Как ни странно, но грубость Грэма еще больше завела Джеймса. Он снова почувствовал себя частным детективом. Грэм был свидетелем той давней трагедии. И пусть пока он держится враждебно, кто, если не Грэм, поможет ему вывести Малькольма Трюви на чистую воду!

— Я хочу поговорить о том, что случилось десять лет назад.

Казалось, Грэм нисколько не удивился, но Джеймс понял, что коснулся больного места.

— Зачем это тебе?

— Я — частный детектив. Давай найдем местечко, где нет твоих первокурсников, и поговорим.

Джеймс помнил, что они с Грэмом заперлись в туалетной кабинке. Грэм хранил молчание, прислонившись к двери и недобро поглядывая на Джеймса, который мучительно подыскивал первую фразу. Неожиданно Джеймс покачнулся, чуть не выпал из кабинки и рассмеялся пьяным смехом. А ведь я здорово надрался, подумал он, но отступать было поздно. Он не имеет права упустить эту нить.

На Грэме был светлый свитер с пятнами пота под мышками и мятые коричневые брюки. Чтобы разрядить атмосферу, Джеймс решил пошутить.

— Наверняка те в зале решили, что мы наркоманы, — бодро заявил он.

— Задавай свои чертовы вопросы, — прошипел Грэм.

Внезапно Джеймс осознал, что не на шутку влип — оказаться запертым в туалетной кабинке с таким здоровяком, который испытывает к тебе необъяснимую, но оттого не менее сильную неприязнь, — вот уж не позавидуешь! Нужно быть осторожным.

— Ладно, — вздохнул он. — Твое полное имя.

— Что?

— Полное имя. Ты просто Грэм Оливер или…

— Просто.

— …Эдвард Грэм Оливер? — Грэм непонимающе смотрел на него. — Или, может быть, Эверет Грэм Оливер?

— Ты что, нажрался? — прорычал Грэм. — Что за чушь ты несешь!

Так, с таинственными инициалами ЭГО не получилось, сообразил Джеймс, попробую зайти с другого бока.

— Тебе нравилось жить на Лаф-стрит? Знаешь, теперь я там живу. Чудесный дом, красивый сад.

— Какого дьявола ты ко мне привязался?

— Мне нужна правда, — отвечал Джеймс. — Правда о Иене Дейтоне. Он был приятным соседом?

— А может быть, у тебя спрятан магнитофон? А ты, часом, не журналист?

Джеймс начал думать, что имеет дело с психопатом. Так заводиться из-за ерунды! Или для Грэма все это не было ерундой? Возможно, Грэм не безумец, а просто чувствует себя виноватым? Или ему есть что скрывать? Что-то, о чем Джеймс и не подозревает.

— Никакого магнитофона у меня нет. — В доказательство Джеймс распахнул полу пиджака. — И никакой я не журналист, я — частный детектив.

— Если я отвечу на твои вопросы, обещай, что отстанешь.

— Ладно. Отстану. Итак, ты ладил с Иеном Дейтоном?

Повисла долгая пауза. Теперь Грэм отвернулся и разглядывал дверь кабинки. Джеймс видел густую поросль темных волос под воротом свитера на спине и ощущал едкий запах пота.

— Ладил, — наконец ответил Грэм.

— Почему он покончил с собой?

Короткий горький смешок.

— Понятия не имею.

— Хорошо. Какие отношения связывали его с Анной Вэлери?

— Господи Иисусе…

— Отвечай, и я больше не стану приставать с расспросами.

— Ну, она ему нравилась.

— А тебе? Тебе она нравилась?

Долгое молчание.

— Какое отношение все это…

— Ладно. Тогда расскажи мне об остальных. Ты испытывал неприязнь к кому-нибудь из тех, кто жил в доме?

— Черт! — пробормотал Грэм.

Его плечи затряслись, но Джеймс не понимал, плачет он или смеется. Джеймс размышлял, стоит ли упомянуть имя Малькольма Трюви, но решил не торопиться. Пусть Грэм расколется сам.

— Ты считаешь кого-нибудь из них виновным в смерти Иена Дейтона?

Молчание. Яростное сопение.

— Да или нет?

— Да.

По неведомой причине тон Грэма все время оставался издевательски-саркастичным, но Джеймс хотя бы не сомневался, что тот не врет.

— Человек, которого ты обвиняешь в смерти Иена… тебе известно, где он сейчас?

Грэм резко повернулся. В глазах застыло бешенство.

— А тебе?

— Мне нет. — Джеймс изо всех сил старался, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Поэтому я и спрашиваю у тебя.

С противным смешком Грэм снова отвернулся.

— Ну, еще бы…

От волнения у Джеймса перехватило дыхание. Он был как никогда близок к разгадке!

— Этот человек живет в городе?

— Тебе виднее.

Джеймс был так потрясен, что не сразу нашелся с ответом. Откуда Грэму известно, что он видел Малькольма Трюви? Внезапно собственное неведение и неспособность вспомнить заставили Джеймса ощутить себя ущербным. Даже этот неприветливый Грэм знал о его прошлом больше, чем он сам! Последовало долгое молчание. Наконец Грэм повернулся к нему и презрительно процедил:

— Разве не так?

Джеймс смотрел ему в лицо — рот, словно алая рана посреди пышных зарослей, крупный нос, жалобный взгляд — и понимал, что знал Грэма раньше. Но прежде чем Джеймс успел вспомнить, с его губ сорвался вопрос: