Правительственные комитеты заведовали управлением и администрацией через посредство временного Исполнительного совета (которого не упраздняли еще в течение нескольких месяцев), командированных депутатов, которые были подчинены Комитету общественного спасения, через посредство дистриктов, национальных агентов, революционных комитетов, а также через посредство Якобинского клуба и его многочисленных филиальных отделений, которые являлись помощниками правительства в деле очищения правительственных органов от подозрительных лиц. Конвент сохранил за собой право назначать командиров сухопутной и морской армии. Прочих высших офицеров назначал Исполнительный совет, но они утверждались Комитетом общественного спасения. Командированным депутатам было предоставлено право отрешать и временно назначать чиновников всякого ранга, под условием доносить об этом Комитету общественного спасения. Европе было официально сообщено, что последний представляет собой правительство Франции: „Комитет общественного спасения нарочито уполномочен производить важнейшие дипломатические операции, и он непосредственно будет совершать все акты, вытекающие из этих операций“. Сверх того, путем основания законодательного бюллетеня, декрет 14 фримера обеспечивал быстрое и однообразное исполнение предписаний Конвента“.

О революционном календаре. Началом новой эры для Франции было признано 22 сентября 1792 г., „день осеннего равноденствия, тот момент, когда солнце вступило в созвездие Весов, в 9 ч. 18 м. 13 с. утра по часам Парижской обсерватории“. Значение названий месяцев таково: вандемьер — месяц сбора винограда; брюмер — месяц туманов; — фример — месяц морозов; нивоз — месяц снега; плювиоз — месяц дождя; вантоз — месяц ветра; жерминаль — месяц произрастания; флореаль — месяц цветения; прериаль — месяц лугов; мессидор — месяц жатвы; термидор — месяц зноя; фрюктидор — месяц плодов.

В дни общественного мнения можно было безнаказанно говорить все, что угодно. Раз в 4 года санкюлотидов было не 5, а 6, и этот шестой день, „революционный“, был днем особого национального праздника.

Чтобы сгладить след „монархических и церковных предрассудков, грязнивших каждую страницу календаря“, Конвент заменил имена святых названиями сельскохозяйственных продуктов и земледельческих орудий. Таков был республиканский календарь, державшийся более двенадцати лет и официально отмененный лишь 1 января 1806 г.

Уже 18 октября городской совет отменил всякого рода религиозные церемонии; были удалены отовсюду мощи и статуи святых, и запрещены крестные хода и хождения по святым местам. Парижане встретили эти меры как будто бы с одобрением, и это побудило Эбера и Шометта убедить парижского конституционного епископа Гобеля, ради примера для других, сложить с себя сан. Гобель с готовностью согласился на это; 7 ноября 1793 г. он явился со своими викариями в Конвент в сопровождении Шометта, сложил знаки своего священнического достоинства и надел красную шапку. Гобель сказал при этом: „Я принял сан, возложенный на меня народом. Я стал епископом, когда народ еще хотел епископов; я оставляю этот сан, когда народ уже не желает епископов. Духовенство, подчиненное мне, проникнуто такими же мыслями“. Священник Вожирар подтвердил это заявление, и многие священники сложили с себя сан.

Поступок Гобеля вызвал подражание в департаментах. Из церквей забирались драгоценности, кресты, облачения и т. д., и все это отправлялось в Конвент для употребления на пользу отечества. Колокола переливались в пушки…

Но из всего этого вовсе не значит, чтобы христианский культ был уничтожен: даже священники, не отказавшиеся от своего сана, оставались чиновниками государства. Во всем движении предполагалась полная его добровольность. Священник Грегуар, известный своей полной преданностью республике, все время оставался, например, верующим христианином. Только создание вместо христианства (для тех, кто его добровольно бросил) культа чистого разума придает некоторый видимый насильственный облик религиозной реформе.

Собор Парижской Богоматери был превращен в храм Разума. Сюда собирались поклонники нового культа; читались конституция и Декларация прав человека или устраивались иные чтения и сообщались известия с театра военных действий; играла музыка, пелись патриотические песни. Тут стоял ящик в виде головы животного, называвшийся „ртом мудрости“; в него опускались анонимные предложения, жалобы и советы по вопросам общественного блага.

Вот как описывает В. Блосс одно из торжеств нового культа: „Длинная процессия шла к собору Парижской Богоматери. Впереди несли бюсты Лепелетье и Марата, а за ними „богиню разума“. Она сидела на троне, несомом четырьмя мужчинами. Существует общераспространенное сказание, что богиню разума изображала проститутка. Это совершенно неверно: ее изображала жена депутата Моморо, известная своей красотой. Около нее находилась „богиня свободы“, изображаемая актрисой“.

Уверения, будто с праздниками Разума были соединены оргии, — тоже гнусная клевета. Напротив, именно Шометт уговаривал экзальтированных женщин не выходить из пределов женственности. 18 ноября толпа фантастически разубранных женщин проникла, под предводительством некоей Розы Лакомб, в зал Коммуны и держала себя здесь очень навязчиво. Шометт напомнил им об их обязанностях, как матерей и хозяек, и, восхвалив верную и заботливую супругу, закончил такими словами: „Мы должны презирать бесстыдную женщину, — плевать на ту женщину, которая одевается в мужское платье и отвратительно меняет красоту, данную ей природой, на пику и красную шапку“. Было решено не принимать вперед подобных женских депутаций, не вторгаясь, впрочем, как сказал Шометт, в их права.

Св. Дионисий (St-Denis), по словам католической легенды, будучи обезглавленным, продолжать жить и ходил, держа свою голову под мышкой.

После казни королевы и жирондистов в Париже началась какая-то резня. Казнены были: г-жа Ролан, герцог Орлеанский, генералы: Люкнер, Кюстен, Ушар, Богарне и Бирон, затем Барнав, Дюпор, Шапелье, Дантон, Эбер, Клоотс, принцесса Елизавета и, наконец, 5 декабря 1793 г., Дюбарри, любовница Людовика XV. Далее идут уже жертвы, совершенно неизвестные; 2 декабря гильотинируют (приводим только примеры, а не полное перечисление всех гораздо более многочисленных казней) двух сапожников за поставку плохих сапог в армию; 9 декабря казнят четырех портных; 22 декабря 60-летнюю дворянку и ее прислугу, а также камердинера Дюбарри. 7 января была казнена некая г-жа Лекенже за то, что подписалась на роялистский журнал; 16 января — парикмахер, смеявшийся над Конвентом, 21 марта — г-жа Лорье за то, что она назвала казнь своего мужа делом тирании; 24 апреля казнят 33 обывателей Вердюна за то, что они когда-то с радостью встретили вступление в город пруссаков. 8 мая казнен был знаменитый химик Лавуазье; он просил отсрочки казни на четыре недели, чтобы окончить одно важное открытие, на что президент трибунала Кофеналь ответил ему: „Нам не надо ученых!“ Часто нельзя даже разобрать, за что казнили тех или иных людей.

10 мая умерли две монахини 60 лет и одна швея 77 лет; 28 мая — винодел, портной с женой, поденщик, опять винодел и портной, мельник, чернорабочий одного извозчика, бочар, слуга, швея, опять поденщик, рабочий табачной фабрики, стекольщик; 13 июня — портной, два стекольщика, торговец деревом, извозчик, живописец, мясник, садовник, типографщик и одна 24-летняя прачка из Гамбурга. С этих пор дневные списки становятся длинными; число жертв доходит до 80 в день. Уже список 16 июня содержит 54 жертвы: между ними 39 рабочих и 10 человек служащих. Списки остаются такими вплоть до низвержения Робеспьера; на пятьдесят осужденных всегда приходится около сорока лиц из бедных трудящихся классов, т. е. из народа, по определению самого же Робеспьера.

Милленариями назывались английские сектанты, ожидавшие скорого наступления на земле Царства Божия.

Робеспьер давно уже стоял на той обычной точке, что образованный человек может обойтись без религии, а для народа она необходима. Уже в ноябре 1793 г. он говорит: „Атеизм — аристократичен. Мысль о великом существе, которое охраняет угнетенную невинность, карает торжествующее преступление, в высшей степени народна. Если Бога нет, то его нужно выдумать“.

Вот некоторые подробности относительно законодательных мер, принятых Конвентом по настоянию демократии: 28 марта было постановлено организовать общественную помощь, которую объявили общественным долгом господствующих классов. Затем принялись за раздел общинных земель. Triage, „историческое право“ землевладельцев на треть общинных имуществ, еще раньше было уничтожено: общины получили обратно все свои имущества. Но и теперь люди не сумели сконцентрировать общинную собственность и устроить хозяйство в крупных размерах. Общинные имущества и общинное самоуправление, как говорит один современный писатель, могли бы образовать самые прочные устои демократии. Но Конвент, в противоположность Парижской коммуне, не хотел и знать ничего о широком самоуправлении общин; таким образом, общинные имущества были раздроблены. Сперва было постановлено разделить общинные угодья между теми гражданами, которые имели не более 100 франков дохода; впоследствии декретом 10 июня было предписано разделить общинные угодья между всеми жителями по числу душ. Но этот раздел был произведен лишь до известной степени.

Таким образом, Конвент увеличил число собственников мелких участков. Этим он создал тот класс, который должен был стать таким сильным тормозом дальнейшего демократического развития Франции. Конвент не воспользовался удобным случаем для организации обработки земли в крупных размерах. Люди не думали о том, чтобы восстановить старинное общинное хозяйство в улучшенном и более совершенном виде: в мелких собственниках они видели настоящих буржуазно нормальных людей. Таким образом, новая демократия стала на наклонную плоскость, что не могло обещать ей долговечности. Можно возразить, что эта демократия в борьбе с внутренними и внешними врагами не имела времени основательно подумать о преобразовании земледельческого хозяйства. Но ни у одного из ее самых светлых умов не появилось даже мысли о том, что увековечение карликового хозяйства воспитает эгоистическое, недоступное для идеалов поколение. Две наполеоновских империи были плодом системы этих мелких участков: #c_24.

Вряд ли здесь мы имеем дело с настоящим покушением на жизнь Робеспьера. Вернее, что видя, какое всеобщее сочувствие к Колло д'Эрбуа возбудило покушение на него Адмира, Робеспьер из ничего не значащего инцидента раздул громкое дело. Ножички, найденные у Сесиль Рено, были совершенно игрушечные. Как бы ни было, на Адмира и Сесиль посмотрели как на глав большого заговора, устроенного Питтом, и всех, кто только был близок к арестованным, привлекли к этому делу. Вместе с Сесиль обвинили ее отца, братьев, ее тетку. В это дело впутали госпожу Сент-Амарант, ее дочь, сына, зятя и прежнюю любовницу этого последнего, а также и всех их слуг. Тут было 61 человек и среди них — десять женщин. Все протесты оказались тщетными, и Адмира, когда он заявлял, что не знает всех этих людей, даже не слушали. Эти лица были приговорены к смертной казни, в качестве членов одного и того же заговора, и 17 июня отправлены на эшафот в красных рубахах, как „отцеубийцы“. Этот необычайный процесс раздувал главным образом старый Вадье, так как он знал, что Сент-Амарант содержала игорный дом, где, как говорили, бывал брат Робеспьера. Он хотел этим скомпрометировать Робеспьера.

Решение провозгласить веру в Верховное Существо было принято Конвентом после речи Робеспьера, в которой он доказывал, что вера в бессмертие души увеличивает мужество и патриотизм. „Невинность на эшафоте заставляет бледнеть тирана на триумфальной колеснице; она обладает этой силой только потому, что смерть уравнивает угнетающего и угнетенного!“ — сказал Робеспьер между прочим. Конвент проголосовал за бессмертие души и бытие Верховного Существа и большинством голосов постановил: „Французский народ признает бытие Верховного Существа и бессмертие души и считает, что служение этому Верховному Существу должно состоять в исполнении обязанностей человека. Для напоминания людям идеи божества и величия его бытия следует установить праздники, которые должны быть посвящены славным событиям нашей революции, различным добродетелям и силам и благодеяниям природы. 20 прериаля должно быть осуществлено первое празднество в честь Верховного Существа“.

Празднество это, о котором Ф. Минье говорит только несколько слов, носило скорее не торжественный, а комичный характер. Всех речей Робеспьером было произнесено три, и именно третья кончалась словами, приведенными у Ф. Минье. После первой речи Робеспьер подошел к группе аллегорических статуй, сделанных из картона, которые должны были изображать раздор, атеизм и эгоизм; их нужно было уничтожить. Новый первосвященник зажег факелом статуи; из их пепла должно было подняться изображение мудрости. Изображение это показалось несколько почерневшим от дыма, и когда кто-то заметил, что мудрость нового первосвященника помрачилась, Конвент засмеялся. Робеспьер произнес вторую речь, относившуюся к этому акту. Затем Конвент направился на Марсово поле, причем Робеспьер с сияющим лицом шел на несколько шагов впереди Конвента. Это выделение озлобило членов Конвента; послышалось слово „тиран“, а какой-то голос даже крикнул: „От Капитолия до Тарпейской скалы — лишь один шаг!“

Федералистами во время революции называли тех граждан, что в различных провинциях и департаментах соединялись вместе для защиты принципов 1789 г.

Companies de Jesus (Общества во имя Иисуса). Правильное название этих обществ Companies de jéhu (Общества вуйя), и только по созвучию недостаточно образованные люди называли их Companies de Jesus. Сообщества эти, основанные после 9 термидора, держали в страхе весь юг Франции; члены их за преступления карали преступлениями же и совершали неслыханные жестокости. 24 апреля 1805 г., они, например, напали на Лионскую тюрьму, избили 80 заключенных там террористов и побросали трупы их в Рону.

Доступ в избирательные собрания имел только тот, кто платил какую-либо прямую (поземельную или личную) подать. Избирателями же во вторичном собрании могли быть только владельцы имущества, приносящего доход, смотря по местности, в размере, равном 100–200 дневным заработкам.

Кроме того, по Конституции III года были сохранены выборные департаментские административные должности, но число их сокращено до пяти, и они всецело подчинены исполнительной власти, которая при каждой из них, как и при каждом муниципалитете, держала сменяемого комиссара, обязанного требовать исполнения законов и следить за их применением. Департаменты сохранили свои названия, исключая парижский, который был назван Сенским департаментом, как бы с целью показать, что гегемония столицы кончилась. Дистрикты были упразднены. Мелкие муниципалитеты были уничтожены: теперь существовали только кантональные муниципалитеты, представлявшие собой соединение муниципальных агентов, избранных порознь всеми общинами кантона. Париж составлял особый кантон, разделенный на двенадцать муниципалитетов с центральными бюро для общих дел.

Бабеф говорил, что равенство, которое до сих пор так часто объявлялось, было лишь обманом. Он хотел установить фактическое равенство, положив в основу его собственность. С этой целью он хотел образовать для своего нового общества общенациональное владение (grande communauté nationale), которое имело составиться из имуществ всех осужденных и беглых реакционеров. Путем отмены права наследования это общенациональное владение имело увеличиваться и, наконец, охватить всю страну. Главным образом в общее владение должна была поступить земля. Воспитание молодежи должно вестись однообразно в больших национальных заведениях. Все граждане обязаны заниматься полезным трудом, каким должны считаться земледелие, ремесла и военная служба. Должны быть организованы рабочие классы, состоящие под надзором выборных лиц; каждый гражданин должен вступить в один из таких классов. Продукты труда должны сдаваться в государственные и общинные магазины, откуда все граждане могли бы получать поровну все необходимое. Леность должна была наказываться принудительным трудом. Деньги уничтожались, и вся внешняя торговля становилась монополией правительства. Как ученик Робеспьера, Бабеф желал также восстановления культа Высшего Существа. Для политических преобразований руководящей нитью служила Конституция 1793 г.: #c_25

Великий раздаватель милостыни (Le grand aumônier) заведовал домашней дворцовой церковью и благотворительными дворцовыми учреждениями (госпиталями, приютами и т. д.). Одно время в его заведовании находились все вообще госпитали Франции; он, между прочим, назначал всех учителей в Collège de France.

Превотальные суды — были суды исключительные, для разбора известных дел. Законом 10 октября 1810 г. суды эти были установлены для разбора дел по контрабанде. 20 декабря 1815 г. они были возобновлены для разбора всех дел против общественной безопасности. Приговоры этих судов были безапелляционны. Председательствовали в них высшие чины армии, носившие название прево. Превотальные суды были окончательно уничтожены в 1817 г.

Комментарии

К. Дебу

Во время резни, устроенной Парижской коммуной 2 сентября, он спасал всех, кто ему попадался; по своему собственному побуждению он выпустил из тюрьмы Дюпона, Барнава и Шарля Ламета, бывших его личными врагами.

Вот несколько ответов этой геройской девушки перед Революционным трибуналом: „Каковы были ваши намерения при убийстве Марата?“ — „Прекратить мятежи во Франции!“ — „Давно ли у вас составился этот план?“ — „После дела 31 мая, дня изгнания народных депутатов!“ — „О том, что Марат — анархист, вы узнали из журналов?“ — „Да, я знала, что он развращает всю Францию. Я убила, — прибавила Корде, сильно повышая голос, — одного человека, чтобы спасти сотни тысяч, я убила злодея, чтобы спасти невинных, кровожадного зверя, чтобы дать покой моей родине. Я была республиканкой раньше революции, и у меня всегда было достаточно смелости“.

Вперед, дети родины, настал день славы; против нас тирания, и над нами занесен уже окровавленный ее топор

Examens critiques des consderations de madame de Staël sur la Révolution française, par M. J. Ch. Bailleul, ancien député. T. II. P. 275 et 281.

Эта конституция сообщена нам членом Конвента Дону; частые разговоры со Сьейесом дали ему возможность верно изобразить пружины этого малоизвестного политического механизма.

Mémoires pour servir à l'histoire de France sous Napoléon, écrits à Sainte Hélène T. I P. 248.

Слова эти взяты из записок Тибодо о Консульстве. В этих весьма любопытных записках имеется ряд политических разговоров Бонапарта, подробности относительно его внутреннего правления и относительно главных заседаний Государственного совета; все это проливает яркий свет на эпоху Наполеона-консула

Переводчик, не претендуя нисколько на исправления и опровержения некоторых в настоящее время далеко не всеми историками разделяемых мнений Минье, счел полезным собрать здесь те разъяснения, которые ему лично приходилось делать при чтении Минье людям, недостаточно знакомым с предшествовавшей революции историей Франции, с ее внутренним устройством и т. п. Не надо забывать, что, как ни популярно написана книга Минье, она все же написана для французского читателя. Примечания наши не претендуют даже на полноту, — далеко не все, нуждающееся в книге Минье в разъяснении и в дополнениях, нашло в них место, но полагаем, что все же они могут принести некоторую пользу.

К. Дебу

Champion Е. La France en 1789 // Histoire générale sous 1. r. De M-s Lavisse et Rambaud. T. VII.

Автор комментария слишком сужает понятие третьего сословия. В него, кроме горожан, входили крестьяне.

Блосс В. Французская революция. СПб., 1906.

Блосс В. Французская революция. СПб., 1906, С. 14 и 15.

Т. е. землям, не платящим подати (la taille), в чьих бы руках они ни находились.

Т. е. право наследования после вассала, в ущерб его наследникам, даже родным его детям, не жившим в момент его смерти под одной с ним кровлей.

Олар Ф. Великая французская революция. М., 1906. С. 80.

Олар Ф. Великая французская революция. С. 85–86.

Олар Ф. Великая французская революция. С. 187.

Олар Ф. Великая французская революция. С. 110–111.

Блосс В. Французская революция С. 139.

Олар Ф. Великая французская революция С. 160.

Олар Ф. Великая французская революция С. 160.

Вот характерная выписка из этого введения в Конституцию 1793 г.: „Общественные вспомоществования составляют священный долг. Общество обязано оказывать поддержку несчастным гражданам тем, что оно доставляет им работу, или тем, что оно обеспечивает средства к существованию неспособным к труду“ Здесь мы имеем нечто вроде признания „права на труд“.

Олар Ф. Великая французская революция.

Блосс В. Французская революция.

Блосс В. Французская революция.

Скачать саму книгу вы можете в разделе научной и учебной литературы библиотеки.

IX. Так как каждый должен считаться невиновным до тех пор, пока его виновность не доказана, то если окажется неизбежным взять кого-либо под стражу, — законом должны быть строжайшим образом воспрещены все стеснения, не необходимые для его задержания.

X. Никто не должен терпеть каких бы то ни было беспокойств из-за своих мнений, включая сюда и мнения религиозные, если только их обнародование не нарушает порядка, установленного законом.

XI. Драгоценнейшим правом человека является право свободного обмена мыслей и мнений; каждый гражданин должен обладать в полной мере правом свободно говорить, писать и печатать, и единственное допустимое ограничение этого права — ответственность по закону за злоупотребление этой свободой.

XII. Общественная власть необходима для ограждения прав человека и гражданина. Власть эта имеет целью благо всех, а не частную пользу лиц, облеченных ею.

XIII. Для содержания общественной власти и для расходов по управлению необходимы взносы в общественную казну. Они должны быть распределены между всеми гражданами сообразно их состоянию.

XIV. Все граждане имеют право непосредственно или через посредство особых уполномоченных определять необходимость общественных взносов, утверждать их без всякого постороннего влияния и надзирать за их расходованием. Всем гражданам принадлежит также определение той части, которая падает на долю каждого, и способы распределения и собирания этих взносов, и то, на какое время они учреждаются.

XV. Общество имеет право требовать от каждого правительственного агента отчета в его действиях.

XVI. Всякое общество, в котором права не обеспечены и не установлено разделения полномочий, лишено прочных установлений.

XVII. Так как собственность является священным и неприкосновенным правом, то никого нельзя лишать ее, разве только в случаях, когда этого без всякого сомнения потребуют общественные, точно установленные нужды и то при непременном условии полного и заранее определенного за нее вознаграждения.

Активные и пассивные граждане. Учредительное собрание разделило всех французских граждан на два класса; один — привилегированный класс, обладающий всеми политическими правами, составили граждане активные, а другой класс, всяких политических прав лишенный, — граждане пассивные.

„Закон от 22 декабря 1788 года, — говорит Ф. Олар: #c_15, — устанавливает три категории активных граждан: 1) Избирателем первого разряда, имеющим право голоса в первичных собраниях, может быть только гражданин, которому не менее двадцати пяти лет, который год живет оседло, не состоит на частной службе за жалованье и платит прямой налог не менее как в размере трехдневной заработной платы. Число активных граждан во всем королевстве равнялось, по декрету от 27 и 28 мая 1791 года, 4 298 360. 2) Право быть выбранным в избирательное собрание, на муниципальные должности, в администрацию округа или департамента имел лишь тот, кто платил прямой налог не менее как в размере местной заработной платы за десять дней. 3) Право быть избираемым в Национальное собрание имели те, кто платил „прямой налог в размере марки серебра (около 50 ливров) и сверх того владел некоторой земельной собственностью“. Этот декрет о марке серебра вызвал такой ропот, что в 1791 году, во время пересмотра конституционных законов, Учредительное собрание решило отменить его и постановило, что депутатом в будущем Национальном собрании может быть всякий активный гражданин. Но на деле оно ограничило это право, постановив, что участвовать в избирательном собрании, члены которого выбирались в каждом департаменте первичными собраниями и которое назначало депутатов, может лишь гражданин, владеющий на правах собственности или узуфрукта имуществом, приносящим, по оценке податных списков, доход, равный местной заработной плате за двести дней в городах с населением свыше 6000 душ, за полтораста дней в городах с населением менее 6000 душ и в селах, или же нанимающий жилое помещение, доход с которого в тех же списках признан равным стоимости полутораста или ста дней труда, смотря по народонаселению города, или, наконец, арендующий поместье, оцененное в 400 дней труда“.

Административное устройство департамента. Вот некоторые подробности внутреннего устройства департаментов, как их приводит Олар: #c_16:

„В каждом департаменте было учреждено высшее административное собрание под названием управление департамента, а в каждом уезде — низшее административное собрание под названием управление уезда. Первое, состоявшее из 36 членов, выбиралось избирательным собранием, которое назначало депутатов в Национальное собрание; второе, состоявшее из 12 членов, выбиралось теми же избирателями, но для этой надобности избиратели, вместо того чтобы образовать одно общее избирательное собрание, делились на столько собраний, сколько было уездов. Эти административные собрания наполовину обновлялись каждые два года. Кроме того, в состав управления департамента входил генеральный прокурор-синдик, в состав управления уезда — прокурор-синдик, избираемые тем же способом. Тотчас по избрании эти собрания выбирали себе председателя и разделялись на две секции: исполнительную — директорию департамента, директорию уезда и законодательную — совет департамента, совет уезда. Директория функционировала беспрерывно; советы имели право заседать: департаментский — не более одного месяца в году, уездный — не более пятнадцати дней. Уезд был вполне подчинен департаменту.

Управление департамента имело двоякого рода функции: 1) под надзором Законодательного корпуса и на основании его декретов оно распределяло прямые налоги между уездами, которые, в свою очередь, распределяли их между муниципалитетами, составляло податные списки плательщиков каждой общины, организовало и контролировало сбор и передачу казне податных сумм и выдавало ордера на уплату расходов; 2) от имени и под надзором короны оно заведовало всеми отраслями администрации.

Уездные власти участвовали в этих функциях лишь по поручению и под надзором управления департамента.

Компетенция генерального прокурора-синдика и прокурора-синдика была плохо определена. Всякий доклад должен был предварительно быть представлен им, и управление не могло ничего постановлять, не выслушав их. Избираемые активными гражданами, они как бы являлись адвокатами, защитниками народа. На практике эта их роль была то ничтожна, то значительна, смотря по человеку и обстановке“.

Вакационными палатами назывались особые судебные установления, разбиравшие самые неотложные судебные дела во время вакационного отдыха судов постоянных. Учреждения эти были источником постоянных судебных злоупотреблений.

…смешное восклицание… намек на одно из многочисленных народных собраний в саду Палс-Рояля, где принято было решение о роспуске Учредительного собрания. Все подобные резолюции Пале-Рояльских собраний никакого значения не имели и не представляли никакой действительной опасности.

Уничтожение капитулов и замена каноников викариями. Канониками назывались вначале лица обязательно священного сана, которым принадлежало исключительное право распоряжаться всей материальной частью католической церкви. Сначала они все были обязательно монахами и не имели ни личного имущества, ни личных привилегий. Затем мало-помалу они завладели частью церковных доходов и отчасти получили полную независимость от епископов (в Париже, например, два каноника, помимо епископальной власти, назначались советом других каноников). Собрание каноников носило название капитула. Одно время капитулам принадлежало право избрания архиепископов, капитулы управляли епархиями, пока в них бывала свободной епископальная кафедра.

Привилегии и доходы, которыми пользовались каноники, сделали то, что эти места стали раздаваться людям светского звания и даже женщинам.

Французские короли не гнушались занимать места каноников церквей, обладавших большими доходами. В некоторых местах должности каноников были наследственными.

Викарии были помощниками священства, ведавшими материальную часть, но не пользовавшимися ни особыми доходами, ни привилегаями.

Вот некоторые подробности нового судебного устройства, введенного Учредительным собранием:

„На первое место: #c_17 был поставлен третейский суд, как наиболее разумный способ улаживать споры между гражданами, но это был суд факультативный. В каждом кантоне был мировой судья, избираемый, как и его асессоры, активными гражданами из числа граждан, пользовавшихся правом избрания, сроком на два года; вторично он не мог быть избираем. Тяжбы на сумму не свыше пятидесяти ливров он решал безапелляционно, на сумму до ста ливров — с правом апелляции в уездный суд. В каждом уезде существовал гражданский суд из пяти судей, которые избирались на шесть лет и могли быть переизбираемы. Уездные суды служили апелляционными инстанциями один для другого. Для уголовного судопроизводства были установлены три степени: 1) суд полицейский, ведавший простые нарушения полицейских правил; он был вверен муниципалитету; 2) суд исправительный, ведавший проступки; он был вверен мировому судье и его асессорам; 3) наконец, суд уголовный, ведавший преступления, он был вверен уголовному трибуналу. Такой трибунал находился в каждом департаменте, всегда на одном и том же месте; он состоял из трех судей, выбираемых избирательным собранием, и президента, избираемого так же. В его состав входили обвинительное жюри (Jury d'accusation) и жюри, постановлявшее приговор (Jury de jugement). (Конституанта отказалась ввести суд присяжных в гражданское судопроизводство). Прокуратура состояла из государственных обвинителей, избираемых на время, и королевских комиссаров, назначаемых королем пожизненно. Существовал также кассационный суд, заседавший при Законодательном корпусе; члены его избирались департаментами.

Наконец, Конституанта учредила Верховный национальный суд, нечто вроде высшего политического суда, который должен был разбирать все те преступления и проступки, в которых обвинителем выступал Законодательный корпус. Члены этого суда, называвшиеся Hauts jurés, выбирались избирательными собраниями в числе двух от каждого департамента. Он должен был заседать на расстоянии не менее 15 миль от Законодательного корпуса; он заседал в Орлеане“.

Внутреннее устройство Учредительного собрания. Минье почти ничего не говорит о внутренней организации Учредительного собрания. Приводим поэтому соответственное место из Олара, „Великая французская революция“: #c_18.

„После соединения сословий депутаты формально были признаны вполне равноправными; однако, в первое время собрание старалось составлять свои бюро и комитеты почти поровну из представителей привилегированных сословий и представителей третьего сословия. Что касается протестов и абсентеизма депутатов дворянства и духовенства, ссылавшихся на свои непреложные инструкции относительно голосования по сословиям, то Учредительное собрание постановило (8 июля 1789 г.) что ни протесты, ни абсентеизм этих депутатов не могут остановить его деятельности.

Во главе себя собрание поставило президента, избираемого всего на пятнадцать дней, и дало ему в помощь шесть секретарей. Обязанность нынешних квесторов исполняли т. н. commissaires de la salle.

Каждый член имел право внести предложение; но оно могло быть обсуждаемо лишь в том случае, если его поддерживали два других члена. Собрание решало, должно ли оно подвергаться обсуждению или нет. В случае утвердительного решения, если проект касался законодательства, конституции или финансов, его печатали и раздавали членам, а собрание решало, следует ли передать его в бюро, или обсуждать без предварительного рассмотрения в бюро. Наконец, происходили публичные прения, при чем могли быть предложены поправки и дополнения, и собрание постановляло приговор большинством голосов путем вставания, а в спорных случаях — путем поименного голосования. Оно имело право объявить вопрос безотлагательным, и тогда эта процедура сокращалась и упрощалась.

Бюро представляли собой секции собрания. Их было тридцать; в них участвовали все члены собрания, сменявшиеся по очереди в алфавитном порядке.

Комитеты, избираемые бюро баллотировкой из числа всех членов собрания, представляли собой постоянные комиссии, на обязанности которых лежала подготовка дел для работы собрания. Наиболее известным и важнейшим из этих комитетов был конституционный. Из числа прочих следует назвать финансовый, церковный, феодальный, или комитет феодальных повинностей, военный, колониальный, комитет по искоренению нищенства, следственный комитет (нечто вроде Комитета общественной безопасности), наконец, дипломатический. Чрез посредство этих комитетов Учредительное собрание наблюдало за деятельностью исполнительной власти и в их лице часто превышало свою компетенцию, так что, вопреки принципу разделения властей, оно фактически участвовало в управлении Францией.

Собрание допускало к своей решетке петиционеров и депутации, и, таким образом, не раз в зале его заседаний раздавался голос народных ораторов.

Заседания были публичны, и хотя мнение о давлении, которое производила на его деятельность трибуна, и преувеличено, тем не менее нельзя отрицать, что поведение публики неоднократно оказывало сильное влияние на дебаты и даже на вотум собрания“.

Говоря об Учредительном собрании, необходимо сказать несколько слов относительно муниципального устройства Парижа.

Декретом от 21 мая 1790 г. Собрание разделило Париж на 48 секций.

Все жители Парижа, имеющие право участвовать в выборах, составляли советы этих секций. Они выбирали 16 комиссаров на помощь главному полицейскому комиссару, также избиравшемуся населением; они, далее, следили за исполнением предписаний муниципального совета и, в свою очередь, обращались к нему с требованиями, пожеланиями и советами. Собрания секционных советов происходили регулярно раз в неделю, но по требованию 50 секционеров секция должна была быть тотчас же собрана на экстренное заседание. 8 секций имели, кроме того, право требовать, чтобы по данному вопросу высказались все секции.

La commune de Paris (Парижская коммуна), что играла затем такую большую роль в революции, состояла из мэра, 16 администраторов, муниципального совета из 32 членов, Генерального совета из 96 членов, генерального прокурора и его двух помощников. Мэр являлся председателем Исполнительного совета города, состоявшего из 16 администраторов, отправлявших каждый особую обязанность. Муниципальный совет собирался по меньшей мере раз в две недели, а по желанию мэра и чаще. Собрания совета могли, кроме того, потребовать половина его членов. Генеральный совет не имел периодических собраний, но собирался по желанию мэра или требованию муниципального совета, или половины администраторов; кроме специальных 96 членов, в него входили: весь муниципальный совет, администраторы и мэр, так что общий состав его был в 147 членов. Именно этот Генеральный совет и вел последующую борьбу с правительством.

Логографом называли лицо, ведшее протокол собрания.

Внутреннее устройство Законодательного собрания. Оно было организовано почти так же, как и собрание Учредительное и точно так же делилось на секции. Наибольшее значение получили в этом собрании комитеты, захватившие в свои руки со временем всю власть. Особенно надо отметить деятельность комитетов наблюдательного и дипломатического.

Выборы в Конвент и его полномочия. Законодательное собрание избиралось лишь активными гражданами. Ценз этот по новой конституции был отменен, и было установлено, что избирательное право принадлежит каждому французу, достигшему 25-летнего возраста и живущему своим трудом. Двухстепенность выборов была удержана, несмотря на сильную пропаганду против нее, предпринятую Маратом. Первичные собрания происходили с 26 августа 1792 г., а со 2 сентября начались собрания выборщиков. Общее число депутатов Конвента было около 750. Между ними была почти вся левая Законодательного собрания и немало членов собрания Учредительного.

„Париж: #c_19 взял своих депутатов почти исключительно из крайней демократии и избрал тех лиц, на которых с большим или меньшим основанием старались взвалить вину за переворот 2 сентября. Этими выборами Париж еще раз дал свое подтверждение энергичным мерам переворота.

Большинство голосов в Париже получил Робеспьер; теперь началась его великая политическая роль. После него по большинству голосов следовал Дантон, оставивший пост министра, чтобы баллотироваться в Конвент, так как он понял, что правительство будет теперь в самом Конвенте. В Париже был избран также Марат. Таким образом, Париж послал в Конвент трех вождей демократии. Кроме того, в Париже были избраны: Дюссо, которого Марат называл „неопасным старым болтуном“; затем, друг Дантона Фабр д'Эглантин, Бийо-Варенн, которого таланты и энергия скоро должны были провести в правительство, Колло д'Эрбуа, имевший разделить судьбу Бийо, Камиль Демулен, Осселен; затем, Сержан и Панис — из комитета надзора Коммуны, Буше и знаменитый живописец Давид, бывший в то время ярым якобинцем. Среди парижских депутатов меньше всего голосов получил герцог Орлеанский“.

„Каковы были: #c_20 функции и полномочия Конвента? Ему не было дано никакой определенной инструкции, для него не составили наказов, и в протоколах избирательных собраний редко упоминается о политических прениях. Можно только констатировать, что почти всем членам Конвента были даны неограниченные полномочия. По основному вопросу о том, следует ли сохранить монархию, или установить республику, ясно высказалось, из 83 избирательных собраний, только одно — парижское, которое потребовало „республиканской формы правления“. Сохранения королевской власти не потребовало ни одно из этих собраний, но за нее высказалось небольшое число первичных собраний. Франция решилась пожертвовать монархией Бурбонов в интересах национальной обороны, но, по-видимому, боялась, как бы республика, которую наиболее демократически настроенные политики того времени называли несбыточной мечтой, не оказалась тождественной с федерализмом или анархией, между тем как главной задачей минуты было сплотить Францию против иноземного врага“.

Подробности о первом заседании Конвента Вот некоторые подробности о первом заседании Конвента, как их приводит Олар: #c_21.

„Первое заседание Конвента состоялось в Тюильри 20 сентября 1792 г. Так как налицо был уже 371 депутат, то он объявил себя в законном числе и избрал свою канцелярию: президента — Петиона (235 голосами при 253 голосовавших) и секретарей — Кондорсе, Бриссо, Ласурса, Верньо, Камю. Таким образом, первый акт носил жирондистский характер. На следующий день Конвент перешел в Манеж, где занял зал Законодательного собрания (здесь он заседал до 10 мая 1793 г., когда окончательно перешел в Тюильри). В этом заседании 21 сентября он вотировал несколько успокоительных и относительно консервативных постановлений: 1) что единственной законной конституцией является та, которая принята народом; 2) что личная и имущественная безопасность находится под защитой нации; 3) что не отмененные законы будут временно исполняться, что власти не отозванные или не упраздненные временно сохраняются и что установленные подати должны и впредь быть уплачиваемы, как доныне. Заседание уже готово было закрыться, а вопрос о форме правления еще не был поднят, как вдруг Колло д'Эрбуа, бывший председатель того парижского избирательного собрания, которое высказалось за республику, бросился на трибуну и потребовал упразднения королевской власти. Ему стали возражать, указывая на „права народа“ и на необходимость избегнуть упрека в том, что столь важный шаг был вызван вспышкой энтузиазма. Но Конвент чувствовал, что ему нельзя отступать, и единогласно постановил, что „королевская власть упраздняется во Франции“. Ни один из ораторов не упомянул слова республика.

Вечером этот декрет был оповещен в Париже при свете факелов, и народ выразил свою радость новым возгласом: Да здравствует республика! В тот же вечер Конвент, собравшийся в этот день вторично, допустил к своей решетке две секции, которые явились, чтобы клятвенно обещать ему охранять республику, хотя официально о ней еще не было и речи. Таким образом, столица взяла на себя почин решить, не обинуясь, этот страшный политический вопрос, перед которым Конвент стоял в нерешительности. На следующий день, 22 сентября, по инициативе Бийо-Варенна было постановлено отныне датировать правительственные акты первым годом республики. Этот важный декрет был вотирован без всякой торжественности; о нем сообщили лишь немногие газеты, и позднее Робеспьер не встретил возражений, сказав с трибуны, что республика „украдкой пробралась“ между партиями. Страна принуждена была обратиться к республике, потому что упадок королевской власти сделал ее неизбежной. Мало-помалу она приобрела популярность, особенно под влиянием военных успехов; позднее у нее явились свои герои и мученики, — она стала почти религией“.

Maximum — закон, устанавливающий известную цену, по которой могут быть продаваемы те или иные продукты. 27 сентября 1792 г. Парижская коммуна впервые установила таксу, выше которой в Париже не могли быть продаваемы съестные припасы. 3 мая 1793 г. Конвент распространил закон максимума на всю Францию, поскольку он касался хлебного зерна и муки. 29 сентября того же года закон был распространен на свежее и соленое мясо, сало, масло коровье и постное, соленую рыбу, всякую живность, вино, водку, уксус, сидр, пиво, каменный уголь, дрова, свечи, масло для освещения, соль, соду, мыло, поташ, сахар, мед, бумагу, кожевенные товары, железо, чугун, свинец, сталь, медь, пеньку, все сырые материалы для фабрик, табак и обувь. Цена на все эти предметы была закреплена та, что существовала в 1790 г. Наконец, 22 февраля 1794 г. закон о максимуме получил некоторое, последнее изменение, — к установленной цене на различные продукты прибавлялся тариф за провоз. Все декреты относительно закона о максимуме были аннулированы 24 декабря 1794 г.

О Конституции 1793 г. Конституция 1793 г., которой — как и Конституции 1791 г. — предпослана была Декларация прав: #c_22, отличавшаяся, впрочем, более уравнительным характером и выставлявшая целью социальной жизни "общее благо", освящала систему всеобщего голосования, установленную 10 августа, но отменяла двухстепенность выборов, предоставляя избрание депутатов непосредственно первичным собраниям по округам с 50 000 жителей в каждом, созываемым ежегодно первого мая. Всякий француз, достигший 21 года, приобретал все политические права без каких бы то ни было имущественных ограничений. Члены департаментской и дистриктной администрации, равно как члены суда, по-прежнему избирались двухстепенной баллотировкой. Законодательная власть была вверена Национальному собранию, состоявшему приблизительно из 600 депутатов, которые избирались лишь на один год. Всякий закон, принятый Национальным собранием, должен быть представлен народу; если спустя сорок дней после обнародования в половине департаментов, с прибавлением одного, десятая часть первичных собраний каждого из них не заявит протеста, закон считается окончательно принятым; в противном случае сзывались первичные собрания. Здесь, таким образом, мы снова встречаемся с прежним veto, приобретшим демократическую форму. Исполнительная власть была вверена Исполнительному совету из двадцати четырех членов, избираемых таким образом: избиратели второго разряда в каждом департаменте назначают одного кандидата; из списка этих кандидатов Национальное собрание выбирает членов Совета, половина которых обновляется по истечении каждого законодательного периода, т. е. ежегодно. Наконец, конституция должна была быть подвергнута плебисциту. Все было рассчитано на то, чтобы рассеять беспокойство тех, которые опасались диктатуры Парижа: благодаря установлению чего-то вроде народного veto последнее слово по всякому вопросу оставалось за департаментами. Кроме того, всякая возможность установления личной диктатуры была предотвращена путем учреждения Исполнительного совета из двадцати четырех членов, в избрании которых участвовали все департаменты.

6. Право на имущество лиц, умерших без наследников; а также право на наследование после незаконнорожденных и пришлых людей (aubains), умерших на его земле, равно как и право на имущество людей, присужденных к смерти, к пожизненным галерам (каторжным работам), к изгнанию и пр. (никаких доходов).

7. Право охоты и рыбной ловли, причем второе оценивают в 15 ливров в год.

8. Право взимания особого налога за право гражданства (droit de bourgeoisie, см. статью 4) на основании хартии 1255 г. и земельного описания (le terrier) 1484 г. — Самые богатые люди должны платить ежегодно по 12 мер овса, по 40 фунтов каждый, по 12 парижских денье, люди среднего состояния — по 9 мер и по 9 денье, все остальные платят по 6 мер и по 6 денье.

9. Налог на охрану (droit de guet) замка Бле. Королевским указом 1497 г. размер этого налога для жителей города Бле и для всех живущих в пределах этого судебного округа, как то для обитателей Шарли, Буамарвье и пр. был определен в 5 су в год с каждого дыма (par feu), что и было приведено в исполнение. Все жители этой местности всегда признавали себя подлежащими этому налогу на охрану и стражу (guet et garde).

10. Дорожные пошлины (droit de péage) со всех товаров и припасов, провозимых через город Бле, за исключением зернового хлеба, круп, муки и овощей.

11. Право отлива (droit de potage), т. е. право взимания в пользу сеньора 9 пинт с каждой бочки вина, продающейся в розницу в городе Бле. Это право отдано в 1783 г. на откуп, на 6 лет, за 60 ливров в год.

12. Пошлины с убоя скота (droit de boucherie), или право получать язык от каждой рогатой скотины, убитой в городе, а также головку и ножки от всех зарезанных телят. В Бле нет мясника; однако же, „во время жатвы и в течение всего года убивается около 12 быков“. Эта пошлина взимается управляющим и ценится в 3 ливра в год.

13. Сбор с ярмарок и рынков, с мер (погонных и сыпучих) и весов. Пять ярмарок и еженедельный рынок; но и ярмарки и рынки немноголюдны; крытого рынка нет. Это право ценится в 24 ливра в год.

14. Право на требование конной и пешей барщины (corvées de charrois et à bras). В качестве верховного местного судьи (haut-justicier) сеньор Бле пользуется этим правом по отношению к 97 человекам в самом Бле (22 конных дней и 75 пеших) и к 26 человекам в Броссе (5 конных дней и 21 пеший). При пешей барщине сеньор выдает по 6 су в день на прокормление каждого человека и при конной по 12 су на человека с повозкой и четырьмя быками.

15. Обязательное пользование мельницами владельца (Banalité de moulins) (судебный приговор 1736 г., присуждающий земледельца Руа к обязательству молоть свой хлеб на господской мельнице в Бле и к штрафу за то, что он перестал молоть его там три года тому назад). Мельник взимает шестнадцатую часть смолотой муки. Водяная господская мельница, вместе с ветряной и с 6 арпанами прилежащей земли, отдается в аренду за 600 ливров в год.

16. Обязательное пользование господской печью для печения хлеба (Banalité de four). По сделке, заключенной в 1537 г. между сеньором и его вассалами, он дозволяет им иметь в собственных домах небольшую печь, с подом из трех глиняных плит, по полуфуту каждая, для печения пирогов, лепешек и сухарей; они же, со своей стороны, признают себя обязанными пользоваться господской печью для печения хлеба. Сеньор может взимать шестую часть теста; это право могло бы приносить по 150 ливров в год; но несколько лет тому назад хлебопекарня обрушилась и не была выстроена заново.

17. Право держать голубятню (droit de colombier). Таковая имеется в парке замка.

18. Право наследования вассалами (droit de bordelage). На основании этого права сеньор считается наследником своих вассалов, за исключением того случая, когда родные дети умершего жили под одной кровлей с ним в момент его смерти.

19. Право на пустыри и заброшенные земли, а также на земли, намытые рекой.

20. Чисто почетное право на скамейку подле клироса, на каждение перед его особой, на упоминание его имени на ектинии, на погребение в церкви, под клиросом, также на внутренний и внешний траурный пояс с гербами при похоронах.

21. Крепостные пошлины (droit de lods et ventes) с чиншевиков (censitaires), вносимые сеньору приобретателем чиншевого участка в течение 40 дней по совершении покупки. Сеньор Бле и Бросс взимает их в размере 6 процентов. Считается, что продажи имеют место по разу в течение каждых 80 лет. — Это право дает ежегодно 254 ливра.

22. Церковные десятины и сборы с мясных продуктов (droit de dîmes et charnage). Сеньор приобрел все десятины, за исключением очень немногих, у каноников Ден-ле-Руа и у приора Шомонского. В уплату десятин здесь идет 13-й сноп. Эти десятины включены в арендные контракты фермеров.

23. Право на т. н. „господский сноп“ (droit de terrage ou champart). Это — право взимать, после отделения десятины, известную часть произведений земли. „В Бурбоннэ „господский сноп“ взимается в очень различных размерах; иногда в пользу господина взимается 3-й сноп, иногда 5-й, 6-й или 7-й, всего же чаше 4-й; в Бле взимается 12-й сноп“. Сеньор Бле взимает „господский сноп“ только на некотором числе земель своих владений. „Что касается до земли Бросс, то там, по-видимому, все земли, состоящие во владении чин-шевиков (censitaires), подлежат этому сбору“.

24. Чинш (cens), добавочный чинш (surcens) и ренты, платимые за разного рода недвижимости, — как то дома, поля, луга и пр., — находящиеся во владениях сеньора.

В имении Бле к этой категории принадлежат 810 арпанов земли, разделенные на 511 участков и состоящие в пользовании 120 чиншевиков; общая ежегодная сумма получаемого с них чинша состоит из 137 франков деньгами, из 67 четвериков пшеницы, 3 четвериков ржи, 159 четвериков овса, 16 пулярдок, 130 куриц и 6 петухов и каплунов; все это оценяется в 575 франков.

В имении Бросс сюда принадлежат 85 арпанов, разделенные на 112 участков и находящиеся в руках 20 чиншевиков; общая сумма годового чинша состоит тут из 14 франков деньгами, из 17 четвериков пшеницы, 32 четвериков ржи, 26 пулярдок, 3 кур и 1 каплуна. Все это ценится в 126 франков.

25. Право на общинные земли (124 арпана в имении Бле и 164 арпана в имении Бросс).

Вассалы имеют по отношению к общинным землям только право пользования. „Почти все земли, на которых они пользуются правом выгона, принадлежат в собственность сеньорам, которые обязаны терпеть одно только это право пользования их собственностью со стороны вассалов; да и то это право пользования дается не всем, а некоторым лицам“.

26. Право на лены (fiefs), зависящие (mouvants) от баронии Бле.

Некоторые из этих ленов, а именно 19, находятся в Бурбоннэ. В Бурбоннэ лены (fiefs), даже находящиеся во владении простолюдинов (roturiers), обязаны по отношению к сеньору, при каждом переходе из одних рук в другие, только выполнением некоторых почетных формальностей. В старину сеньоры Бле взимали при этом случае некоторый налог, взамен своего права выкупа (droit de rachat); но впоследствии они дозволили этому выйти из употребления.

Другие лены находятся в Берри, где существует еще право выкупа. В Берри у сеньора Бле имеется только один лен, а именно — Кормес, находящийся во владении архиепископа Буржского. Он состоит из 85 арпанов, кроме того, в число его доходов нужно включить некоторые десятины; всего же он приносит в год 2100 ливров. Принимая один переход из рук в руки в течение каждых 20 лет, этот лен дает ежегодно сеньору Бле 105 ливров.

Кроме вышеисчисленных обязательств, лежащих на поместье Бле, на нем лежат еще следующие другие обязательства:

1. Жалованье священнику Бле (portion congrue). На основании королевского указа 1686 г. оно должно равняться 300 ливрам. Вследствие сделки, заключенной в 1692 г., священник, желая обеспечить себе правильную уплату этого жалованья, уступил сеньору все десятины, сборы с новин (novales) и пр. — Когда указом 1768 г. священническое жалованье было определено в 500 ливров, священник потребовал себе этой суммы официальным путем.

2. Содержание стражника. Кроме помещения и отопления, ему дается в пользование 3 арпана залежи и 200 ливров.

3. Управляющему за хранение архивов, за надзор за починками и исправлениями и за взимание штрафов полагается 432 ливра и, кроме того, ему дается в пользование 10 арпанов залежи.

4. Уплата королю „двадцатин“ (vingtièmes). В прежнее время Бле и Бросс вносили 810 ливров, в качестве „двух двадцатин“, и затем по 2 су с ливра. Со времени же установления „третьей двадцатины“ они платят 1216 ливров.

Вот кое-какие подробности о некоторых привилегиях из уничтоженных Собранием и о которых Минье нашел нужным упомянуть отдельно.

Право охоты принадлежало исключительно дворянству. Нарушение этого права преследовалось с беспощадностью. Генрих IV, например, издал указ, по которому подвергается смертной казни всякий, кто несколько раз будет застигнут за охотой на крупную дичь в королевских лесах. В связи с правом охоты находится и право на голубятни, причем законодательство различает droit des fuies et droit des colombiers; и colombiers, и fuies — голубятни, но первые значительно большего размера, чем вторые. Сеньоры пользовались исключительным правом иметь голубятни и помещать их среди крестьянских полей, чтобы птица могла питаться зерном с них. Право охот и право на голубятни являлись настоящим бичом крестьянского землевладения.

В то время, как сеньор и его люди ломали изгороди и топтали хлеб, охотясь для своего развлечения за дичью, крестьянин обязан был оказывать ему уважение. Под страхом штрафа, тюремного заключения и ссылки на галеры в случае рецидива, он должен был давать им опустошать свое поле, должен был поддерживать и в случае надобности насаждать на нем кусты терновника, в которых могла бы держаться птица. Он не мог ни полоть сорной травы, ни жать, ни пахать в удобное время, ни выпускать на волю свою собаку, разве искалечив ее или привесив к ее шее чурбан. Он не имел права убить вороны, а на его глазах сторож сеньора убивал кошку, защищавшую его гумно от полевых мышей и крыс. Убытки, которые причиняли крестьянину помещичьи дичь и голуби, были так велики, что жалобы на них почти всегда занимают первое место в крестьянских челобитных и иногда наполняют их с начала до конца.

Под именем случайных доходов духовенства (casuel des curés) Минье подразумевает побор за исполнение священниками тех или иных треб.

Аниатами назывался особый побор в пользу папского престола; в пользу папы поступали доходы первого года с каждого нового источника дохода во всем католическом мире, с каждого вновь учрежденного монастыря, с каждой епархии и т. д.

Декларация прав человека. Вот подлинный текст декларации:

I. Люди родятся свободными и равноправными и остаются таковыми на всю жизнь. Различия между ними в общественном отношении могут иметь основание свое исключительно в общем благосостоянии.

II. Всякий гражданский союз имеет своей целью охранять естественные и никогда не теряющие своего значения права человечества: свободу, собственность, безопасность и противодействие насилию.

III. Истинным первоисточником всякой верховной власти в силу самой ее сущности не может не быть нация. Ни одна корпорация, ни один частный человек не могут иметь независимой от нее власти.

IV. Свобода состоит в том, что каждый может делать все, что только не вредит никому другому; таким образом, пользование естественными правами каждого человека может быть стеснено лишь теми ограничениями, которые обеспечивают остальным членам общества пользование их естественными правами. Эти ограничения могут быть определены только законом.

V. Закон вправе воспретить только те поступки, которые вредны обществу. Никто не может делать каких бы то ни было препятствий тому, что законом не воспрещено, или принуждать кого бы то ни было делать то, чего закон не предписывает.

VI. Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право принимать участие в выработке его лично или посредством своих уполномоченных. Как охраняющие, так и карающие законы должны быть одинаковы для всех. Так как в глазах закона все граждане равны, то все они должны пользоваться в одинаковой степени доступом ко всем общественным чинам, местам и должностям — без всяких различий, кроме тех, которые устанавливают между ними добродетель и таланты.

VII. Никто не может быть обвинен, задержан или взят под стражу, кроме тех случаев, которые определены законом, и с соблюдением законом же определенных форм. Всякий, кто добивается произвольных распоряжений, дает их, исполняет или позволяет исполнять, должен понести наказание, но всякий гражданин, которому будет предъявлено какое-либо требование на основании закона или который на основании закона же будет задержан, — немедленно должен повиноваться: всякое противодействие в этом случае наказуемо.

Тут-то и заволновались привилегированные. Цехами они бы еще пожертвовали, но отмена барщины задела их за живое. У дворянства и духовенства совесть была неспокойна: они боялись, что теперь, чего доброго, вскоре еще обложат налогами их имения и доходы. Цеховые мастера были в высшей степени возбуждены: они должны были потерять привилегированное звание мастера. Говорили, что после объявления свободы промыслов все сельское население устремится в города, и некому будет обрабатывать землю. Двор и парламенты, восстановленные лишь Людовиком XVI, вооружились против реформ Тюрго. Правда, шесть его декретов были внесены в регистры королевским заседанием „на подушках“, но противодействие парламентов все еще продолжалось. Когда же Тюрго выразил мысль, что необходимо созвать собрание народных представителей, против него восстали соединенными силами двор, дворянство, духовенство и разъяренный, обманутый ими народ, в пользу которого Тюрго предпринимал свои реформы. Слабого и бесхарактерного короля уверили, что Тюрго лишь притворяется, будто он хочет предотвратить революцию, что на самом деле он старается вызвать ее. И король удалил Тюрго — ровно через два месяца после того, как он заставил парламент занести в регистры его декреты. В августе 1776 г. цехи с некоторыми изменениями были снова восстановлены; восстановлена была и барщина. Тюрго избавил фабрики от „регламентов“, — теперь они снова были введены“.

Генерал-контролер финансов наблюдал за всей государственной отчетностью и вел записи приходов и расходов. Должность эта была создана в 1547 г. королем Генрихом II, но до 1661 г. их функции заключались исключительно в проверке оправдательных документов по государственному приходо-расходу и выработке совместно с финансовыми интендантами списка сумм, выплачиваемых Лувру. С 1661 г. генерал-контролер финансов стал вообще во главе всей финансовой администрации страны. Первым таким генерал-контролером был Кольбер, и он занимал эту должность вплоть до 1683 г. В 1791 г. должность генерал-контролера была заменена должностью министра финансов (ministre des contribution et revens publics).

Собрание нотаблей заменяло собой Генеральные штаты в период от 1614 до 1789 г. Уже Карл V, встречая в выборных Генеральных штатах оппозицию, неоднократно вместо них созывал собрания, всех членов которых сам непосредственно назначал. В 1367 и 1369 гг. им были созваны собрания, например, из прелатов, дворянства, юристов и представителей богатой буржуазии, подтвердившие его решимость воевать с англичанами и ввести некоторые реформы в администрацию королевства. В XV в. Людовик XI собирал нотаблей в Туре, а в 1527 г. Франциск I в Колонне. Собрание нотаблей обсуждало в 1560 г. различные государственные дела в Фонтенбло; наконец, Ришелье собирал нотаблей в 1626 г. Следующее обращение к нотаблям было при Колоне и, наконец, последнее непосредственно перед Генеральными штатами 1789 г. при Неккере. Собрание при Колоне состояло из 137 членов; 129 из них принадлежало к дворянству и духовенству, а 8 к богатой буржуазии, тянувшейся во дворянство.

В дополнение к тому, что говорит Минье об общем положении Франции перед Великой революцией, мы вкратце по Блоссу (Французская революция. СПб., 1906) рассмотрим положение крестьян и затем приведем выдержки из статьи Э. Шампьона „Франция в 1789 году“, помещенной в виде вступления к русскому переводу „Великой французской революции“ Ф. Олара (М., 1906).

Ко времени революции всего во Франции числилось до 25 миллионов жителей, и из них 21 миллион занимался земледелием на 35 миллионах гектаров пригодной для сельского хозяйства земли. 2/3 этой земли находилось во владении мелких собственников только во Фландрии, Эльзасе и Северной Бретани, бывших сколько-нибудь зажиточными, а в остальной Франции, в особенности в Шампани и Лотарингии, живших в страшной бедности, раздробление земли было чрезвычайное, существовали земельные участки в несколько квадратных сажен. Среднего сословия среди земледельческого населения не было вовсе; были крупные землевладельцы и сельский пролетариат. Только в Вандее между дворянством и крестьянством сохранились патриархальные отношения, везде же в других местностях землевладельцы эксплуатировали крестьян до самых крайних пределов возможности. Жизнь сельского населения представляла собой адскую муку и мало чем отличалась от жизни неразумного животного.

„Крестьяне: #c_12 жили в жалких глиняных лачугах, крытых соломой, многие из которых не имели окон. Они неизбежно должны были пребывать в грязи, среди грубости и невежества, так как господствующие слои нисколько не были заинтересованы в том, чтобы бросить в эту несчастную массу, погруженную в безысходный мрак, спасительный луч образования. Лишь очень немногие из крестьян умели читать и писать. Среди сельского населения перед революцией было еще полтора миллиона крепостных, плативших оброк своим господам и отбывавших повинности работой. Они были подсудны помещику, не могли делать завещаний и свободно располагать своим движимым имуществом. Крестьянин должен был безропотно терпеть убытки, причиняемые ему дичью, и под страхом большого наказания не смел держать оружия.

Чрезвычайно обременительны для крестьян были десятины, которые они обязаны были давать землевладельцам и духовенству. Десятина должна была равняться десятой части валового дохода с хозяйства, но счеты были здесь так неопределенны, что она могла дойти до третьей части, половины или даже трех четвертей и более чистого дохода и, таким образом, могла лечь страшным бременем на крестьянина. Значительное число участков должны были отдавать с акра седьмую часть пшеницы. Крестьяне, возделывавшие виноградники, также должны были отдавать седьмую часть спирта. Со Средних веков удержалась, в качестве „исторического права“, масса натуральных повинностей; с некоторых участков взимались экстраординарные поборы зерном, птицами, свиньями, яйцами, дровами, воском и цветами; рядом с обыкновенной барщиной также существовали еще экстраординарные натуральные повинности. Неоднократно вводились и особые сборы деньгами. Но рядом с феодальным господством к крестьянину предъявляло свои требования и государство, и государственные сборы взыскивались с такой же строгостью. Здесь первое место занимал поземельный налог (taille), от которого дворянство почти вполне избавилось, духовенство же было совершенно свободно; между тем как крестьянин должен был платить его беспрекословно. Общая сумма поземельного налога простиралась до 110 миллионов франков. Затем следовал столь ненавистный налог на соль с целым рядом пошлин с товаров, съестных припасов, дорожных пошлин. Высчитано, что в тех местностях, где поборы были особенно тяжелы, крестьянин платил с каждых 100 франков 53 франка государству, в виде поземельного, подушного и подоходного налогов, 14 — землевладельцу, 14 — духовенству, в виде десятины. Из остальных 19 франков надо было платить еще налог на соль и предметы потребления. Поэтому достаточно было таких крестьян, которые всю жизнь голодали.

Существовала целая масса способов увеличивать число зависимого от землевладельцев земледельческого населения. В некоторых местах крепостным становился всякий, проживший хоть один день свыше года в данном поместье. Все имущество его, где бы оно ни находилось, становится собственностью владельца поместья. Свободный человек, женившийся на дочери крепостного, сам оставался свободным, но если, по несчастью, он жил в доме своей жены и перед смертью не успевал куда-нибудь уехать, то дети его становились крепостными!

Существовала, сверх того, масса способов лишить крестьянина того немногого, что ему удалось скопить. В некоторых монашеских владениях существовал закон, например, что если будет доказано, что девушка, вступавшая в брак, первую ночь после него провела в доме мужа, а не у родителей, то она теряла право наследования после своего отца, и оно переходило к монахам!

К такому страшному гнету присоединялось первобытное ведение сельского хозяйства и частые неурожаи. Немудрено, что крестьяне время от времени не выдерживали и дело доходило до восстаний, подавляемых военной силой“.

Вот что пишет Э. Шампьон о положении непосредственно перед революцией армии, народного просвещения и общем обнищании страны.

Армия. „Указы последнего времени, касавшиеся способа раздачи высших военных чинов, исторгли у дворянства стоны (это его собственное выражение). Со времени министерства г-на Сен-Жермена военная служба становится, благодаря распоряжениям Военного совета, почти унизительной для провинциального дворянства, которому Совет предоставляет только низшие военные звания, объявляя, что к командованию армиями призвано по преимуществу придворное дворянство“.

Торговля чинами, эта „гангрена“, продолжала „разъедать армию, как и все другие части государственного строя“; военная карьера представляла собой ряд денежных сделок, — и дворянство, „со слезами на глазах, с болью в сердце, умоляло Его Величество открыть заслугам доступ к высшим чинам“. За деньги можно было стать прево, фурьером, трубачом, военным лекарем, аптекарем, священником кавалерийского штаба или французской гвардии.

То же дворянство говорило королю: „В армии царит всеобщее недовольство, национальная честь гибнет под ударами сабли и палки, так что целая гренадерская рота силой открывает ворота города, находящегося на военном положении, и передается врагу, чтобы избегнуть позорных наказаний… Многие полковники — палачи, большинство из них торгует чинами и не имеет других достоинств, кроме виртуозного умения унижать своих равных“.

Несоразмерность между жалованьем солдата и стоимостью съестных припасов была „вопиющей“, да и это ничтожное жалованье выплачивалось неаккуратно. Нужда и дурное обращение заставляли многих дезертировать. Содержание армии обходилось не менее 100 миллионов в год.

Народное просвещение. „Университеты, очень малочисленные и, главное, плохо распределенные, до известной степени сохраняли варварские приемы преподавания, процветавшие в Средние века, но совершенно утратили свою тогдашнюю дисциплину и блеск. В некоторых университетах, как, например, в Анжерском, преподавание все еще велось на латинском языке. Орлеанский университет заявлял, что как профессора, так и студенты работают мало. Занятия почти всюду сводились к пустым формальностям. Экзамены носили смехотворный характер. Студенты легко получали разрешение не присутствовать в классах, иногда даже — отлучаться в учебное время и „несли только денежные повинности“. На юридическом и медицинском факультетах всякий без труда мог купить ученое звание.

Упадок коллежей становится в течение XVIII в. все более заметным. Уничтожение иезуитского ордена образовало в преподавательском персонале пробел, который не был пополнен. Вне Парижа большинство коллежей, находившихся некогда в цветущем состоянии, терпели нужду в достойных доверия учителях. Лишь о немногих учебных заведениях установилось мнение, что они избегли общего упадка: в их числе указывали на коллежи Лиможа, Сента и Пюи. Дворяне жаловались — одни на коллежи, посещаемые их детьми, другие — на отсутствие достаточно близких к их местожительству коллежей. Многие коллежи терпели недостаток в денежных средствах. Здание коллежа в Труа, единственного крупного учебного заведения во всей епархии, разваливалось; в таком же состоянии находились коллежи Ангулема и Барселонетты, немногим лучше было и положение Арльского коллежа. Профессора большей частью получали ничтожное жалованье и были недостаточно обеспечены, чтобы жить „и пользоваться уважением“. Некоторые учебные заведения были открыты исключительно либо для дворян, либо для католиков; 42 мальчика, принадлежавших к протестантским семьям Ларошели, воспитывались вдали от своих родителей, потому что их вероисповедание закрывало им доступ в коллеж родного города.

Королевские указы несколько раз — в 1695, 1724 гг. — предписывали учредить школы во всех приходах. Они так плохо исполнялись, что в 1789 г. очень большая часть королевства была лишена органов первоначального образования. Даже в крупных городах многие дети не получали доступа к последнему: в Париже из 800 девушек Сальпетриера только 24 учились писать; чтению училось большее число, но крайне неудовлетворительно. Из 1300 детей Воспитательного дома только 12 учились читать и писать.

Там, где школы существовали, учителя часто были непригодны для своего дела и не отличались рвением. Счету обучали лишь очень немногие. Орлеанский университет полагал, что от них нельзя требовать ничего более, как преподавания элементов чтения и письма. Протоколы и наказы, составленные в период созыва Генеральных штатов, во многих случаях подписаны лишь половиной, четвертой или даже меньшей частью явившихся: „остальные не сумели“. А уметь подписаться не значит уметь писать. Характер подписей заставляет думать, что многие из тех, кто с таким трудом написал их, только и умели, что выводить буквы своего имени. В 1790 г. многие члены Учредительного собрания указывали на такие сельские общины, где не более двух человек умело читать“.

Обнищание страны в последний период старого порядка. „Всеобщая, глубокая нужда, царившая в королевстве, возмущала Артура Юнга: „Как страшно должно терзать совесть власть имущих зрелище миллионов трудолюбивых людей, обреченных на голод гнусным режимом деспотизма и феодализма!“ Привилегированные единогласно признавали существование зла, являвшегося в огромной части плодом тех беззаконий, из которых они извлекали выгоду. Маркиз Буйлье признает, что большая часть французов „изнурена, почти изнемогает“. Но лучше послушать, что говорит само сельское население. В 1789 г. оно открыло наиболее почтенным экономистам и филантропам, считавшим себя знатоками социальных вопросов, такие потрясающие подробности, о которых статистика и административные донесения умалчивали. В Сюрене даже двадцатая часть жителей не могла рассчитывать на то, что их старость будет ограждена от ужасов полной нищеты: в течение года 150 домохозяев из 320 получили пособие от приходского священника, и, наверное, еще многие нуждающиеся остались ему неизвестны. В Роканкуре жители, призванные высказать свои желания, отвечали, что они умирают с голода. „Не знаю, чего и просить, — сказал один из них, — нужда так велика, что невозможно добыть хлеба““.

Жители Монтегю в Комбрайле, рассказав королю о своем бедственном положении, каются, что лишь занятие контрабандой дает им возможность прокормиться. „Лишь навлекая на себя стыд и бесчестье, — прибавляют они, — можем мы уплачивать подати, взимаемые от Вашего имени“.

Вычислили, что неимущих, лишенных всяких средств к жизни, было около миллиона, в том числе половина неспособных к труду. Пятьдесят тысяч больных обходились общественной благотворительностью в 12–15 су каждый ежедневно. В Hôtel Dieu на большие кровати клали по четыре, иногда по шести и даже восьми больных, не обращая внимания на заразные болезни, от которых здесь регулярно умирала четвертая или пятая часть. Что касается рожениц, то из них умирала одна на тринадцать.

Шайки нищенствующих бродяг — „позор и бич королевства“ — бродили по проселочным дорогам Булони, Нормандии, Гаскони, Бигорра, Иль-де-Франса, грозя разбоями и поджогом, если им отказывали в приюте и пище. Страх, внушаемый ими, удерживал население от доносов, и опыт оправдывал осторожность крестьян: если кто пытался оказать им сопротивление, они обращали в пепел его избу и ригу. Ежегодно задерживали в среднем десять тысяч бродяг и столько же ускользало от властей. Там, где для охраны дичи держали 200 сторожей, безопасность населения ограждали только 13.

Хранитель государственной печати первоначально действительно только хранил государственную печать и носил ее постоянно привешенной на шее, чтобы никто не мог воспользоваться ею в его отсутствие. Затем мало-помалу функции хранителя печати стали расширяться, и он является уже заместителем государственного канцлера и высшим сановником королевства. Разница между ними только та, что звание государственного канцлера было пожизненным, а хранитель государственной печати назначался и менялся по желанию короля. В 1790 г. должность эта была уничтожена и снова восстановлена только при Наполеоне I. С этой поры она неразрывно связана с должностью министра юстиции.

Богатство духовенства. Перед революцией духовенству во Франции принадлежала 1/5 всей земли, приносившая свыше 100 миллионов франков дохода. „Десятина“ давала, сверх того, до 23 миллионов франков. Богатству духовенства способствовало еще то, что оно обладало правом самообложения, т. е. приходило на помощь государственным расходам добровольными дарами, никогда не превышавшими 16 миллионов франков в год. Все громадные доходы церкви, однако, распределялись между высшими членами духовенства; доход приходских священников колебался между 500 и 2000 франков, из которых они в виде „добровольного дара“ должны были отдавать правительству до 100 франков.

Зал Jeu de pommes, или зал для игры в мяч. Игра в мяч с древних пор была любимой игрой французов, и ею занимались с одинаковым увлечением и короли, и сановники, и духовные лица. Для этой игры в большинстве городов в XVIII ст. существовали особые залы. Версальский зал для игры в мяч отличался громадной величиной; это был продолговатый манеж с продольными стенами, на одну треть не доведенными до потолка и дававшими, таким образом, массу света.

Вот формула клятвы, произнесенной депутатами 20 июня: „Клянемся впредь не расходиться и собираться повсюду, где лишь позволят обстоятельства, до тех пор, пока не будет создана на прочных основаниях конституция королевства“.

Пале-Рояль — дворец, построенный Ришелье и оставленный им в наследство Людовику XIII. При дворце этом существовал сад, с трех сторон окруженный галереями с магазинами роскоши. Этот сад и служил для народных сборищ во время революции.

Иностранные войска в штате королевской гвардии во Франции существовали со времени Людовика XI; в 1616 г. швейцарцы образовали особый полк из четырех батальонов. Германская гвардия (Royal allemand) являлась конным полком, образованным в XVII в. и составленным почти исключительно из немцев.

Бастилия, или отдельно стоящее укрепление в Сент-Антуанском предместье, существовала с очень давнего времени в том же виде, как ее застала революция; она была начата постройкой в 1370 г. и окончена в 1382 г. Тотчас по постройке она была обращена в государственную тюрьму, и первым в нее был заключен по обвинению в ереси Этьен Марсель, старшина парижского купеческого сословия, наблюдавший за ее постройкой. Бастилия состояла из восьми громадных башен, соединенных стеной толщиной в 8 футов. Окружена она была широким и глубоким рвом. В Бастилию чаще всего помещались арестанты по королевским lettres de cachet; тот произвол, который существовал при подобного рода арестах и который был разоблачен перенесшими заточение в Бастилии Латюдом, адвокатом Ланге и другими, сделал из нее в глазах народа какое-то воплощение королевского произвола.

Относительно феодальных прав и личной крепостной зависимости, существовавших еще ко времени революции, отсылаем к последнему примечанию Токвиля в его книге „Старый порядок и революция“. Кроме того, считаем интересным привести описание феодальных поместий Бле и Бросс, приложенное к книге П. Тэна „Происхождение общественного строя современной Франции“ (цитируем с некоторыми пропусками по русскому переводу. СПб., 1880).

„Поместья Бле и Бросс расположены в Бурбоннэ: они находятся в ленной зависимости (dans la mauvance) от короля — вследствие существования тут королевского замка и крепости Эве — под именем города Бле. Он был когда-то очень населенным; но гражданские войны шестнадцатого века, а в особенности выселение протестантов сделали его пустынным; так что на место 3000 жителей, считавшихся в нем прежде, в нем находится в настоящее время едва ли и 300 человек; это общий жребий всех городов этой местности“.

Все поместье, считая тут обе земли, оценено в 369 227 ливров. — Земля Бле заключает в себе 1437 арпанов, возделываемых 7 фермерами, которые снабжаются скотом от помещика; скот этот оценен в 13 781 ливр. Они платят помещику все вместе 12 060 ливров арендной платы (кроме оброка курами и известного числа дней барщины). Один из них снимает большую ферму и платит за нее 7800 ливров в год; другие платят 1300, 740, 640 и 240 ливров в год. — Земля Бросс заключает в себе 515 арпанов, находящихся в руках двух фермеров, которые снабжены помещиком скотом на сумму 3750 ливров; оба эти фермера вместе платят помещику 2240 ливров.

Все поместье оценено следующим образом:

I. Поместье Бле, — согласно местному обычаю, по отношению к дворянским или благородным землям (terres nobles): #c_13, — оценено из 25 процентов, т. е. в 373 060 ливров, из которых следует вычесть капитал в 65 056 ливров, представляющий лежащие на этой земле ежегодные обязательные платежи (жалованье священнику (portion congrue), починки, исправления и пр.), не считая личных обязательств владельцев, каковы „двадцатины“ (les vingtièmes). Оно приносит в год чистых 12 300 ливров и стоит 308 003 ливра чистыми деньгами.

II. Поместье Бросс, согласно местным обычаям, оценено из 22 процентов, потому что земля перестает быть дворянской (noble), вследствие перенесения ленных прав (droits de fief) и владельческого права суда и расправы на землю Бле. При такой оценке она стоит 73 583 ливра, из которых следует вычесть капитал в 12 359 ливров, представляющий лежащие на этой земле ежегодные имущественные обязательства; она приносит в год чистых 3140 ливров и стоит 61 224 ливра чистыми деньгами.

Доходы с этих двух поместий проистекают из следующих источников:

Прежде всего из арендных плат за вышеупомянутые фермы. — Затем из феодальных прав, перечисление которых следует ниже.

Полезные и почетные права, связанные с владением поместьем Бле:

1. Право отправления уголовного и гражданского суда в первой, второй и третьей инстанции (droit de haute, moyenne et basse justice) на всей земле Бле и в других деревнях, как то в Броссе и в Жале. На основании этого права, и как это видно из явочного акта, составленного в Шатле, 29 апреля 1702 г., владетель Бле „ведает все имущественные и личные, гражданские и уголовные дела, даже и в тех случаях, когда дело касается до поступков дворян и духовных; ему же принадлежит описывание и опечатывание мебели, одежды и другого движимого имущества, опека, попечительство и заведование делами несовершеннолетних, а также управление их вотчинами и наблюдение за принадлежащими им по обычаю сеньориальными правами и доходами и пр“.

2. Право лесного надзора (droit de gruerie), на основании эдикта 1707 г. Лесничему сеньора подведомственны все дела касательно воды и лесов; он разбирает относящиеся сюда обычаи и судит все преступления и проступки против правил охоты и рыбной ловли.

3. Право дорожного надзора (droit de voirie), т. е. полицейский надзор за улицами, дорогами и дорожными сооружениями (за исключением больших дорог). Сеньор назначает окружного судью (bailli), лесничего (gruyer), дорожного надзирателя (voyer) и казенных дел стряпчего (procureur fiscal); он может сменить этих лиц. — „Пошлины за внесение в книги явочных актов (droits de greffe) отдавались прежде в аренду в пользу сеньора, но в настоящее время, ввиду чрезвычайной трудности отыскать в этой местности толковых и знающих людей для выполнения этой должности, сеньор уступает свои права на эти пошлины тому человеку, которому он поручает должность повытчика или актуариуса (greffier)“. (Сеньор платит окружному судье 48 ливров в год, с тем, чтобы он открывал заседание однажды в месяц, и 24 ливра в год казенных дел стряпчему за присутствие на этих заседаниях).

Сеньор получает в свою пользу штрафы, назначенные постановленными им судьями, и конфискованный ими скот. Этот источник приносит ему ежегодно средним числом 8 ливров.

Он должен содержать тюрьму и тюремщика.

Он имеет право назначать 12 нотариусов; в действительности только один нотариус — в Бле, „да и тому совсем нечего делать“. Эта должность дана ему даром и только для того, чтобы не дать праву сеньора впасть в неупотребление и забвение.

Он назначает также пристава (sergent), но уже с давних пор этот пристав не платит ему никакой аренды за свою должность и вообще не доставляет ему никаких доходов.

4. Личная и имущественная подать (taille personnelle et réelle). В Бурбоннэ, в старину, подать принадлежала к тому разряду, который называется taille serve (рабская или крепостная подать), а крепостные принадлежали к разряду т. н. serfs mainmortables (не имевших права располагать своим имуществом после смерти). „Сеньоры, сохранившие еще за собой в полной неприкосновенности и на всем протяжении своих ленов и судебных округов (leurs fiefs et justises) феодальное право, называемое droit de berdelage: #c_14, пользуются еще и в настоящее время правом наследовать после своих вассалов во всех решительно случаях, даже в ущерб родным их детям, если эти последние не были постоянными жителями данной местности и не жили под одним кровом со своим умершим родителем“. Но в 1255 г. Год де Сюлли даровал своим вассалам хартию, в которой он отказался от этого права на имущественную и личную подать, получив взамен того право взимания известного налога за право гражданства в его владениях (droit de bourgeoisie). Этот налог взимается еще и в настоящее время (см. ниже).

Политическое деление королевства перед 1789 г. Перед началом революции Франция, по словам Мирабо, представляла собой неорганизованное соединение взаимно чуждых народностей. Короли владели сначала только одним французским герцогством ( de France), а затем уже мало-помалу расширили свои владения присоединением различных провинций, причем присоединение это производилось покупкой, захватом, как вымороченные или посредством браков. Таким образом, присоединенные провинции имели собственные законы, свои обычаи, свою таможню, свою магистратуру; нередко соблюдение тех или иных привилегий становилось условием самого присоединения.

Таким образом, по словам Шампьона:, перед 1789 г. мы находим во Франции „бретонскую нацию“ и особую бретонскую конституцию, на которую опирается поместное дворянство. Мирабо говорит о „провансальской нации“. Дофине пользуется всяким удобным случаем, чтобы напомнить, что оно уступлено французским королям под непременным условием не быть включенным непосредственно в состав королевства; оно „принадлежит королевству, но вовсе не составляет его части“. Бургундия в лице своего дворянства и духовенства говорит, что вообще „право жителей каждой провинции сохранять свои законы, обычаи и суды“ и что, в частности Бургундию, не могут облагать налогами даже Генеральные штаты. „Независимое королевство“ Наварра имеет претензию чеканить свою собственную монету и указывает на то, что король может „жаловать угодья и титул названного королевства исключительно подданным последнего“.

Различие между „провинциями“ было столь велико, что Мирабо не верил, чтобы когда-нибудь во всей Франции мог царить один закон. Порталис (один из будущих творцов Code civile) утверждал, что об этом нельзя и думать, а Рабо Сент-Этьен писал: „Не утопия ли мечтание о слиянии всех провинций под властью единого закона и введение повсюду однородной администрации?“

Хаосу местных законов, обычаев и привилегий естественно образовавшихся провинций чрезвычайно способствовало еще и искусственное, по произволу введенное то соединение нескольких областей в одно, то, наоборот, раздробление их. Иль-де-Франс и Париж, например, составляли две губернии; Гавр был выделен из Нормандии и т. д. Некоторые местности находились на совершенно странном положении: община Рарекур, например, лежавшая между Лотарингией, графством Бар и Шампанью, была вовсе свободна от государственных налогов, но платила подати королю, принцу Конде и австрийскому дому! Вся Франция была поделена на 129 духовных епархий, но 19 из них целиком или частью находились в зависимости от иностранных архиепископов.

Цехи и корпорации. Ремесленные корпорации (цехи) существовали с давних времен; во Франции это были строго замкнутые союзы ремесленников различных специальностей, и новые члены к ним допускались только с общего согласия и по выдержании известного испытания. Каждая корпорация платила королю известную сумму ежегодных налогов, и это совершенно независимо от налогов местных, за право торговли на рынках и т. п. Монополия, предоставленная корпорациям, к тому же зачастую узурпируемая королями, допускала к занятиям ремеслами лишь небольшую группу людей, создавала из ремесла известного рода привилегию, часто даже наследственную, ибо во многих мастерствах установился обычай, по которому сын наследовал мастерство своего отца без всякой санкции корпорации и без обязательного для всякого „мастера“ экзамена.

Марсовым полем называлось народное собрание во времена Меровингов и Каролингов. В нем принимали участие все свободные французские воины. После крещения Хлодвига в Марсовых полях начали принимать участие архиепископы, своим влиянием и ведением прений на латинском языке мало-помалу вскоре захватившие на этих собраниях всю власть в свои руки. Франкские воины, разделенные к тому же по своим поместьям, все в меньшем числе стали являться на Марсовы поля, и вскоре они потеряли характер народных собраний. При Карле Мартеле под влиянием вновь пришедших орд франков они снова становятся более популярными и получают название Майских полей, ибо собираются в мае месяце. Особенно оживленны они были в VIII ст. Карл Великий часто обращался к совещательному содействию Марсовых полей, собирал их часто два раза в год, но при нем они постепенно становятся местными, областными, и участие в них принимают исключительно знать и духовенство.

Вотчинные суды. Одной из привилегий феодальных вельмож было право суда над своими подданными. При этом некоторым из них предоставлено было безапелляционное право суда по всем уголовным и гражданским вопросам, с наложением самых разнообразных взысканий и наказаний вплоть до смертной казни, а другие могли налагать только денежные взыскания, и их приговоры могли быть обжалованы сюзеренному правителю. Такое различие, впрочем, появилось довольно поздно, а раньше всякий считал себе присвоенным право суда постольку, поскольку мог его защитить своей шпагой. Вотчинные суды руководствовались обычным правом, да и то постольку, поскольку это выгодно было для феодального владыки; в них царствовал самый грубый произвол, усиливавшийся еще различного рода суевериями, приводившими к так называемому Божьему суду в виде поединков и различного рода испытаний.

Генеральные штаты. Генеральные штаты являются прямым продолжением Марсовых полей. Собирались они исключительно по желанию короля и не имели правильной периодичности. По указу короля, объявленному через соответственных чинов по всему королевству, дворянство и духовенство непосредственно выбирали своих депутатов, а третье сословие, как городское, так и сельское, на особых собраниях выбирало сначала выборщиков, которые затем собирались по округам и выбирали депутатов из своей среды. Каждое первоначальное собрание избирателей третьего сословия, кроме того, составляло список своих пожеланий и жалоб, а собрание выборщиков комбинировало из них общий окружной список. Число депутатов не было строго определено, да и не играло особой роли, ибо голосование в Генеральных штатах производилось по сословиям, а не поголовно. Такой общий способ составления Генеральных штатов имел, однако, и многочисленные исключения. В некоторых провинциях крестьяне, например, не пользовались совершенно никаким избирательным правом, а рядом с этим подобным правом обладали такие учреждения, как Парижская коммуна, университет и т. д. Выбранные депутаты собирались в назначенном королем месте, и каждое сословие отдельно выбирало свое бюро; затем происходило первое общее заседание под председательством короля; на нем король произносил тронную речь, а государственный канцлер излагал причины созыва Штатов. Королю тотчас же отвечали по одному оратору от духовенства, дворянства и, наконец, третьего сословия. Во время речи последнего оратора все низшее сословие стояло с непокрытыми головами и вообще оно было всячески перед остальными сословиями принижаемо. После королевского заседания каждое сословие работало отдельно и составляло из принесенных депутатами от избирателей мандатов один общий для всего сословия лист пожеланий (cahier de doléances). Затем назначалось второе королевское заседание, и на нем каждое сословие при соответствующей речи представляло королю свою cahier de doléances; затем вотировались, как это обыкновенно требовалось, те или иные налоги или другие финансовые меры, и Генеральные штаты распускались, не дождавшись никакого ответа на свои „листы пожеланий“.

Первое собрание Генеральных штатов было произведено королем Филиппом в 1302 г.; в них король искал поддержки в своей борьбе с папой Бонифацием VIII. Иногда Генеральные штаты собирались не со всей Франции, а только с части ее, и таким образом создались „провинциальные штаты“, роль которых, впрочем, в XVIII ст. была совершенно ничтожна, ибо они находились в полном распоряжении чиновников короля. Из наиболее значительных собраний Генеральных штатов можно указать на Штаты 1356 г., собранные в Париже для северной части Франции, и в Тулузе — для южной. Тулузские штаты, между прочим, настаивали на периодичности собраний депутатов от народа и непосредственном участии их в законодательной деятельности правительства; это же требование и так же безрезультатно было возобновлено Штатами, собранными в 1484 г. В 1614 г. Генеральные штаты были собраны в последний раз; на них в первый раз был возбужден вопрос о работе всех трех сословий вместе и о голосовании поголовном, а не по сословиям. Во время этих Штатов в первый раз с достаточной силой третье сословие показало свое нежелание подчиняться своим „старшим братьям“, т. е. дворянству и духовенству. Далее, короли, видя несогласия между сословиями и все более возрастающую силу сословия третьего, боялись уже созывать Генеральные штаты, и боязнь эта, с их точки зрения, была основательна, ибо Генеральные штаты, созванные в 1789 г., повели уже к революции.

Lettres de cachet. Так назывались запечатанные в конвертах приказы короля, касающиеся самых разнообразных предметов. Приказы эти всегда вначале собственноручно подписывались королем, а с XVI в. государственным секретарем. Обыкновенно при помощи подобных Lettres de cachet производилось заключение или ссылка неугодных королю лиц, и здесь с давних пор известна была масса злоупотреблений. Против них восставали еще в 1560–1561 гг. Орлеанские Генеральные штаты.

Парламент. Во времена варварства под названием парламента понимали всякого рода политические сборища, в том числе и Марсовы поля. Затем парламентом стали называть королевский совет, составленный из великих вассалов, прелатов и других знатных близких к королю лиц. Таков был парламент Филиппа-Августа и Людовика Святого; он собирался два раза в году, на Троицу и в день Всех Святых, и имел функции законодательные, финансовые и юридические.

Филипп Красивый дал большую правильность организации парламента и сделал из него высшую судебную инстанцию. Политические функции парламента отошли к Государственному совету, а финансовые — к счетной палате. Сам парламент распадался на три палаты: 1) палата челобитная, 2) палата следственная и 3) палата великая, или золотая — судная.

Вначале на каждое собрание парламента (происходившее, как мы видели, дважды в году) королем назначались отдельные члены из феодальных баронов, прелатов и юристов, но затем после того, как застой в судебных делах заставил из собирающегося периодически сделать парламент учреждением постоянным (это произошло во второй половине XIV ст.), должности членов парламента одно время стали выборными, а затем быстро превратились в дорого продающуюся привилегию.

К началу царствования Людовика XI (1461) парижский парламент состоял из 100 членов; 12 пэров Франции, 8 челобитчиков и 80 советников, наполовину духовных, а наполовину светских. К 1635 г. число членов парижского парламента было увеличено до 120. Должность советника парламента была пожизненной и, как мы уже указывали, могла быть продаваема. Все советники должны были иметь титул доктора, но он давался не за научные заслуги, а попросту продавался королем Франции.

Рядом с парижским парламентом, начиная с 1443 г., понемногу стали учреждаться парламенты провинциальные также с исключительно юридическими функциями. В 1769 г. таких парламентов (исключая парижский) насчитывалось двенадцать. Каждый парламент являлся высшей судебной инстанцией в своей провинции или области, но, надо сознаться, нередки были случаи, когда Совет короля или Государственный совет, узурпируя власть, кассировал их решения.

Итак, парламенты постановлением Филиппа Красивого были лишены всякой политической власти, но у парижского парламента была оставлена одна функция, имевшая близкое соприкосновение с законодательством. Он обязан был заносить в особые парламентские регистры все издаваемые королем законы, и действие всякого закона начиналось только с момента зарегистрирования его парламентом. Из этой, как было предположено, простой формальности парламент сделал средство политической борьбы. Перед регистрацией он начинал обсуждать новый королевский закон и зачастую отказывал в его регистрации до нового более строгого приказа короля (du très expès commandement du roi), которому не подчиниться уже не было возможности. Однако, и в этом случае парламент оказывал, случалось, оппозицию, заявлявши делавшийся известным всей стране протест (remontrances). Подобного рода протесты имели большое нравственное значение, и они в свое время если не вызвали, то поддержали Фронду. Завоеванное парламентом политическое значение то усиливалось (Мария Медичи, например, во время малолетства Людовика XIII приняла на себя обязательство слушаться советов парламента; в начале царствования Людовика XIV парламент объявил себя стоящим выше Генеральных штатов), то ослаблялось и совершенно замирало (как во время Ришелье и во вторую половину царствования Людовика XIV). Часть борьбы парламента за политическую власть и преобразование его канцлером Мопу изложены у Минье несколько далее.

Сословия. Во Франции считалось три сословия: дворянство, духовенство и третье сословие.

Дворянство, ко времени, непосредственно предшествовавшему революции, дворянство состояло из поземельного дворянства — потомков завоевателей Галлии (было время, когда дворянство исключительно связывалось с землей, и существовало даже выражение: Point de seigneur sans terre), из дворянства, жалованного королем, и, наконец, из дворянства, приобретшего это звание службой (служилое дворянство). Дворянство до 1781 г. давала военная служба, причем менялись только несколько раз условия (продолжительность службы, чин и т. д.), при которых оно давалось; давала его служба в парламентах и некоторых высших государственных должностях (noblesse de robe), давало его занятие мест в некоторых городских управлениях (noblesse de cloche). За малыми исключениями все служилое дворянство было потомственным и давало право на все принадлежащие этому классу привилегии, а они были значительны. О привилегиях чисто феодальных мы скажем позже (см. примечания 21 и 22), а теперь укажем на то, что земли дворянства были освобождены от земельных податей и что дворянство имело к своим услугам особые суды. Служба, как мы видели, давала дворянство, но и тут в конце концов создались привилегии, и, например, с 1781 г. офицерские должности стали доступными только для дворян. Общее число дворян ко времени 1789 г. определить довольно трудно. Тэн считает, что в это время во Франции было до 140 000 дворян и что, таким образом, одно дворянское семейство приходилось на тысячу жителей. Расчет этот, однако, очень приблизительный. Чрезвычайно сравнительно многочислен был класс людей, не обладавших дворянством, но получивших право приобрести феодальные дворянские земли; много было постоянно людей, ложно присваивавших себе дворянское звание, и проверка дворянских грамот, предпринятая в 1666 г. по настоянию Кольбера, открыла 40 000 таких самозванцев.

Духовенство было по численности почти таково же, как дворянство; Тэн считает во Франции в 1789 г. 130 000 духовных лиц. Влиянием во Франции духовенство пользовалось огромным. Вначале, тотчас после крещения франков, влияние это зависело от культурности и образованности духовенства сравнительно с остальным населением (даже высшими его классами), а затем оно поддерживалось однажды уже завоеванным привилегированным положением. Духовенство пользовалось всеми феодальными привилегиями дворянства, но, кроме того, имело много и своих социальных преимуществ, прав и вольностей. Оно имело свои суды и все время боролось (подчас весьма успешно) за расширение их компетенции; одно время, например, им подлежал разбор всех дел, касающихся браков и завещаний; они добивались ведать все дела несчастных (вдов, сирот, вообще неимущих), как находящихся на попечении церкви. Земли духовенства были освобождены от налогов, да и вообще духовенство не платило почти никаких налогов, а само получало десятину, т. е. десятую часть всех доходов, получаемых с земли. Сначала десятина была свободным даром верных детей церкви, но затем указом Карла Великого была сделана обязательной.

Третье сословие, или, как его еще называли, „общины“, было сословием горожан, и в него входили все самостоятельные французские подданные, не состоящие на чьей-либо службе и независимо занимающиеся каким-либо промыслом: #c_10. Основание ему дали те городские общины или коммуны, которые получили свое начало на юге Франции еще во время владычества в Галлии Рима, а затем в течение XII ст. вся Франция была покрыта сетью почти самостоятельных демократических городских общин, и это общинное устройство сплотило и организовало третье сословие во Франции так, как ни в одном другом государстве. Образование новых общин и помощь старым составляло сначала заботу французских королей, ибо в общинах они находили поддержку в своей борьбе с феодальным дворянством. Однако доброе согласие между коммунами и королевской властью продолжалось недолго, и в XIV ст. (во второй его половине) произошел между ними полный разрыв. На собрании Генеральных штатов в 1357 г. третье сословие открыто выступило против королевской власти и своей нравственной силой принудило к ряду довольно либеральных реформ. При Генрихе IV и во время Фронды третье сословие опять оказалось на стороне короля, но конец царствования Людовика XIV и все царствование Людовика XV с произволом его любовниц и любимцев окончательно порвало связь короля с общинами, и они стали в оппозицию к королю, как все время были в оппозиции с дворянством и почти все время с духовенством. Королевская власть в XVI и XVII вв. мало-помалу совершенно уничтожила самостоятельность городских общин, но организованность третьего сословия, бывшего к тому же незамкнутым и все время освежавшегося притоком новых сил, осталась, и она позволила затем буржуазии победоносно выступить во время революции.

Интенданты. Интендантами назывался целый ряд разнообразнейших чиновников, но здесь речь идет о так называемых intendants des provinc. Такое наименование со времен Ришелье получили особые чиновники, посылаемые королем в различные части королевства „для наблюдения за всем, что касается отправления правосудия, полиции и финансов, для поддержания во всем порядка и исполнения поручений короля или королевского совета“. Подобного рода интенданты были облечены громадной властью. Вообще говоря, власть их была административная: они наблюдали за протестантами, в их непосредственном ведении находились евреи; они должны были наблюдать за содержанием и ремонтом приходских церквей и заботиться о квартирах для священства, а также на их обязанности лежал и еще ряд дел, касавшихся религии и духовенства. Их заботам были поручены университеты, гимназии и публичные библиотеки; земледелие в самом широком смысле слова, торговля и промышленность, включая пути сообщения; они наблюдали за набором рекрутов и содержанием солдат, их контролю подчинены были сборы всевозможных податей, — короче говоря, нет почти ни одной отрасли государственного и общественного управления, которых так или иначе не касались бы интенданты. Рядом с административной властью интендантам короли зачастую передавали и власть судебную, когда желали какое-либо дело изъять из ведения обыкновенных судов; судебная власть интендантов в этом случае была выше таковой же парламентов, и решение их было безапелляционно.

Деятельность Тюрго. О деятельности Тюрго, в значительной степени способствовавшей развитию общественного самосознания, мы приведем еще выписку из „Французской революции“ В. Блосса: #c_11 „Тюрго был против займов и повышения налогов: он стоял за полную свободу торговли и сношений. Ему удалось испугать молодого двадцатидвухлетнего короля страшным призраком революции и склонить его к своим планам. Прежде всего он объявил свободу торговли хлебом. Это было важное нововведение, так как раньше перевозить хлеб из одной провинции в другую можно было только с разрешения властей. За противозаконную торговлю хлебом грозила ссылка на галеры и даже смертная казнь. Поэтому в одной провинции мог свирепствовать голод, тогда как в другой был излишек в хлебе. Так как урожай 1774 г. был плох, то Тюрго введением свободы хлебной торговли думал принести пользу стране. Но против него вооружились все привилегированные. Лишь чрезвычайное королевское заседание „на подушках“ заставило парижский парламент, представлявший интересы привилегированных, внести эдикт о свободе хлебной торговли в регистры. Но в народе распространился слух, что свобода хлебной торговли вызвала дороговизну хлеба, и невежественная толпа разъярилась против министра-реформатора. Дело дошло до мучной войны: народ разграбил и разрушил государственные и частные хлебные магазины, что, конечно, только ухудшило его положение. Но неудача реформы Тюрго произошла главным образом оттого, что сношения были тогда еще не развиты и не организованы.

Эта первая неудача не ослабила энергии Тюрго Он снова расположил молодого короля в пользу своих реформаторских идей, и, таким образом, 6 февраля 1776 г. появилось шесть знаменитых декретов, сильно взволновавших старую Францию.

В этих декретах молодой король объявлял французам отмену барщинных работ. Затем, ими отменялось много старых предписаний, стеснявших торговлю предметами первой необходимости. Четвертый из этих декретов уничтожал цехи и звание мастера, а также вводил полную свободу торговли и промыслов. Только цирюльники, аптекари, золотых дел мастера, литографы и книгопродавцы были изъяты из действия этого декрета.

Тюрго дал этим декретам, правда, несколько доктринерскую, но удачно изложенную мотивировку. Так, в декрете об уничтожении цехов говорилось: „Мы считаем своей обязанностью обеспечить всем нашим подданным полное и неограниченное пользование их правами; особенно обязаны мы охранять тот класс людей, который не имеет иной собственности, кроме своего труда и прилежания, и который поэтому больше всего имеет нужду и право черпать в полном размере из этого единственного источника все средства для своего существования. С болью видели мы многочисленные и разнообразные нарушения, которым подвергалось это естественное и всеобщее право путем различных ограничений; ограничения эти хотя имеют за себя давность, но они не могут быть узаконены ни временем, ни господствующими взглядами, ни даже авторитетом, который их, по-видимому, освятил“. Такие слова в устах французского короля производили тогда огромное действие. Здесь формально объявлялось право на труд, как действительно и говорится в другом месте этого замечательного документа, где сказано, что Бог, давший людям различные потребности, дал также в собственность каждого человека и право трудиться. „Право на труд“, как мы дальше увидим, неоднократно снова всплывало в различные периоды революции. Конечно, о том, как воспользоваться этим „правом“ на деле, тогда были еще менее ясные представления, чем теперь.

Отступление до реки Березины шло с некоторым подобием порядка, а далее оно превратилось в беспорядочное бегство. После перехода этой реки Наполеон, до той поры следовавший с армией, сел на сани и поспешил в Париж, где во время его отсутствия был образован заговор. Генерал Мале вздумал низвергнуть этого могучего колосса. Его предприятие было слишком смело; основано оно было на ложном слухе о смерти Наполеона, и потому для успеха надо было обмануть слишком многих. Кроме того, империя была еще совершенно крепка в своих основаниях, и не заговор, а медленное и всеобщее отступничество могло одно ее низвергнуть. Заговор Мале не удался, и он вместе со всеми, кого ему удалось увлечь за собой, был казнен. Император по своем возвращении нашел народ удивленным таким непривычным поражением. Государственные органы, однако, показывали все еще полное повиновение. Наполеон прибыл в Париж 18 декабря, добился нового рекрутского набора в триста тыс. человек, возбудил всеобщие пожертвования и, благодаря своей удивительной деятельности, в короткое время создал новую армию и 15 апреля 1813 г. начал новую кампанию.

Однако со времени отступления из Москвы для Наполеона произошел новый оборот событий. С 1812 г. началось падение империи. Усталость от его господства сказывалась повсюду. Все, с согласия которых он возвысился, теперь восстали против него. Священство втихомолку действовало против него со времени разрыва его с папой, которого он отправил в так называемое пленение. Восемь государственных тюрем было официально открыто для диссидентов подобного рода. Даже народная масса была утомлена завоеваниями не менее, чем раньше заговорами. Она ждала от Наполеона внимания к частным интересам, развития торговли, уважения личности, а на деле оказалась подавленной рекрутскими наборами, податями, блокадой, превотальными судами» и косвенными налогами, являвшимися неизбежными последствиями его завоевательной системы. Противниками его теперь стали не только те немногие, кто сохранил верность принципам революции и кого он называл идеологами, но также и все те, кто, не имея определенных убеждений, хотел воспользоваться материальными выгодами более развитой цивилизации. Вне Франции народы стонали под военным игом, а униженные династии, понятно, только и думали о том, как бы снова подняться. Весь свет чувствовал себя не по себе, и первая неудача должна была обязательно вызвать общее восстание. «Я торжествовал, — говорит сам Наполеон по поводу предыдущих кампаний, — среди постоянно возрождающихся опасностей. Мне постоянно надо было столько же ловкости, сколько и силы… Если бы я не одержал победы при Аустерлице, мне пришлось бы возиться со всей Пруссией, если бы я не был победителем при Иене, то Австрия и Испания, несомненно, восстали бы против меня у меня в тылу; если бы я, наконец, не одержал победы при Ваграме, — а победа эта далеко не была решительной, — я должен был бы опасаться, чтобы Россия меня не оставила, а Пруссия не поднялась против меня, и это в то время, как англичане уже стояли под Антверпеном…» Вот каково было положение Наполеона. Чем дальше шел он вперед по выбранному пути, тем более необходимы были для него решительные победы. И как только он был разбит, его друг за другом постепенно бросили и короли, которых он покорил, и короли, которых он создал, и союзники, земли которых он умножил, и государства, которые он непосредственно присоединил к своей империи, и столь много льстившие ему раньше сенаторы, и даже его компаньоны по оружию. Поле сражения, в 1812 г. находившееся под Москвой, в 1813 г. было перенесено к Дрездену, а в 1814 г. в окрестности Парижа, — вот насколько быстро совершался этот поворот счастья.

Первым отступил от Наполеона берлинский кабинет. 1 марта 1813 г. он соединился с Россией и Англией, и они образовали шестую коалицию, к которой затем присоединилась и Швеция. Тем временем император, относительно которого союзники полагали, что он сражен последним бедствием, начал новую кампанию рядом побед. Коалиция была поражена сражением при Люцене, выигранным Наполеоном 2 мая с армией, сплошь составленной из рекрутов, взятием Дрездена, победой при Бауцене и перенесением поля боя на Эльбу. Австрия с 1810 г. находилась совершенно на мирном положении; теперь, снова вооружась, она замышляла завязать сношения с другими союзниками и предложила себя в посредники между императором и другими державами, составившими коалицию. Предложение Австрии было принято. 4 июня в Плесвице было заключено перемирие, и в Праге собрался для выработки мирных условий конгресс. Не было, однако, никакой возможности столковаться; Наполеон не хотел согласиться на уменьшение своей власти, а Европа не желала признавать себя ему подчиненной. Входившие в коалицию державы совместно с Австрией потребовали, чтобы империя была ограничена, хотя и оставляли ей Голландию и Италию. Переговоры были прерваны, не приведя ни к какому результату. Австрия вступила в коалицию, и снова возобновилась та война, которая одна могла окончательно разрешить этот спор.

У императора была армия всего в 280 000 человек против 520 000 солдат союзников. Он составил план отбросить неприятеля за Эльбу и, по своему обыкновению, расстроил эту новую коалицию быстротой и силой своего натиска. Сначала победа была на его стороне. Он разбил соединенные союзные войска под Дрезденом; но поражения его генералов расстроили все его планы. Макдональд был разбит в Силезии, Ней около Берлина, а Вандам при Кульме. Не смогши сдержать неприятеля, готового окружить его со всех сторон, Наполеон принужден был дать еще одно большое сражение. Этот момент выбрали государи, входившие в Рейнский союз, чтобы бросить Наполеона. Между двумя неприятельскими армиями произошло кровавое столкновение у Лейпцига, и во время самой битвы саксонцы и вюртембержцы перешли на сторону неприятеля. Эта измена и сила коалиционных войск, которые к тому же научились вести войну, сосредоточивая с большим искусством массы в одном пункте, принудили Наполеона после сражения, продолжавшегося три дня, начать отступление. Армия в большом расстройстве двинулась к Рейну, где ей пытались преградить путь также изменившие к этому времени Наполеону баварцы. Наполеон, однако, раздавил их около Ганау, и 30 октября 1813 г. французская армия отступила на территорию Французской империи. Конец этой кампании был не менее плачевен, чем предыдущей. Как и в 1789, 1791 гг., Франция оказалась под угрозой вторжения извне, но у нее не было теперь больше прежнего энтузиазма в защите независимости, и человек, который лишил ее прав и завел ее в этот кризис, оказался совершенно не в состоянии ее защитить и поддержать. Рано или поздно всегда приходится искупить порабощение народа.

Наполеон вернулся в Париж 9 ноября 1813 г. Он добился от Сената постановления о наборе в 300 000 человек и с большим жаром занялся приготовлениями к новой кампании. Он созвал Законодательный корпус, желая и его содействия для дела общей защиты; он сообщил ему документы, относившиеся до веденных в Праге переговоров, и потребовал от него нового и последнего усилия, чтобы достичь мира, которого так страстно желала вся Франция. Законодательный корпус, до того времени совершенно немой и послушный Наполеону, нашел момент удобным для того, чтобы оказать Наполеону сопротивление.

Наполеон был подавлен общей усталостью и помимо своего желания оказался под нажимом роялистской партии, которая тайно не переставала действовать с тех пор, как упадок империи снова возбудил в ней надежды. Комиссия, состоявшая из Лене, Ренуара, Галлуа, Фложерга и Мен де Бирана, представила доклад, совершенно неблагоприятный для действий, совершенных правительством, возвысила свой голос против продолжения войны и потребовала восстановления свободы. Это пожелание, совершенно естественное в другое время, в такой момент могло только содействовать успеху иностранного вторжения. Хотя, как казалось, союзники и готовы были заключить мир под условием очищения государств Европы, но на самом деле их планы шли гораздо дальше. Наполеон, рассерженный на неожиданную и неуместную оппозицию Законодательного корпуса, недолго думая, распустил его. Это первое сопротивление возвещало начало уже не внешних, а внутренних отступничеств. Первой отступилась Россия, за ней последовала постепенно вся Германия, а теперь примеру их хотели последовать не только Италия, но и сама Франция. Все, однако, и теперь зависело от результатов кампании, продолжавшейся, несмотря на зиму. Наполеон сосредоточил в военных действиях все свои надежды и 25 января выехал из Парижа, чтобы выполнить свою бессмертную кампанию 1814 г.

Империя подверглась нападениям со всех сторон. Австрийцы двигались по Италии; англичане, за последние два года ставшие хозяевами всего Пиренейского полуострова, под начальством генерала Веллингтона перешли Бидассоа и появились за Пиренеями. Три армии теснили Францию с севера и востока. Главная союзная армия численностью в 150 000 человек под начальством Шварценберга шла через Швейцарию; Силезская армия из 130 000 человек под начальством Блюхера вступила во Францию через Франкфурт; наконец, Северная армия из 100 000 человек под начальством Бернадотта заняла Голландию и переходила в Бельгию. Неприятели теперь также не обращали никакого внимания на крепости; наученные опытом, они, как и бывший их победитель, ускоренным маршем двигались по направлению к столице Франции. В тот момент, когда Наполеон покинул Париж, армии Шварценберга и Блюхера были близки к соединению в Шампаньи. Лишенный поддержки народа, сохранившего за собой чисто наблюдательную роль, Наполеон оказался один против всего света, один с горстью старых солдат и своим гением, ничего не потерявшим ни в своей силе, ни в своей смелости. Чудное зрелище представлял он в это время; он не был более ни притеснителем, ни завоевателем, а только защитником своей родины, шаг за шагом рядом новых побед отстаивающим родную землю, а вместе с ней свою корону и свою военную славу.

В Шампаньи он двинулся сразу против обеих больших неприятельских армий. Генералу Мезону поручил он атаковать Бернадотта в Бельгии, Ожеро — австрийцев в Лионе, Сульту — англичан на юге. Принц Евгений должен был действовать в Италии, и империя, хотя и занятая в самом своем центре неприятелем, при помощи своих зарейнских гарнизонов протягивала свои длинные руки до самых отдаленных уголков Германии. Наполеон совершенно не отчаивался при помощи сильной военной реакции отбросить всех своих врагов снова за пределы Франции и перенести свои знамена снова на вражескую территорию. Он искусно поместился со своей армией между Блюхером, спускавшимся по Марне, и Шварценбергом, двигавшимся вдоль Сены; он перебегал от одной армии к другой и разбивал их поочередно. Блюхер был им разбит при Шампобере, Монмирайе, Шато-Тьерри и Вошане, а когда его армия была окончательно рассеяна, он вернулся к Сене, опрокинул австрийцев при Монтеро и погнал их перед собой. Его комбинации отличались такой определенностью, его деятельность была так велика, а удары, им наносимые, так верны, что, казалось, он был в состоянии достигнуть полного рассеяния этих двух армий и, таким образом, уничтожения всей коалиции.

Однако, если он оказывался победителем всюду, где находился лично, неприятель подвигался вперед везде, где его не было. Англичане заняли Бордо, где нашлась партия, высказавшаяся за Бурбонов. Австрийцы подвигались к Лиону. Неприятельская армия, оперировавшая в Бельгии, соединилась с остатками армии Блюхера, снова появившегося в тылу у Наполеона. Отступничество началось в его собственном семействе, и Мюрат в Италии последовал примеру Бернадотта и присоединился к коалиции. Высшие чины империи хотя и продолжали служить императору, но спустя рукава, и он находил прежнюю горячность и прежнюю преданность только во второстепенных генералах и своих неутомимых солдатах. Наполеон снова двинулся против Блюхера, который три раза ускользал от него; на левом берегу Марны пруссаки были загнаны в болота и должны были в них найти свою гибель, но внезапный мороз сковал трясину и позволил им благополучно выбраться; при Эне пруссаки были окружены, и им не оставалось никакого выхода; измена Суасона им, однако, этот выход открыла; при Лаоне Наполеону помешала дать решительное сражение беспечность герцога Рагузского, позволившего захватить себя врасплох в ночное время. После стольких несчастных случайностей, расстраивавших его самые верные планы, Наполеон, не получая почти никакой помощи от своих генералов и окруженный со всех сторон коалицией, задумал смелый поход на Сен-Дизье, чем полагал закрыть выход неприятелю из Франции. Этот смелый, можно сказать, гениальный поход на мгновение поколебал было уверенность противников, ибо отнимал у них всякую возможность отступления; однако затем, возбуждаемые тайными поощрениями, они, не заботясь о своем тыле, двинулись к Парижу.

И вот на равнинах, окружающих этот громадный город, единственную из столиц на континенте, которая еще ни разу не была занята неприятелем, показались войска всей Европы, и Парижу предстояло испытать такое же унижение, как и другим столицам. Париж был оставлен на произвол судьбы. Императрица, назначенная несколько месяцев перед тем регентшей, покинула его и переехала в Блуа. Наполеон был далеко. Париж при том не имел ни того отчаяния, ни той любви к свободе, когорые одни делают народы непобедимыми; война велась не между народами, а между правительствами, и император сосредоточил все общественные интересы в одном себе, а все средства к защите — в своих регулярных войсках. Усталость была велика; только чувство гордости, чувство вполне законное, одно делало прискорбным приближение неприятеля и заставляло щемиться сердце каждого француза при виде неприятельских войск, столько времени повсюду разбиваемых и теперь попирающих родную землю. Но это чувство не было достаточно сильным, чтобы поднять всю массу населения против неприятеля, а происки роялистской партии, во главе которой стал в это время герцог Беневентский, призывали его в столицу Франции. 30 марта, правда, произошло небольшое сражение под стенами Парижа, но 31-го уже были открыты для союзников его ворота, и они заняли Париж на основании условий капитуляции. Сенат докончил всеобщее отречение от Наполеона и покинул своего бывшего повелителя; Сенатом руководил в это время Талейран, с некоторого времени находившийся в немилости у императора. Талейран был как бы обязательным участником всякого государственного переворота, и теперь он стал действовать против императора. В сущности, он не принадлежал ни к одной партии и политически был человеком совершенно индифферентным, но он обладал способностью с удивительной проницательностью и задолго предвидеть падение всякого правительства; это позволяло ему всегда вовремя покидать его и, когда наступала решительная минута поражения, помогать этому поражению всеми имеющимися в его распоряжении средствами, своим влиянием, своим именем, своей властью, которую он всегда старался хотя до известной степени сохранить за собой. При Учредительном собрании он был за революцию, 8 фрюктидора он был за Директорию, 18 брюмера за Консульство, в 1804 г. за империю; теперь, в 1814 г., он ратовал за реставрацию королевской фамилии. Он был каким-то главным церемониймейстером власти, и казалось, что именно он, а никло другой, ниспровергает одни и устанавливает другие правительства. Под его влиянием Сенат назначил временное правительство, объявил Наполеона низвергнутым с престола, престолонаследие в его роде уничтоженным и французский народ и армию освобожденными от присяги ему. Сенат признал тираном того самого человека, деспотизму которого он так много способствовал своей продолжительной лестью.

Тем временем Наполеон, побуждаемый к тому своими приближенными и с целью оказать помощь столице, оставил свой поход в Сен-Дизье и двинулся к Парижу во главе 50-тысячного отряда, надеясь поспеть вовремя и воспрепятствовать занятию его неприятелем. 1 апреля он приблизился к Парижу и тут узнал о заключенной накануне капитуляции; он удалился тогда в Фонтенбло, и сюда к нему пришло известие об измене Сената и о свержении его с престола. Тогда, видя, как все вокруг него рушится и как в минуту несчастья его покидают постепенно и народ, и Сенат, и генералы, и царедворцы, он решился сам отказаться от престола в пользу своего сына. Решив это, он в качестве полномочных послов послал к союзным государям, действовавшим против него, герцога Виченцского, князя Московского и герцога Тарентского; они должны были прихватить по дороге с собой еще герцога Рагузского, прикрывавшего во главе одного корпуса Фонтенбло. Наполеон со своей пятидесятитысячной армией и прочным военным положением мог еще принудить коалицию признать на французском престоле своего сына. Но герцог Рагузский дезертировал со своего поста, вступил в переговоры с неприятелем и оставил Фонтенбло без защиты. Наполеону не оставалось ничего другого, как принять условия союзников, а их требования по мере побед все более и более возрастали. В Праге они оставляли Наполеону Голландию и Италию; после Лейпцига они говорили уже только об империи, имеющей границами Рейн и Альпы; вступив во Францию, в Шатильоне они соглашались оставить ему владения в границах королевства до 1789 г.; несколько позже они вовсе отказывались от переговоров с ним самим и соглашались на переговоры только в пользу его сына; теперь, наконец, решившись разом покончить со всем, что осталось еще от революции в Европе, с ее победами и с выдвинутой ею династией, они принудили Наполеона к полному и безусловному отречению от престола. 6 апреля 1814 г. ему пришлось от своего имени и от имени своих наследников и потомков отказаться навсегда от престола Франции и Италии; взамен своей обширнейшей империи, границы которой еще недавно простирались вплоть до берегов Балтийского моря, он получал маленький островок Эльба. 20-го, после трогательного прощания со своими солдатами, Наполеон уехал в свои новые владения.

Вот каким образом произошло падение человека, наполнявшего собой одним весь мир в продолжение четырнадцати лет. Его гений предприимчивости и организаторский талант, его кипучая натура, сила его воли, его любовь к славе и, наконец, возможность располагать теми громадными силами, которые революция отдала ему в руки, сделали из него одного из самых предприимчивых полководцев и наиболее гигантского из поработителей. Все, что в судьбе другого было бы прямо необычайно, то в его судьбе было мелочью. Выйдя из полной неизвестности, он достиг затем высшего в государстве положения: из простого артиллерийского офицера он сделался главой одной из величайших наций, и вот он не только посмел мечтать о всемирной монархии, но ему на момент удалось осуществить эту мечту. Установив своими победами империю, он желал при помощи Франции подчинить себе всю Европу, а при помощи Европы он думал справиться с Англией; Европу он порабощал своей военной системой, а Англию — континентальной блокадой. В продолжение нескольких лет его планы в этом отношении увенчивались полными успехами; все народы и все правители Европы, от Лиссабона до Москвы, слушались его генеральского пароля и подчинялись наложенному им секвестру. Но, действуя таким образом, он изменил той восстановительной миссии, которую он принял на себя 18 брюмера. Пользуясь полученной им властью только в свою собственную выгоду, покушаясь своими деспотическими учреждениями на свободу народа, а войнами — на независимость государств, он не мог не возбудить против себя всех, ибо он не удовлетворил ни мнений, ни интересов человеческого рода. Он возбудил против себя всеобщее неудовольствие; нация отступилась от него, и вот, пробыв долгое время победителем, водрузив свой флаг в столицах всех государств Европы, в продолжение десяти лет непрестанно увеличивая свою власть и каждой битвой выигрывая по государству, при первой же неудаче он оказался один против всего света, — и он пал, лишний раз доказав на своем примере, насколько невозможно в настоящее время установить и поддержать деспотизм.

Однако Наполеон, несмотря на бедственные результаты своей системы, дал континенту благотворный толчок; армии его переносили с собой более передовые нравы, идеи и цивилизацию Франции. Европейские общества были сдвинуты с их древнего основания. Народы вследствие более частых сношений между собой несколько перемешались; перекинутые через пограничные реки мосты и большие дороги, проведенные через Альпы, Пиренеи и Апеннины, сблизили отдельные территории; Наполеон, таким образом, для материального состояния государств сделал то же самое, что революция сделала для умов. Блокада дополнила толчок, данный континенту; чтобы обойтись без услуг Англии, поневоле континентальной промышленности пришлось позаботиться о своем самоусовершенствовании и продуктами своих мануфактур заменить товары, до сих пор привозившиеся из колоний. Таким путем Наполеон, волнуя народы, способствовал их цивилизации. Во Франции он своим деспотизмом был, конечно, предводителем контрреволюции, но его завоевательный гений сделал из него новатора для Европы, где некоторые народы, до него находившиеся в полусне, после его прихода стали жить жизнью, в них возбужденной. Во всем этом Наполеон повиновался исключительно своей натуре. Он был рожден войной, и война составляла его главную склонность, его наслаждение; владычествовать — вот была цель его жизни. Он желал покорить весь мир, и обстоятельства доставили ему к этому полную возможность.

Наполеон являлся во Франции, как Кромвель в Англии, представителем власти армии; правление войска становится всегда неизбежным, как только революция близка к поражению, она незаметно в это время меняет свой характер и из гражданской становится военной. В Великобритании внутренняя гражданская война не усложнялась войной внешней; причина тому географическое положение страны, совершенно отделяющее ее от других государств: как только были разбиты враги реформ, армия тут с поля битвы непосредственно перешла к кормилу правления. Вмешательство ее было преждевременно, ибо ее генерал, Кромвель, застал партии еще в самый разгар их борьбы и фанатизма их верований и исключительно против них направил всю свою военную администрацию. Французская революция, действуя на континенте, встретилась с народами, расположенными к свободе, и рядом с ними с правителями, стакнувшимися друг с другом из-за страха перед возможным освобождением масс. Ей пришлось сражаться не только с внутренними, но также и с внешними врагами, и пока партии старались взаимно уничтожить друг друга в Законодательных собраниях, армия должна была отражать нашествие всей Европы. Военное вмешательство произошло гораздо позднее; Наполеон нашел партии истощенными борьбой, а верования почти совершенно оставленными; ему нетрудно поэтому было добиться от нации полного себе подчинения, и все силы правительства он мог тогда направить против Европы.

Эта разница в положении не могла не оказать громадного влияния на образ действий и характер обоих необыкновенных людей. Наполеон, располагая громадной силой и неоспоримым могуществом, совершенно свободно и безопасно мог отдаться своим планам и роли завоевателя; Кромвель же, лишенный той пассивной поддержки, к которой приводит усталость нации, и все время без перерыва подвергавшийся нападениям партий, все свои старания должен был направить на натравливание одних партий на другие и до самого своего конца действовал как военный диктатор партий. Наполеон свой гений употреблял на то, чтобы делать нечто новое, а Кромвель только на то, чтобы удержаться на своем месте, первый действовал открытой и решительной силой, второй — хитростью и лицемерием сдерживаемого честолюбия. Подобное положение должно было уничтожить господство их обоих. Всякая диктатура не может не быть временной, и как бы человек ни был велик и силен, ему никогда не удастся долгое время держать в повиновении партии или долго занимать королевский престол. Кромвель должен был, если бы он прожил несколько дольше, пасть вследствие внутренних заговоров, а падение Наполеона должно было иметь причиной восстание против него Европы. Такова судьба всякой власти, рожденной свободой, но переставшей на нее опираться.

В 1814 г. империя была разрушена; партии революции не существовали уже с 18 брюмера; все правительства этого политического периода пали одно за другим. Сенат обратился к прежней королевской фамилии. Уже и без того малопопулярный вследствие своей прежней раболепности, он окончательно упал в общественном мнении, издав конституцию, в общем довольно либеральную, но в которой решались, как одинаково важные, вопросы о гарантиях народа и о пенсиях для сенаторов. Граф д'Артуа, первый покинувший Францию, первый же и возвратился в нее в качестве королевского наместника. 23 апреля он подписал Парижскую конвенцию, по которой территория Франции была уменьшена до ее границ на 1 января 1792 г., и от нее были отобраны Бельгия, Савойя, Ницца и Женева, а также и громадное количество различных военных припасов. 24 апреля Людовик XVIII высадился в Кале и 3 мая 1814 г. торжественно въехал в Париж, предварительно, 2 мая, обнародовав Сент-Уанский манифест, которым он устанавливал принципы представительного правления; 2 июня этот манифест был подкреплен изданием хартии.

Этой эпохой начинается новый ряд событий. 1814 год служил гранью для великого движения, совершавшегося в течение двадцати пяти предыдущих лет. Революция была политической, так как направлена была против абсолютной власти двора и классовых привилегий, и военной, ибо на нее напала Европа. Реакция, проявившаяся тогда, была направлена исключительно против империи; она вызвала в Европе коалиции, она ввела во Франции представительное правление; таков должен был быть ее первый период. Позже она создала Священный союз против народа и партийное правительство против хартии. Это ретроградное движение должно иметь свое течение и свой предел. В дальнейшем нет больше возможности создать сколько-нибудь прочное и длительное правительство не иначе, как под условием удовлетворения тех обеих потребностей, ради удовлетворения которых была произведена вся революция. В правительственных учреждениях должна заключаться действительная политическая свобода, а в обществе — то материальное благосостояние, которое зависит от все далее развивающейся цивилизации.

Наполеон покинул Булонь, спешно выехал в Париж, явился 23 сентября в Сенат, провел постановление о наборе в 80 000 рекрутов и снова на следующий же день уехал, чтобы быстро начать поход. Первого октября он перешел Рейн, а 9-го вошел в Баварию во главе шестидесятитысячной армии. Массена тем временем задержал принца Карла в Италии, и император повел Германскую кампанию беглым шагом. В несколько дней он оказался за Дунаем, вступил в Мюнхен, одержал победу при Вертингене, а при Ульме заставил генерала Макка положить оружие. Эта капитуляция совершенно расстроила Австрийскую армию. Наполеон одерживал победы одна за другой, занял 13 ноября Вену и затем двинулся в Моравию навстречу русским, с которыми соединились и остатки разбитых австрийских войск.

Французская армия встретилась с русской 2 декабря 1805 г. под Аустерлицем. Численность неприятельской армии была в 95 000, а французской в 80 000 человек. Артиллерия была значительна и с той, и с другой стороны. Сражение началось с восходом солнца. Сразу были двинуты массы войск; русская пехота не устояла против бешеного натиска французов и против действий их военачальника. Прежде всего было отрезано левое крыло русской армии; русская гвардия попыталась восстановить с ним сообщение, но была раздавлена. Центр испытал ту же участь; к часу дня эта удивительная кампания была закончена самой решительной победой французов. С победой этой на другой день император поздравил свою армию особой прокламацией. „Солдаты, — говорилось в ней, — я доволен вами; вы покрыли ваши орлы бессмертной славой. Менее чем в четыре дня вами была рассеяна стотысячная армия, находившаяся под начальством императоров российского и австрийского; кто избежал ваших мечей, утонул в озерах. Результатами этого навеки памятного дня явились: 40 знамен, штандарты императорской русской гвардии, сто двадцать пушек, двадцать генералов и более 30 000 пленных вообще. Вашему натиску не могла противостоять пехота, о которой столько говорили и которая была в большем, чем вы, числе. Очевидно, и в будущем вам не страшны никакие противники. В два месяца третья коалиция побеждена и рассеяна“. С Австрией было заключено перемирие, а русские, боясь окончательно быть раздавленными, выговорили себе право в определенный срок уйти из пределов Австрии.

За победами при Ульме и Аустерлице последовал мир, подписанный 26 декабря в Пресбурге. Австрийский дом, уже потерявший раньше свои внешние владения в Бельгии и около Милана, теперь был уязвлен в самой Германии. Он принужден был уступить Итальянскому королевству Венецию, Истрийские провинции, Далмацию и Венецианские острова на Адриатическом море, а Баварии и Вюртембергу, возведенным на степень королевств, графство Тироль, город Аугсбург, Эйхштедское княжество, часть территории Пассау и все владения, ему принадлежавшие, в Швабии, Брейсгау и Ортенау; Великое Герцогство Баденское также кое-чем при этом поживилось. Пресбургский договор довершил падение Австрии, начатое Кампоформийским договором и продолженное договором Люневильским. Император, возвратясь в Париж в блеске такой славы, сделался предметом всеобщих и восторженных обожаний; от народного энтузиазма у него закружилась голова, и он опьянел от своего счастья. Государственные учреждения соперничали друг с другом в выражении повиновения, преданности и лести. Наполеон получил титул Великого, и Сенат особым декретом постановил воздвигнуть ему памятник.

Вследствие всего этого Наполеон еще более укрепился в преследовании раз выбранной системы. Победа при Маренго и Люневильский трактат санкционировали консульство; Аустерлицкая победа и Пресбургский мир освятили империю. Исчезли последние признаки революции. 1 января 1806 г. республиканский календарь после четырнадцатилетнего существования был окончательно заменен григорианским. Пантеон был возвращен религии, а вскоре прекратил свое существование и Трибунат. Всего более, однако, старался император о распространении своего владычества на континенте. Король неаполитанский Фердинанд во время последней войны нарушил ранее заключенный с Францией мирный договор; за это его владения подверглись набегу, и 30 марта королем обеих Сицилий был провозглашен Жозеф Бонапарт. Немногим позже, 5 июня 1806 г., была превращена в королевство Голландия, и на ее престол был возведен другой брат Наполеона, Людовик. После этого не осталось ни одной из республик, созданных Конвентом или Директорией. Наполеон, назначая второстепенных королей, восстановил военно-иерархический режим и титулы Средних веков. Далмация, Истрия, Фриуль, Кадор, Беллун, Конельяно, Тревизия, Фельтр, Бассано, Виченца, Падуя и Ровиго были им объявлены герцогствами и великими ленами империи. Маршалу Бертье было пожаловано Княжество Невшательское, министру Талейрану — Княжество Беневентское, князю Боргезе с женой — Княжество Гвастальское, Мюрату — Великие Герцогства Бергское и Клевское. Уничтожить Швейцарскую Республику Наполеон не осмелился, но он провозгласил себя ее медиатором (посредником), он докончил, наконец, организацию своей военной империи, поставив в зависимость от себя большую часть древней Великой Германии. 12 июля 1806 г. произошло соединение четырнадцати государей Южной и Западной Германии в Рейнский союз, признавший Наполеона своим покровителем. 1 августа они объявили Ратисбонскому сейму о своем выходе из Германского союза; Германская империя перестала существовать, и Франц II особой прокламацией отказался от титула императора; 15 декабря особым договором, подписанным в Вене, Пруссия уступила Аншпах, Клеве и Невшатель взамен курфюршества Ганноверского.

Наполеон собрал в своих руках, таким образом, весь запад Европы. Будучи неограниченным, как император и король, властелином Франции и Италии, он был почти таковым же в Испании, так как мадридский двор вполне подчинялся его воле, в Неаполе и Голландии, где царствовали послушные ему братья, и в Швейцарии в силу акта о посредничестве; в Германии он пользовался влиянием в королевствах Баварском и Вюртембергском и в Рейнском союзе и употреблял его против Австрии и Пруссии. После Амьенского мира поддержанием свободы он мог бы стать протектором Франции и руководителем Европы. Но, погнавшись за славой и видя ее в борьбе, а жизнь в победах, он осудил себя, таким образом, на продолжительную борьбу, которая должна была кончиться или полным ему подчинением всего континента, или его собственным падением.

Победоносное шествие Наполеона вызвало к жизни четвертую коалицию. Пруссия, остававшаяся со времени Базельского договора нейтральной, была в течение последней кампании очень близка к тому, чтобы присоединиться к австро-русской коалиции. Ее удержала от этого только та быстрота, с которой были одержаны императором победы; теперь, устрашенная быстрым ростом империи и уверенная в прекрасном состоянии своих войск, она соединилась с Россией с целью изгнать французов из Германии. Берлинский кабинет под угрозой войны потребовал, чтобы французские войска отступили за Рейн. В то же время на севере Германии он старался создать новую силу в противовес Рейнскому союзу. Император французский, пользуясь своим счастьем, расцветом своего могущества и согласием нации, совершенно не счел нужным подчиняться ультиматуму Пруссии и двинул против нее войска.

Кампания открылась в первых числах октября. Наполеон подавил коалицию по своему обыкновению быстротой и силой натиска. 15 октября он одержал при Йене решительную победу и уничтожил ею военную прусскую монархию; 16-го положили оружие при Эрфурте 14 000 пруссаков; 25-го французская армия вступила в Берлин, а конец 1806 г. был употреблен на взятие прусских крепостей и на движение в Польшу против русской армии. Польская кампания была более медленна, чем прусская, но настолько же блестяща. В третий раз Россия мерилась силами с Францией. Побежденная уже при Цюрихе и Аустерлице, она потерпела новые поражения при Эйлау и Фридланде. После этих приснопамятных дней император Александр вступил с Наполеоном в переговоры и заключил в Тильзите 21 июня 1807 г. перемирие, а 7 июля и окончательный мир.

Тильзитский мир еще более распространил французское господство на континенте. Пруссия была уменьшена наполовину. На юге Германии Наполеон создал два королевства — Баварское и Вюртембергское, как противовес Австрии; далее, на севере в противовес Пруссии были образованы королевства Саксонское и Вестфальское. Саксонское королевство, образованное из бывшего курфюршества того же имени и прусской Польши, преобразованной в Великое Герцогство Варшавское, было отдано саксонскому королю, а Вестфальское, составленное из Гессен-Кассельских владений, Брауншвейга, Фульды, Мюнстера и большей части Ганновера, досталось Жерому Наполеону. Император Александр, согласившийся на все эти перемены, очистил, в свою очередь, Молдавию и Валахию. Россия, однако, оставалась все еще единственной, хотя и побежденной, но не тронутой территориально державой. Наполеон следовал все более и более примеру Карла Великого; в день коронования он приказал нести перед собой корону, меч и скипетр этого франкского короля. Папа переехал Альпы, чтобы освятить образование его династии, и затем стал перестраивать свои владения по образу империи этого завоевателя. Революция желала восстановить свободу древних, Наполеон восстановил военную иерархию Средних веков. Революция создала граждан, Наполеон — вассалов; она превратила Европу в ряд республик, он переделал их в лены. Будучи повсюду победителем, обладая большой силой и выступив на поле деятельности после потрясений, перевернувших и утомивших мир, Наполеон мог на время устроить его сообразно своим фантазиям. Великая империя возвысилась внутри Франции со своей административной системой, заменившей правительство законодательных собраний своими специальными судами, лицеями, в которых военное обучение заняло место обучения республиканского, применявшегося в центральных школах, со своей наследственной знатью, в 1808 г. окончательно закрепившей вновь неравенство между классами населения, со своей гражданской дисциплиной, сделавшей всю Францию послушной всякому приказанию, отданному императором, как будто она была армией, а вне ее со своими второстепенными королевствами, союзными государствами, ленами и одним верховным главой. Наполеон, не встречая нигде сопротивления, мог в некотором роде перебегать с одного конца континента в другой и везде отдавать свои приказания.

Все внимание императора было направлено в эту эпоху на Англию, единственную державу, которой удалось избегнуть его нападений. Исполнился уже год со времени смерти Питта, но английский кабинет с настойчивостью и жаром продолжал следовать по отношению к Франции его предначертаниям. Потерпев неудачу с третьей и четвертой коалициями, он не думал положить оружия. Война шла не на живот, а на смерть. Великобритания объявила Францию в состоянии блокады и дала возможность императору принять против нее самой подобную же меру и пресечь ее сообщения с континентальными государствами. Континентальная блокада, начавшаяся в 1807 г., составила второй период системы, проводимой Бонапартом. Чтобы достичь всеобщего и никем не оспариваемого первенства, он применял оружие против континента и прекращение торговых сношений против Англии. Но, запрещая всякого рода сношения континентальных государств с Великобританией, он создал для себя новые затруднения, озлобление частных интересов и торговые бедствия, вызванные блокадой, присоединились к враждебным чувствам, возбужденным его деспотизмом, и к ненависти государств, вызванной его победоносным владычеством.

Между тем все державы, казалось, соединились друг с другом ради одной и той же цели. Англия была в опале для всей континентальной Европы вплоть до установления всеобщего мира. Против нее были в северных морях Россия и Дания, а в Средиземном море и океане — Франция, Испания и Голландия. Это был момент наибольшего развития господства Французской империи. Всю свою деятельность и весь свой гений Наполеон теперь направил на создание морских средств, с помощью которых явилась бы возможность составить полный противовес Англии, вооружившей более ста линейных кораблей и бесчисленное количество военных судов меньшего размера. Он стал устраивать гавани, укреплять морские берега и вообще подготовлять все, что дало бы возможность через несколько лет сразиться с успехом на новой арене. Ранее, однако, наступления этого момента он считал нужным обезопасить себя со стороны испанского полуострова и решил, чтобы иметь там политику более твердую и более ему близкую, водворить на испанский престол свою династию. Португальская экспедиция 1807 г. и Испанский поход 1808 г. составили и для Наполеона, и для Европы начало нового цикла событий.

С некоторых пор Португалия являлась, в сущности говоря, английской колонией. Император, с согласия мадридских Бурбонов, решил при помощи договора, заключенного в Фонтенбло 27 октября 1807 г., что Брагансский дом перестал царствовать. Французская армия под предводительством Жюно вступила в Португалию. Принц-регент Иоанн VI бежал в Бразилию, и французы 30 ноября 1807 г. заняли Лиссабон. Эта Португальская экспедиция была только преддверием к вторжению в Испанию. Испанская королевская фамилия находилась в периоде полной анархии: фаворит Годой был проклинаем народом, а Фердинанд, принц Астурийский, составлял заговоры против владычества любимца его отца. Хотя, конечно, императору нечего было особенно опасаться подобного правительства, но все же на него произвело неблагоприятное впечатление вооружение, предпринятое Годоем во время Прусской кампании. Вероятно, уже тогда у него явилось решение посадить на испанский престол одного из своих братьев; он полагал, что нетрудно будет победить разделенную раздорами династию и умирающую монархию и добиться согласия народа, призвав его к цивилизации. Под предлогом проектирующейся морской войны и блокады Наполеон ввел свои войска на испанский полуостров, занял ими прибрежные пункты и часть их расположил в окрестностях Мадрида. Затем королевскому дому было предложено, по примеру дома португальского, проехаться в Мексику. Народ, однако, воспротивился этому отъезду; жизнь Годоя, бывшего единственным предметом народной ненависти, подвергалась большой опасности; принц Астурийский был провозглашен королем под именем Фердинанда VII. Император воспользовался этой дворцовой революцией и произвел свою собственную. Французы заняли Мадрид, а сам он явился в Байонну и призвал туда испанский королевский дом. Фердинанд VII возвратил корону своему отцу, а от него ее отняли в пользу Наполеона, который с разрешения верховной хунты, Кастильского совета и Мадридской городской думы передал ее своему брату Жозефу. Фердинанд был перевезен в замок Балансе, а Карл VI поселился в Компьене. На неаполитанский престол вместо Жозефа Наполеон призвал своего шурина Мюрата, герцога Бергского.

С этого времени начинается первая оппозиция против господства императора и против континентальной системы. Реакция сразу обнаружилась в трех до сих пор бывших вполне императору преданных странах и повела к образованию пятой коалиции. Римский двор был недоволен; Испания была оскорблена в своей национальной гордости возведением на престол короля иностранного происхождения, а в своих привычках — уничтожением монастырей, инквизиции и звания фандов; Голландия, со своей стороны, много потеряла в торговле вследствие континентальной блокады, а Австрия с нетерпением ждала конца своего униженного второстепенного положения и слишком сильно чувствовала свои потери. Папа находился в холодных отношениях с Францией уже с 1805 г.; он надеялся, что, в уплату за его услужливость при помазании Наполеона на царство, этот последний вернет Церковной области те земли, что Директория присоединила к Цизальпинской Республике. Будучи обманут в своих ожиданиях, он вступил в ряды европейской оппозиции и в 1807 и 1808 гг. Церковная область стала местом сборища английских эмиссаров. После довольно резко выраженных и невыполненных требований император приказал генералу Миоллису занять Рим; папа ответил угрозой отлучения от церкви; Наполеон тогда отнял у него Анкону, Урбино, Масерату и Камерино и включил их в состав Итальянского королевства. Папский легат оставил Париж 3 апреля 1808 г.; это было началом религиозной борьбы за светские интересы с главой церкви, которого или не следовало приглашать во Францию, или не надо было ограблять в Италии. Война на Пиренейском полуострове была еще серьезнее. Испанцы на провинциальной хунте, собравшейся в Севилье 27 мая 1808 г., признали королем Фердинанда VII и взялись за оружие во всех не занятых французскими войсками провинциях. 16 июня в Опорто поднялись также и португальцы. Вначале оба эти восстания имели самый счастливый ход и в короткое время оказали быстрые успехи. Генерал Дюпон был принужден положить оружие при Байлене, в провинции Кордова, и этот первый неуспех французских войск возбудил энтузиазм и надежды испанцев. Жозефу Наполеону пришлось покинуть Мадрид, где был провозглашен Фердинанд VII; одновременно и генералу Жюно, не имевшему достаточно войск, чтобы удержаться в Португалии, пришлось искать соглашения и по договору, заключенному в Синтре, удалиться со всеми военными почестями. Португалия была тотчас же занята двадцатипятитысячным отрядом англичан под начальством генерала Веллингтона. Одновременно с тем, что папа объявил себя против Наполеона, одновременно с занятием части континента англичанами и входом испанцев в Мадрид, и шведский король показал себя неприязненно настроенным против императорской европейской лиги, а Австрия стала делать значительные вооружения и приготовляться к новой борьбе.

К счастью для Наполеона, Россия осталась верна союзу с Францией и принятым в Тильзите обязательствам. Император Александр находился в эту эпоху в периоде энтузиазма и расположения по отношению к этому могущественному и удивительнейшему из смертных. Наполеон, ввиду необходимости сосредоточить все свои силы на Пиренейском полуострове, пожелал предварительно убедиться в верности ему севера и добился свидания с Александром в Эрфурте 27 сентября 1808 г. Два повелителя, один севера, другой запада, гарантировали друг другу покой и повиновение Европы: Наполеон двинулся в Испанию, а Александр взял на себя Швецию. Личное присутствие императора быстро переменило счастье войны в Испании; он привел с собой 80 000 старых, испытанных солдат, вызванных из Германии. Ряд побед подчинил его власти большую часть испанских провинций. Он вошел в Мадрид и явился жителям полуострова не как победитель, а как освободитель. „Я уничтожил, — сказал он им, — тот инквизиционной трибунал, против которого протестовало и само время, и вся Европа. Священники должны управлять совестью, но не должны обладать никакой внешней юридической властью над гражданами. Я уничтожил феодальное право; всякий теперь может свободно открывать гостиницы, пекарни, мельницы, всякий может заниматься рыбной ловлей и другими морскими промыслами и вообще выбирать себе занятия по своему желанию. Вашему земледелию вредили гораздо больше эгоизм, богатство и благосостояние небольшой кучки людей, чем летние засухи. Как существует только единый Бог, так и в государстве должно существовать только единое правосудие. Всякого рода частные юрисдикции были насильственны и противны правам народа; я уничтожил и их… Теперь слишком сильно распалены все страсти, и настоящее поколение может иметь обо мне то или иное мнение, но ваши дети, несомненно, станут благословлять меня как преобразователя; они поместят день, в который я появился между вами, в число дней наиболее чтимых, и с этого дня начнется благосостояние Испании…“

Такова и на самом деле была роль Наполеона в Испании; она не могла быть возвращена к благосостоянию иначе, как возвращением к цивилизации. Нет возможности установить вдруг независимость, и если мы имеем дело со страной невежественной, отсталой, бедной, покрытой монастырями и управляемой монахами, то в ней ранее введения политической свободы надо ввести изменение общественного уклада. Наполеон являлся притеснителем цивилизованных наций, но для Пиренейского полуострова он был настоящим преобразователем. Однако, обе партии, и гражданской свободы, и религиозного рабства, т. е. партия кортесов и партия монахов, будучи совершенно противоположными по преследуемым ими целям, соединились для общей взаимной защиты. Одна из партий стояла во главе высшего и среднего класса, другая во главе черни; обе они друг перед другом старались воспламенить испанцев чувством религиозного фанатизма. Вот, например, отрывки из катехизиса, по которому учило духовенство:

„Скажи мне, дитя мое, кто ты? — Благодарение Богу, я испанец. — Кто враг нашего счастья? — Французский император. — Сколько он имеет естеств? — Два: человеческое и дьявольское. — Сколько ты знаешь французских императоров? — Одного в действительности, но в трех лицах. — Как ты их называешь? — Наполеон, Мюрат и Мануэль Годой. — Который из этих трех наиболее зол? — Все три одинаково. — От кого происходит Наполеон? — От греха. — А Мюрат? — От Наполеона. — А Годой? — От блуда первых двух. — Какая главная отличительная черта первого? — Гордость и деспотизм. — А второго? — Хищность и жестокость. — А третьего? — Алчность, предательство и невежество. — Кто такие французы? — Прежние христиане, ставшие еретиками. — Грешно ли убить француза? — Нет, отец мой, убийством одной из этих собак-еретиков приобретаешь Небесное Царство. — Какого наказания заслуживает испанец, не исполняющий своих обязанностей? — Смерти и названия изменника. Кто освободит нас от наших врагов? — Взаимное доверие и оружие“.

Наполеон ввязался в предприятие слишком обширное и опасное и притом такое, в котором была бессильна его система вести военные действия. Победу здесь давало не поражение армии и занятие столицы, а занятие всей территории страны и, что еще труднее, подчинение умов. Однако Наполеон был близок к усмирению этого народа своей непреодолимой деятельностью и своим не знающим колебаний упорством, когда образование пятой коалиции заставило его уехать в Германию.

Австрия воспользовалась отсутствием императора и его войск, отправленных в Испанию. Она напрягла все свои силы, собрала под ружье 550 тысяч человек, считая в том числе ландвер, и весной 1809 г. начала кампанию. Поднялся Тироль; король Жером был изгнан вестфальцами из своей столицы; Италия колебалась, а Пруссия ожидала первого поражения Наполеона, чтобы взяться за оружие; император был, однако, еще наверху своего могущества и счастья. Он уехал из Мадрида и в начале февраля приказал членам Рейнского союза держать свои войска наготове. 12 апреля он выехал из Парижа, перешел через Рейн, углубился в Германию, выиграл сражения при Экмюле и Эсслинге, 13 мая во второй раз занял Вену и через четыре месяца кампании сражением при Ваграме разрушил новую коалицию. Покуда он преследовал австрийские войска, англичане высадились на остров Вальхерн и подошли к Антверпену; достаточно было, однако, одной Национальной гвардии, чтобы помешать успеху их экспедиции. Мир, заключенный в Вене 14 октября 1809 г., отнял еще несколько провинций у Австрии и заставил ее примкнуть к континентальной системе.

Этот период был замечателен новым характером борьбы. Она начала собой реакцию Европы против Французской империи и была отмечена разнообразными союзами между династиями, народами, духовенством и торговлей. Все недовольные интересы делали в этом периоде попытки сопротивления, но на первый раз эти попытки не увенчались успехом. Наполеон после нарушения Амьенского мира вступил на путь, в конце которого он должен был прийти к полному порабощению всей Европы или к вражде с ней. Увлеченный своим характером и своим положением, он создал против народов необыкновенно выгодную для власти административную систему, против Европы — в значительной мере облегчившую ему выполнение завоевательных замыслов систему второстепенных монархий и великих ленов, наконец, против Англии — блокаду, остановившую и ее, и всего континента торговлю. Ничто не мешало ему в исполнении его обширных, но безумных проектов. Вступила в сношения с Англией Португалия, — он ее занял войсками. Испанский королевский дом своими ссорами и нерешительностью не давал уверенности в безопасности тыла империи; он, чтобы подчинить полуостров более отважной и более постоянной политике, принудил его отказаться от престола. Вступил в сношения с неприятелем папа, — у него отняли часть церковных владений; стал он грозить отлучением от церкви, французские войска заняли Рим; привел он свою угрозу в исполнение, издав особую буллу, и за это в 1809 г. был совершенно лишен всякой светской власти и отвезен, как преступник, в Савону. Наконец, после Ваграмской победы и Венского мира Голландия ввиду своих торговых сношений сделалась складочным местом для английских товаров, и император прогнал с ее трона своего брата Людовика и 1 июля 1810 г. включил это королевство в состав своей империи. Наполеон никогда не отступал ни перед каким насилием и не желал переносить не только противоречий, но даже и колебаний. Все в одинаковой мере должны были ему покоряться, союзники и враги, глава церкви и короли, братья и иностранцы. Однако все, кто участвовал в последнем против Наполеона союзе, хотя и были побеждены, но ждали только случая для того, чтобы подняться вторично.

Между тем после заключения Венского мира Наполеону удалось еще более увеличить протяжение и могущество империи. Швеция, только что перенесшая внутреннюю революцию и король которой Густав VI только что вынужден отказаться от престола, приняла континентальную систему. Генеральными штатами наследным шведским принцем был выбран Бернадотт, князь Понте-Корво, и король Карл XIII усыновил его. Блокада теперь соблюдалась всей Европой, а империя, увеличенная римскими владениями, Иллирийскими провинциями, Вале, Голландией и Ганзейскими городами, имела 130 департаментов и простиралась от Гамбурга и Данцига до Триеста и Корфу. Наполеон, до сих пор следовавший безрассудной, но непреклонной политике, теперь уклонился со своего пути вторичным браком. Чтобы иметь наследника престола империи, он развелся с Жозефиной и 1 апреля 1810 г. женился на Марии-Луизе, эрцгерцогине австрийской. Это была несомненная ошибка. Он оставил свое положение и свою роль монарха-революционера, своим возвышением обязанного только исключительно самому себе и действовавшего в Европе по отношению к прежним владетельным домам точно так, как республика действовала по отношению к прежним правительствам; он бросил, говорим мы, эту роль и встал в ложное положение по отношению к Австрии, которую надо было после Ваграмской победы либо совершенно раздавить, либо после брака с эрцгерцогиней восстановить в полной степени до прежней силы и значения. Прочные союзы всегда имеют своим основанием исключительно действительные интересы. Наполеон же не сумел отнять у венского кабинета ни желания, ни возможности снова вступить с ним в борьбу. Этот брак, наконец, изменил характер его империи и еще более удалил его от народных интересов; он стал разыскивать древние роды, чтобы украсить ими свой двор, и сделал все, что было в его власти, для того, чтобы смешать вместе прежнюю и новую знать, как он смешивал династии. Аустерлиц освятил империю разночинцев; после Ваграма было положено основание империи знати. 20 марта 1811 г. у Наполеона родился сын, получивший титул римского короля; рождение наследника, казалось, укрепило власть Наполеона, обеспечив престол за его потомством.

Испанская война с энергией велась в течение 1811 и 1812 гг. Территория полуострова защищалась на каждой пяди, и ее приходилось отвоевывать шаг за шагом, беря города приступом. Сюше, Сульт, Мортье, Ней и Себастьян заняли несколько провинций. Испанская хунта не могла удержаться в Севилье и заперлась в Кадиксе, тотчас же осажденном французскими войсками. Новая Португальская экспедиция далеко не была так счастлива, как прежняя. Руководивший ею Массена сначала принудил Веллингтона к отступлению и занял Опорто и Оливенцу; но английский генерал засел в траншеи на очень сильной позиции около Торрес-Ведрас; Массена не мог его оттуда выбить, и ему пришлось очистить страну.

Пока на Пиренейском полуострове продолжалась война, хотя и с известного рода преимуществами для Франции, но без решительного успеха, на севере подготовлялась новая кампания. Россия наблюдала, как империя Наполеона все ближе и ближе к ней пододвигается. Замкнутая в своих границах, она оставалась и без влияния на ход событий, и без приобретений и несла сильные убытки от блокады, не получая выгод от войны. Русское правительство к тому же нетерпеливо переносило первенство Французской империи, ибо оно само к нему медленно, но неизменно стремилось, еще начиная с царствования Петра I. В конце 1810 г. Россия значительно увеличила численность своих войск, возобновила торговые сношения с Великобританией, и все указывало на близость разрыва. Весь 1811 г. прошел в переговорах, которые не привели, однако, ни к чему, и все это время обе стороны деятельно готовились к войне. Император, главные войска которого тогда находились под Кадиксом и который рассчитывал на помощь против России запада и севера, с горячностью принялся за приготовления к предприятию, которое должно было покорить единственную державу, совершенно еще им не затронутую до сих пор, и ввести его победоносные орды в Москву. Он добился содействия со стороны Пруссии и Австрии, из которых первая по договору, заключенному 24 февраля 1812 г., обязалась выставить вспомогательный корпус в 20 000 человек, а вторая, по договору 14 марта, подобный же корпус, но численностью в 30 ООО. В самой Франции были мобилизованы все силы, какими она только могла располагать. Особым сенатским постановлением вся Национальная гвардия была разделена на три призыва для несения службы внутри государства; кроме того, 100 когорт первого призыва, численностью около ста тыс. человек, были назначены в действующую армию. 9 марта Наполеон выехал из Парижа, отправляясь в эту грандиозную экспедицию. На несколько месяцев он со всем своим двором обосновался в Дрездене, и сюда являлись, преклоняясь перед его могуществом, император австрийский, король прусский и различные немецкие владетельные князья. 22 июня была объявлена война России.

Наполеон в этой кампании руководился теми же принципами, которые до сих пор неизменно всюду доставляли ему успех. Все войны, которые только он до сих пор вел, он заканчивал быстрым поражением неприятеля, занятием вражеской столицы и миром, по которому всегда у неприятеля отнималась часть принадлежащей ему территории. Он проектировал умалить Россию созданием Польского королевства, как он умалил уже Австрию созданием после Аустерлица королевств Баварского и Вюртембергского и Пруссию после Йены образованием королевств Саксонского и Вестфальского. С этой целью он при помощи трактата, заключенного с Австрией 14 марта, выговорил обмен Галиции на Иллирийские провинции. Восстановление Польского королевства было возвещено на Варшавском сейме, но еще не в окончательной форме, и Наполеон, верный своей привычке кончать все одной кампанией, ринулся в глубь России вместо того, чтобы, как того требовала осторожность, окончательно организовать против России из Польши защитную преграду. Численность его армии была около 500 000 человек. 24 июня Наполеон перешел через Неман, затем занял Вильну и Витебск, разбил русских при Острове, Полоцке, Могилеве, Смоленске и Москве-реке и, наконец, 14 сентября вошел в Москву.

После Амьенского мира Бонапарт приступил к обоснованию своего будущего могущества. Вот что он пишет в „Мемуарах, изданных от его имени“: #c_6: „Взгляды Наполеона были определены заранее, но, чтобы осуществить их, нужна была помощь времени и обстоятельств. Организация Консульства нисколько не противоречила им; она приучила к единству — это был только первый шаг. Совершив это, Наполеон отнесся довольно равнодушно к формам и названиям различных государственных учреждений. Он был чужд революции… Мудростью его было идти в уровень с днем, не уклоняясь от направления на определенную точку, на своего рода Полярную звезду, которой Наполеон будет руководствоваться, чтобы привести революцию к желаемому им концу“.

Бонапарт в начале 1802 г. начал осуществлять сразу три великих проекта, ведших к одной и той же цели; он хотел установить богослужение и внести политическую организацию в духовенство, существование которого пока было только религиозным; учреждением Почетного легиона создать постоянный военный орден в армии и сделать свою собственную власть вначале пожизненной, а потом и наследственной. Бонапарт поселился в Тюильри и мало-помалу возобновил все обычаи старой монархии. Он уже начал заботиться о том, чтобы установить между собой и народом промежуточные учреждения. С некоторого времени он вел переговоры с папой Пием VII по церковным делам. Знаменитый конкордат, создавший девять архиепископств, 41 епископство с капитулами, восстановивший церковь в государстве и отдавший ее под внешнюю власть папы, был подписан в Париже 15 июля 1801 г., а в Риме 15 августа 1801 г.

Бонапарт уничтожил свободу печати, создал специальные суды и в проявлениях своей власти удалялся все больше и больше от принципов революции. Он понял, что, прежде чем идти дальше, нужно было совершенно порвать с либеральной партией 18 брюмера. В вантозе X года (март 1802 г.) наиболее энергичные трибуны были простым сенатским постановлением отставлены от должностей. Состав Трибуната был сведен к 80 членам; подобную же очистку испытал и Законодательный корпус. Около месяца спустя, 15 жерминаля (6 апреля 1802 г.) Бонапарт, не опасаясь более оппозиции, отдал конкордат на утверждение приготовленных таким путем к повиновению Собраний. Они приняли его значительным большинством голосов. Воскресенье и четыре главных религиозных праздника были восстановлены, и с этого времени правительство перестало следовать системе счета по декадам. Это было первое отступление от республиканского календаря. Бонапарт надеялся привлечь этим на свою сторону партию духовенства, вообще более склонную к пассивному повиновению, и, таким образом, отнять духовенство у роялистской оппозиции и поддержку папы у коалиции.

Введение конкордата было отпраздновано с большим торжеством в соборе Парижской Богоматери. Сенат, Законодательный корпус, Трибунат и высшие сановники присутствовали при этой новой церемонии. Первый консул приехал туда в экипаже старого двора со всей обстановкой и этикетом старой монархии; залпами артиллерии было встречено это возвращение к старым традициям и этот первый шаг к высшей власти. Торжественная литургия была отслужена кардиналом — легатом Капрара, и к народу была обращена прокламация, написанная языком, ставшим с давних пор необычным: „Пример веков и рассудок предписывали обратиться к верховному главе церкви, чтобы сблизить мнения и примирить сердца. Первосвященник, по своей мудрости и в интересах церкви, утвердил предложения, продиктованные выгодой государства“. Вечером была иллюминация и музыка в садах Тюильри. Военные неохотно явились на эту религиозную церемонию и громко выражали свое неодобрение. По возвращении во дворец Бонапарт ввиду этого спросил генерала Дельмаса: „Как вы нашли эту церемонию?“ — „Это была красивая капуцинада, — отвечал Дельмас, — недоставало только миллиона людей, убитых ради уничтожения того, что вы теперь восстановляете“.

Месяц спустя, 25 флореаля X года (15 мая 1802 г.) Бонапарт велел представить проект закона относительно учреждения ордена Почетного легиона. Этот легион должен был состоять из пятнадцати когорт пожизненных кавалеров, расположенных в иерархическом порядке, с общей центральной организацией и общими доходами. Первый консул был шефом легиона. Каждая когорта состояла из семи высших офицеров, двадцати командиров, тридцати офицеров и 350 легионеров. Целью Бонапарта было положить начало новому дворянству; он обратился к далеко не угаснувшему чувству неравенства. При обсуждении этого проекта в Государственном совете Бонапарт не побоялся выказать свои аристократические намерения. Государственный советник Берлие, высказывая порицание такому учреждению, как противному духу республики, сказал: „Знаки отличия суть не больше, как побрякушки монархии“: #c_7. — „Я сомневаюсь, — отвечал первый консул, — чтобы мне могли показать республику, древнейшую или современную, в которой не было бы отличий. Их называют побрякушками! Ну так что же! С помощью этих побрякушек водят людей! Я бы не сказал этого на народной трибуне, но в совете мудрых государственных людей должно говорить все откровенно. Я не думаю, чтобы французский народ любил свободу и равенство; французы совсем не изменились за десять лет революции, у них есть только одно чувство — чести! Надо дать удовлетворение этому чувству; народу нужны отличия. Посмотрите, как народ преклоняется перед орденами иностранцев, удивляется им и не прочь сам носить такие же, хотя и называет их презрительно плевками (crachats)… Все было уничтожено, теперь нужно все создать заново. У нас есть правительство, есть власть, но что представляет собой остальная нация? Отдельные песчинки. Среди нас находятся бывшие привилегированные классы, организованные общностью своих принципов и интересов, знающие, чего они хотят. Я могу перечислить наших врагов. А мы рассеяны, не имеем системы, связи, точек соприкосновения. Пока я здесь, я отвечаю за республику, но надо думать и о будущем. Думаете ли вы, что республика окончательно утверждена? Если вы так думаете, вы сильно ошибаетесь. Мы сможем устроить все это, но мы еще ничего не сделали, да и не сделаем, если не бросим на почву Франции несколько глыб гранита!“ Бонапарт возвещал, таким образом, правительственную систему, противоположную той, какую революция предполагала установить и какую требовало новое общество.

Однако, несмотря на послушание Государственного совета, несмотря на очистку, произведенную над Трибунатом и Законодательным корпусом, все эти три собрания горячо боролись против закона, восстановлявшего неравенство. Закон о Почетном легионе собрал за себя в Государственном совете только четырнадцать голосов против десяти, в Трибунате — тридцать восемь против пятидесяти шести, а в Законодательном корпусе — сто шестьдесят шесть против ста десяти. Общественное мнение приняло этот новый рыцарский орден не более благосклонно; первые пожалованные этим орденом не казались очень этим польщенными и приняли его несколько насмешливо, но Бонапарт продолжал свое политическое шествие, не беспокоясь о неудовольствиях, не могущих более вызвать открытого сопротивления.

Он хотел обеспечить свою власть восстановлением привилегий и укрепить привилегии продолжительностью своей власти. По предложению Шабо д'Алье Трибунат выразил желание, чтобы первому консулу, генералу Бонапарту, было дано блистательное доказательство благодарности нации. Сообразно с этим желанием 6 марта 1802 г. сенатским постановлением Бонапарт был избран консулом еще на десять лет.

Но продолжительность консульства не удовлетворяла более Бонапарта, и два месяца спустя — 2 августа 1802 г. — Сенат сообразно решению Трибуната и Законодательного собрания и с согласия народа, опрошенного посредством всеобщей подачи голосов, декретировал следующее:

1) Французский народ назначает, а Сенат провозглашает Наполеона Бонапарта первым консулом на всю жизнь.

2) Статуя мира, держащая в одной руке победный лавр, а в другой декрет Сената, будет свидетельствовать перед потомством о благодарности нации.

3) Сенат принесет первому консулу выражение доверия, любви и удивления французского народа.

Этот переворот был завершен приспособлением простым сенатским постановлением положения о временном консульстве к консульству пожизненному. „Сенаторы, — сказал Корне, представляя им новый закон, — надо навсегда закрыть Гракхам доступ на общественную площадь. Мнение граждан о политических законах, которым они подчиняются, выражается всеобщим благосостоянием; обеспечение прав общества ставит на практике догмат господства народа в Сенате, являющийся как бы связью для нации. Вот единственная социальная доктрина“. Сенат принял это новое социальное учение, овладел верховной властью и хранил ее до поры до времени, чтобы затем передать Бонапарту.

Конституция 16 термидора X года (4 августа 1802 г.) отстраняла народ от управления государством. Общественные и административные должности стали так же несменяемы, как и правительство. Избиратели стали пожизненными; первый консул мог увеличить число их; Сенат имел право изменять учреждения, приостанавливать действие суда присяжных, объявлять департаменты вне действия конституции, отменять приговоры судов, распускать Законодательный корпус и Трибунат. Государственный совет был усилен; Трибунат, уже ослабленный исключением части своих членов, казался все еще опасным, и его численность была сведена всего к пятидесяти членам. Таковы были в продолжение двух лет успехи привилегий и абсолютной власти. К концу 1802 г. все находилось в руках пожизненного консула, имевшего преданную партию в духовенстве, военный орден в Почетном легионе, административную корпорацию в Государственном совете, машину для декретов в Законодательном собрании и машину для конституции в Сенате. Не смея еще совершенно уничтожить Трибунат, откуда время от времени раздавалось свободное слово и высказывались противоречия, Бонапарт лишил его наиболее смелых и красноречивых членов и этим сделал все государственные учреждения полным эхо своей воли.

Эта внутренняя политика расширения власти сопровождалась и внешним увеличением территории. 26 августа Бонапарт присоединил к Французской Республике остров Эльба, а 11 сентября 1802 г. — Пьемонт. Девятого октября он занял Парму и Пьяченцу, престол которых был за смертью герцога свободен; 21 октября, наконец, тридцатитысячная французская армия вошла в Швейцарию, чтобы поддержать возбудивший беспорядки новый федеративный акт, определявший конституцию каждого кантона. Это послужило Англии, и так уже неохотно подписавшей мир, поводом разорвать его. Британский кабинет испытывал необходимость только во временном прекращении военных действий; тотчас же после Амьенского договора Англия стала подготовлять третью коалицию, — так же, как она это делала после Кампоформийского договора и во время Раштаттского конгресса. Интересы и положение Англии уже сами по себе должны были повести к разрыву, ускоренному присоединением государств, сделанных Бонапартом, и тем влиянием, какое он имел на соседние, признанные в силу последних договоров вполне независимыми республики. Бонапарт, в свою очередь, только и мечтавший о военной славе, желавший возвеличить Францию завоеваниями и закончить свое собственное возвышение новыми победами, не мог себя осудить на покой, ему нужна была война, так как он не желал свободы.

Оба кабинета обменивались некоторое время крайне резкими дипломатическими нотами. Лорд Витворт, английский посланник, кончил тем, что покинул Париж 25 флореаля XI года (15 мая 1803 г.). Мир был окончательно нарушен; с той и с другой стороны стали готовиться к войне. 26 мая французские войска заняли курфюршество Ганноверское. Германская империя, близкая к концу, нисколько этому не препятствовала. С начатием военных действий ободрилась и партия шуанов-эмигрантов, ничего не предпринимавшая после адской машины и континентального мира. Случай казался ей благоприятным, и она составила в Лондоне, с согласия британского кабинета, заговор; во главе его стояли Пишегрю и Жорж Кадудаль. Заговорщики тайно высадились на берег Франции и так же тайно отправились в Париж. Они завели сношения с генералом Моро, завлеченным в роялистскую партию женой. Но в тот момент, когда заговорщики готовились выполнить свой замысел, большая часть из них была арестована полицией, открывшей их заговор и следившей за ними. Кадудаль был казнен, Пишегрю сам повесился в тюрьме, а Моро был осужден на двухлетнее заточение, замененное потом изгнанием.

Этот заговор, открытый в середине февраля 1804 г., сделал еще дороже для народа личность первого консула; ему были присланы адреса от всех государственных учреждений и от всех департаментов республики. Около того же времени он поразил одну высокопоставленную жертву. 15 марта эскадрон кавалерии захватил герцога Энгиенского, жившего в замке Эттенхейм, в Великом Герцогстве Баденском, в нескольких милях от Рейна. Первый консул думал, вследствие заявлений полиции, что этот принц принимал участие в последнем заговоре. Герцог Энгиенский был поспешно привезен в Венсен, через несколько часов осужден военным судом и расстрелян во рву замка. Это возмутительное убийство было делом не политики узурпации, а насилия и гнева. 18 брюмера роялисты могли еще думать, что первый консул готовится к роли Монка, но за следующие четыре года он отнял у них эту надежду. Ему не было никакой необходимости ни разрывать с ними таким кровавым способом, ни успокаивать, как тогда говорили, якобинцев, уже более не существовавших. Люди, оставшиеся преданными республике, стали гораздо больше бояться деспотизма, чем контрреволюции. Все дает повод думать, что Бонапарт, мало ценивший и человеческую жизнь, и права людей, и уже привыкший к политике вспыльчивости, счел принца в числе заговорщиков и решил ужасным примером покончить с заговорами как с единственной существовавшей для его личности и власти в эту эпоху опасностью.

Война с Великобританией и заговор Кадудаля и Пишегрю послужили для Бонапарта ступенями, чтоб перейти от Консульства к империи. 6 жерминаля XII года (27 марта 1804 г.) Сенат, получив сообщение о заговоре, послал депутацию к первому консулу. Президент Франсуа из Нефшато высказался таким образом: „Гражданин первый консул, вы основали новую эру, но вы должны еще увековечить ее: блеск ничто, если он непродолжителен. Мы не сомневаемся, что эта великая мысль занимает и вас, так как ваш творческий гений охватывает все и ничего не забывает; не медлите больше, вас понуждают, с одной стороны, время, события, заговорщики, честолюбцы, а с другой стороны — то беспокойство, что волнует всех французов. Вы можете остановить время, господствовать над событиями, обезоружить честолюбцев, успокоить всю Францию: все это — даровав ей учреждения, способные утвердить ваше здание и продолжить для детей то, что вы сделали для их отцов. Гражданин первый консул, будьте вполне уверены, что Сенат говорит теперь от лица всех граждан“.

Бонапарт ответил Сенату из Сен-Клу 5 флореаля XII года (25 апреля 1804 г.): „Ваши слова не перестают занимать мои мысли; они составляют предмет моих постоянных размышлений. Вы считаете наследственность верховной власти необходимой для ограждения народа от заговоров наших врагов и от волнений, вызываемых соперничающими честолюбиями. Многие из наших учреждений кажутся вам в то же время требующими усовершенствования; для безвозвратного утверждения общественного равенства и свободы вам кажется необходимым дать нации и правительству двойную гарантию. По мере того, как я останавливал свое внимание на этих важных предметах, я чувствовал все более и более, что в этих столь чрезвычайных и новых обстоятельствах мне необходимы для окончательного установления моих взглядов советы вашей мудрости и опытности. Я приглашаю вас объяснить мне вполне вашу мысль“. Сенат ответил, в свою очередь, 14 флореаля (4 мая): „Сенат считает нужным в интересах французского народа доверить управление республикой Наполеону Бонапарту как наследственному императору“. Эта заранее приготовленная сцена послужила прелюдией к установлению империи.

Трибун Кюре открыл прения в Трибунате условленной речью; он выдвигал те же мотивы, что и сенаторы. Предложение его было принято с полной готовностью. Один Карно имел смелость бороться против империи. „Я далек, — сказал он, — от желания уменьшить похвалы, воздаваемые первому консулу, но как бы велики ни были услуги, оказанные гражданином своей родине, есть границы национальной благодарности, поставленные как честью, так и разумом. Если этот гражданин восстановил общественную свободу, если он спас свое отечество, то можно ли награждать его на счет этой самой свободы? И не значило ли бы уничтожить его собственное дело, сделав страну личным его состоянием? С той минуты, как французскому народу предложили высказаться по вопросу о пожизненном консульстве, каждый мог легко заметить здесь заднюю мысль; и действительно, целый ряд монархических учреждений следовал один за другим. Сегодня, наконец, раскрылся окончательный смысл этих предварительных мер: мы созваны сюда высказаться относительно формального восстановления монархического правления и для того, чтобы облечь первого консула в наследственный императорский сан. Для того ли показали человеку свободу, чтобы он никогда не мог воспользоваться ею? Нет, я не могу считать это благо, предпочитаемое всякому другому, без которого все остальное ничто, за простую иллюзию! Мое сердце подсказывает мне, что свобода возможна, что ее режим более легок и прочен, чем всякое самовластное правительство. Я подал в свое время голос против пожизненного консульства, — также и теперь я подаю его против восстановления монархии; я полагаю, что в качестве трибуна не могу поступить иначе!“

Карно остался, однако, в одиночестве; все его товарищи восстали против мнения единственно оставшегося свободным человека. Любопытно видеть в прениях той эпохи удивительную перемену, происшедшую не только в идеях, но и в языке. Революция подвинулась назад вплоть до политических взглядов старого порядка: оставалось то же воодушевление, тот же фанатизм, но это было воодушевление лести и фанатизм рабства. Французы бросились в империю так же, как они бросались в революцию. Тогда они все относили к освобождению народов и говорили о веке разума, теперь же шла речь только о величии одного человека и о веке Бонапарта; вскоре они начали сражаться для создания новых королей, как прежде для образования республик.

Трибунат, Законодательный корпус и Сенат подали голос за империю, и она была провозглашена в Сен-Клу 28 флореаля XII года (18 мая 1804 г.). В тот же день сенатским постановлением Конституция была изменена и приспособлена к новому порядку вещей. Империя требовала соответствующую обстановку; ей дали французских принцев, высших сановников, маршалов, камергеров и пажей. Всякая гласность была уничтожена. Свобода печати была уже подчинена цензуре, оставалась только трибуна, но и она сделалась молчаливой. Заседания Трибуната стали происходить по отделениям и сделались тайными, как и заседания Государственного совета. Считая с этого дня, в продолжение десяти лет Францией управляли при закрытых дверях. Иосиф и Людовик Бонапарт были признаны французскими принцами, Бертье, Мюрат, Монсе, Журдан, Массена, Ожеро, Бернадотт, Сульт, Брюн, Ланн, Мортье, Ней, Даву, Бессьер, Келлерман, Лефевр, Периньон, Серюрье были назначены маршалами империи. Департаменты писали адреса, духовенство сравнивало Наполеона с новым Моисеем, новым Матафией, новым Киром. Оно видело в его возвышении перст Божий и говорило, что все обязаны ему повиновением как владыке всех, а его министрам как посланным его, ибо такова воля Провидения. Папа Пий VIII приехал в Париж, чтобы лично помазать миром главу новой династии. Коронование происходило в воскресенье 2 декабря в соборе Парижской Богоматери.

Это торжество было заранее подготовлено, и весь церемониал его был установлен сообразно прежним обычаям. Император прибыл в собор вместе с императрицей Жозефиной в карете, украшенной короной и запряженной восемью белыми лошадями; его сопровождала гвардия. Папа, кардиналы, архиепископы, епископы и члены всех высших государственных учреждений ждали его в соборе, великолепно разукрашенном для этой чрезвычайной церемонии. При входе Наполеона приветствовали речью; затем, облеченный в императорскую мантию, с короной на голове и скипетром в руке, он взошел на трон, возвышавшийся в глубине собора.

Великий раздаватель милостыни, один из кардиналов и епископ подошли к нему и повели его к подножию алтаря для помазания. Папа трижды помазал ему голову и руки и произнес следующую речь: „Всемогущий Бог, поставивший Газаила на царство в Сирии и Иуя на царство в Израиле, объявив им свою волю через пророка Илию, Всемогущий Бог, изливший святое помазание на царство на главы Саула и Давида через пророка Самуила, излей моими руками сокровище твоих милостей и твоих благословений на раба твоего Наполеона, которого мы, недостойные, помазуем во имя Твое сегодня на царство“.

Папа торжественно отвел Наполеона к его трону, и после того, как тот принес на Евангелии присягу, установленную новой конституцией, герольдмейстер провозгласил громким голосом: „Преславный и преавгустейший император французов коронован и возведен на престол. Да здравствует император!“ Вся церковь огласилась тотчас же тем же кликом; раздался залп артиллерии, и папа запел „Te Deum“. Празднества продолжались несколько дней; но эти праздники на заказ, эти празднества абсолютной власти не дышали больше той живой, искренней, единодушной народной радостью, какой было отмечено первое празднование 14 июля; как ни опустилась нация, она не приветствовала, однако, деспотизма с тем же ликованием, с каким она встречала первые шаги свободы.

Консульство было последним периодом существования республики. Революция начинала воплощаться в одном человеке. В первое время консульского правления Бонапарт привлек к себе изгнанные сословия, призвав их обратно; он нашел народ еще взволнованным всеми страстями и вернул его к спокойствию работой, к благосостоянию — восстановлением порядка; наконец, он принудил Европу, побежденную в третий раз, признать его возвышение. До Амьенского мира Бонапарт дал республике победу, согласие и благоденствие, не пожертвовав свободой. Он мог бы тогда, если бы захотел, сделаться представителем того великого века, принципом которого было освящение достаточного равенства, разумной свободы и развития цивилизации. Нация попала в руки того, кто мог стать или великим человеком, или деспотом; от него зависело сохранить завоеванную народом свободу или поработить ее. Он предпочел осуществление своих личных планов, он предпочел себя одного целому человечеству. Воспитанный в палатке, явившийся поздно на сцену революции, он понял только ее материальную и выгодную сторону; он не верил ни в порожденные ею нравственные потребности, ни в верования, ее волновавшие; рано или поздно они должны были вновь появиться и погубить его. Он видел в революции только уже близкое к концу восстание, утомленный народ, отдавшийся его милости, и корону, лежащую на земле: ее-то и следовало поднять.

Империя

Глава XV

От учреждения империи в 1804 г. до 1814 г.

Характер империи. — Обращение республик, созданных Директорией, в королевства. — Третья коалиция; взятие Вены; победы при Ульме и Аустерлице; Пресбургский мир; учреждение двух королевств — Баварского и Вюртембергского. — Рейнский союз. — Жозеф Наполеон становится королем Неаполя, а Людовик Наполеон — Голландии. — Четвертая коалиция; сражение при Иене; взятие Берлина; победы при Эйлау и Фридланде; Тильзитский мир; Прусская монархия уменьшена наполовину, в противодействие ей учреждены два королевства — Саксонское и Вестфальское. — Вестфальское королевство достается Жерому Наполеону. — Мало-помалу создается великая империя с ее второстепенными королевствами, Швейцарской конфедерацией и другими громадными зависимыми владениями; устраивается она наподобие империи Карла Великого. — Континентальная блокада, Наполеон пользуется для укрощения Англии прекращением торговли так точно, как для укрощения континента он пользовался оружием. — Вторжение в Португалию и Испанию; Жозеф Наполеон — испанский король; на неаполитанском троне его замещает Мюрат. — Новый ряд событий: национальное восстание на Пиренейском полуострове; религиозная борьба папы; торговая оппозиция Голландии. — Пятая коалиция. — Победа при Ваграме; Венский мир; брак Наполеона с эрцгерцогиней Марией-Луизой. — Неудача первой попытки сопротивления; папа низложен, Голландия присоединена к Французской империи, а испанская война приобретает все больший размах — Россия отказывается от континентальной системы; поход 1812 г; взятие Москвы; бедственное отступление. — Реакция против власти Наполеона; кампания 1813 г.; полное поражение. — Коалиция всей Европы, утомление Франции, изумительная кампания 1814 г. — Союзники вступают в Париж; отречение Наполеона от престола в Фонтенбло, характер Наполеона; его место во Французской революции. — Заключение.

С момента учреждения империи правительство стало абсолютным, а общество мало-помалу перестроилось в аристократическом духе. Великое движение общественной реорганизации, начавшееся 9 термидора, шло все более быстрым темпом. Конвент отменил сословия; Директория одержала верх над партиями; Консульство привлекло к себе людей; империя покорила их отличиями и привилегиями. Этот второй период был прямой противоположностью первого. Во время первого правительство Комитетов, составленное из людей, переизбираемых каждые три месяца, без стражи, без жалованья, без внешнего представительства жило на несколько франков в день и работало по 18 часов в сутки за простыми ореховыми столами; во время второго мы имеем правительство империи со всей сложной административной машиной, с камергерами, дворянством, преторианской стражей, наследственностью, громадным цивильным листом и ослепительным блеском. Национальная деятельность целиком перенесена была на труд и войну. Все материальные интересы, все честолюбивые стремления собрались в иерархическом порядке под властью одного начальника, который сначала пожертвовал свободой ради установления самодержавия, а затем уничтожил равенство в пользу знати.

Директория устроила все соседние государства в виде республик; Наполеон пожелал их переделать по образцу империи. Начал он с Италии; Государственная консульта Цизальпинской Республики решила восстановить наследственную монархию в пользу Наполеона. В Париж для сообщения этого постановления прибыл президент ее г-н Мельзи. 26 вантоза XIII года (17 марта 1805 г.) он был принят в Тюильри в торжественной обстановке. Наполеон восседал на троне, окруженный двором и всем блеском верховной власти, который он так любил. Мельзи от имени своих сограждан предложил ему корону. „Государь, — сказал он в заключение своей речи, — соблаговолите снизойти к просьбе собрания, представителем которого являюсь я. Будучи выразителем чувств, наполняющих души всех итальянских граждан, оно приносит вам чистосердечный привет. Оно с радостью сообщит им, что, приняв выражения этих чувств, вы удвоили силу тех уз, которые являются стимулами охранения, защиты и заботы о благоденствии итальянской нации. Государь, вы пожелали, чтобы существовала Итальянская Республика, и она существовала; пожелайте, чтобы была счастлива итальянская монархия, и это также исполнится!“

Император лично отправился вступить во владение Итальянским королевством; 26 мая 1805 г. он был коронован в Милане Лонгобардской железной короной. Вице-королем он провозгласил своего приемного сына, принца Евгения Богарне, а сам отправился в Геную, которая также отказалась от самостоятельности; 4 июня Генуэзская область была присоединена к империи и разделена на три департамента — Генуи, Апеннин и Монтенотте. Такому же монархическому перевороту подверглась и маленькая республика Лукка. По просьбе ее гонфалоньера она была отдана в удел принцу и принцессе Пиомбине — сестре Наполеона. Наполеон вернулся из своего царственного путешествия в отечество и столицу через Альпы; вскоре затем он отправился в Булонский лагерь, где подготовлялась морская экспедиция в Англию.

Бонапарту, по выходе из Совета пятисот, нужно было некоторое усилие, чтобы оправиться от своего смущения. Малоподготовленный к народным сценам, он был сильно потрясен. Офицеры окружили его, и Сьейес, более привыкший к революции, посоветовал, не теряя времени, употребить военную силу. Генерал Лефевр тотчас же отдал приказ вывести Люсьена из Собрания. Отряд вошел в зал заседаний, направился к креслу, занимаемому Люсьеном, взял его в свои ряды и вернулся с ним к войскам. Как только Люсьен вышел из Собрания, он сел на лошадь, присоединился к своему брату и, хотя и сложивший свое законное звание, он все-таки обратился к войскам как президент. По соглашению с Бонапартом он сказал, что на генерала в Совете пятисот были подняты кинжалы, а затем воскликнул: „Граждане солдаты, президент Совета пятисот вам объявляет, что громадное большинство этого Совета находится сейчас под страхом нескольких представителей, вооруженных кинжалами, осаждающих трибуну, угрожающих смертью своим товарищам и принимающих самые ужасные решения!.. Генерал, солдаты, граждане, вы признайте французскими законодателями только тех, кто соберется вокруг меня. Что касается других, кто останется в Оранжерее, то пусть их силой изгонят оттуда. Эти разбойники перестали быть представителями народа и стали представителями кинжала!“ После этой яростной провокации, которой Люсьен натравливал войска против того Собрания, званием президента которого он прикрывался, произнес речь Бонапарт. „Солдаты, — сказал он, — я вас водил к победам, могу я теперь рассчитывать на вас?“ — „Да, да! Да здравствует генерал!“ — „Солдаты, можно было надеяться, что Совет пятисот спасет родину, а вместо того он предается междоусобным разногласиям; агитаторы ищут случая поднять его против меня! Солдаты, могу я рассчитывать на вас?“ — „Да, да! Да здравствует Бонапарт!“ — „Тогда я накажу их!“ И Бонапарт отдал нескольким высшим из окружающих его офицеров приказание очистить зал Совета пятисот.

Совет, с момента ухода Люсьена, был жертвой крайнего душевного беспокойства и величайшей нерешительности. Некоторые из членов предлагали выйти толпой и идти в Париж искать защиты среди народа. Другие хотели, чтобы национальное представительство не покидало своего поста и отнеслось бы презрительно к оскорблениям силой. Между тем толпа гренадеров вошла в зал, и командующий офицер объявил Совету приказание разойтись. Депутат Прюдон напомнил офицеру и солдатам об уважении к выборным народа; генерал Журдан представил им всю громадность подобного преступления. Некоторое время отряд оставался в нерешительности, но вот входит сомкнутой колонной подкрепление. Генерал Леклерк восклицает: „Именем генерала Бонапарта Законодательный корпус распущен; пусть верные граждане удалятся. Гренадеры, вперед…“ Подымаются со всех скамеек крики негодования, но их заглушают звуки барабанов. Гренадеры подвигаются вперед во всю ширину Оранжереи, медленно и выставив вперед штыки. Таким образом они гонят перед собой законодателей, восклицающих еще при выходе: „Да здравствует республика!“ В пять с половиной часов 19 брюмера VIII года (10 ноября 1799 г.) народное представительство перестало существовать.

Вот как произошло это нарушение закона, этот государственный переворот против правительства Собраний. Началось господство силы. 18 брюмера было 31 мая армии против представительства, и оно было направлено не против одной партии, но вообще против всей народной власти. Справедливость требует, однако, отделять 18 брюмера от его последствий. Тогда еще можно было думать, что армия только помощница революции, как это было уже 13 вандемьера и 18 фрюктидора, и что эта необходимая перемена не обратится в пользу одного только человека, — человека, скоро превратившего Францию в военную силу и заставившего весь мир, до сих пор волнуемый столь великим нравственным потрясением, прислушаться только к движению своих армий и всякому проявлению своей воли.

Консульство

Глава XIV

С 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) до 2 декабря 1804 г.

Надежды различных партий после 18 брюмера. — Временное правительство. — Конституция Сьейеса; она искажается в консульской Конституции VIII года. — Образование правительства; миролюбивые планы Бонапарта. — Итальянский поход: победа при Маренго. — Всеобщий мир; мир с континентальными державами — в силу Люневильского договора, с Англией — в силу договора Амьенского. — Слияние партий; внутреннее благосостояние Франции. — Честолюбие первого консула: он вновь восстановляет в 1801 г. при посредстве соглашения с папой государственное духовенство, он создает учреждением Почетного легиона военный орден и установлением пожизненного консульства дополняет этот порядок вещей. — Возобновление военных действий против Англии. — Заговор Жоржа Кадудаля и Пишегрю. — Война и заговоры роялистов служат предлогом к установлению империи. — Наполеон Бонапарт провозглашен наследственным императором и помазан папой 2 декабря 1804 г. в соборе Парижской Богоматери. — Постепенное отступление от революции. — Успехи абсолютной власти во время четырехлетнего Консульства.

18 брюмера приобрело громадную популярность; никто не видел в этом событии возвышения одной личности на счет народных Советов; никто тут не замечал, что оно было концом движения 14 июля, начавшего собой самобытное национальное существование. 18 брюмера рассматривали только как нечто обнадеживающее и восстановляющее. Хотя нация и чувствовала себя усталой и малоспособной защищать власть, пользование которой стало ей в тягость и которая с тех пор, как перешла в руки толпы, сделалась даже предметом насмешливого остроумия, однако она не верила в возможность возврата деспотизма и не видела никого, способного захватить исключительно в свои руки власть. Все ощущали потребность видеть восстановление общества искусной рукой, и Бонапарт оказался подходящим для этого в качестве великого человека и победоносного генерала.

Вот почему все, исключая директориальных республиканцев, высказались в пользу 18 брюмера. Нарушение законов и государственные перевороты против собраний были так часты во все продолжение революции, что о них судили не по законности их, а по достигнутым результатам. Все, начиная с партии Сьейеса и кончая роялистами 1788 г., радовались 18 брюмера и рассчитывали на будущие политические выгоды от этого переворота. Умеренные республиканцы надеялись, что свобода окончательно утвердится; роялисты, ошибочно сравнивая эту эпоху революции с 1660 г. Английской революции, баюкали себя надеждой, что Бонапарт возьмет на себя роль Монка и восстановит монархию Бурбонов. Малообразованная и желавшая только покоя масса рассчитывала на возвращение под могущественным протекторатом законного порядка; опальные классы и честолюбцы ожидали от Бонапарта или амнистии, или возвышения. В продолжение трех месяцев после 18 брюмера благожелательное отношение и ожидание всего хорошего было всеобщим. Было выбрано временное правительство из трех консулов: Бонапарта, Сьейеса и Роже-Дюко, а также две законодательные комиссии для выработки конституции и окончательного общественного уклада.

Консулы и обе комиссии начали свои действия 21 брюмера; это временное правительство отменило закон о заложниках и насильственном займе и позволило вернуться изгнанным после 18 фрюктидора священникам; оно освободило из тюрем и выслало из пределов республики эмигрантов, выброшенных бурей на берег близ Кале и четыре года пленниками во Франции ожидавших суровую кару, налагаемую за участие в военных действиях эмигрантов. Все эти меры были очень благосклонно приняты. Общественное мнение было зато весьма возбуждено чрезвычайными гонениями на крайних республиканцев. Простым приказом консулов, по докладу министра полиции Фуше, тридцать семь из них были приговорены к ссылке в Гвиану и двадцать один отданы под надзор полиции в департамент Нижней Шаранты. Люди, пораженные правительством, не были особенно любимы, но общественное мнение возмущалось против такой произвольной меры. Консулам пришлось отказаться от их решения, и они заменили ссылку простым надзором полиции, а затем уничтожили и его.

Возник, наконец, и разрыв между самими творцами 18 брюмера; он не произвел, однако, большого шума, так как происходил в среде законодательных комиссий. Причиной этого разлада была новая конституция. Сьейес и Бонапарт относительно нее не могли прийти к соглашению: один желал создать государственное устройство Франции, а другой — только полновластно управлять ею.

Проект Конституции Сьейеса, искаженный в консульской Конституции VIII года, достоин ознакомления с ним, хотя бы ввиду его курьезности: #c_5. Сьейес выделял Франции три уровня: общину, провинцию, или департаменты, и государство. Каждый из них имел свои административные и судебные власти, распределенные в иерархическом порядке: в общине — городское управление и мировой суд, в департаменте — народные префектуры и апелляционный суд, в государстве — центральное правительство и кассационный суд. Для назначения на различные должности в общине, департаментах или государствах имелось три списка известных лиц, т. е. людей, являвшихся кандидатами, выставленными народом.

Исполнительная власть сосредотачивалась в лице Великого электора (proclamateur-électeur), неответственного и бессменного чиновника, представителя нации во внешних сношениях, уполномоченного образовать правительство в форме государственного совещательного Совета и ответственного министерства. Великий электор выбирал по спискам кандидатов судей, как в мировой, так и в кассационный суд, и администрацию, начиная с мэров и кончая министрами. Но он лично не имел никакой власти: власть принадлежала министерству, а руководил ею Государственный совет.

Законодательная власть отдалилась здесь от до сих пор принятой формы; она перестала воплощаться в ведущем прения собрании, а получила некоторый судебный характер. Законодательное собрание не вырабатывало само законы, но утверждало или отвергало законодательные проекты, внесенные Государственным советом от имени правительства или Трибунатом от имени народа; принятый Собранием законопроект становился законом. Сьейес намеревался, как кажется, предотвратить возможность насильственного захвата власти различными партиями и, отдав верховную власть народу, в ней самой найти для нее границы: этим намерением объясняется вся сложность придуманного им политического механизма. Первоначальные собрания, состоящие из одной десятой части всего населения, составляли общинный список кандидатов. Избирательные коллегии, выбранные этими же собраниями, составляли, в свою очередь, из общинного списка список департаментских кандидатов и из него выбирали национальных кандидатов. Во всем, что касалось правительства, существовал взаимный контроль. Великий электор назначал чиновников из кандидатов, представляемых народом, и народ мог отставлять чиновников, исключая из своего списка кандидатов, а списки эти должны были быть возобновляемы: общинный каждые два года, департаментский — через каждые пять лет, а национальный через каждые десять лет. Великий электор не вмешивался совсем в назначение трибунов и членов Законодательного собрания. Эти учреждения были чисто демократическими.

Однако, чтобы установить противовес в среде самой законодательной власти, Сьейес разделил законодательную инициативу и разработку законов, принадлежавшие Трибунату, от утверждения их, составлявшего прерогативу Законодательного собрания. Кроме этого различия прав, Законодательный корпус и Трибунат различались и по способу избрания. Трибунат состоял из ста членов национального списка, получивших наибольшее число голосов, а в Законодательный корпус члены назначались из этого списка по выбору избирательных собраний. Трибуны, деятельность которых должна была быть более живой, шумной и более народной, выбирались пожизненно и крайне медленным процессом для того, чтобы они не были избраны во время раздражения страстей, как это случалось до сих пор с большинством собраний, с целями, враждебными существующему порядку. Такой опасности не могло быть в другом Законодательном собрании, призванном к спокойному и беспристрастному рассмотрению законов; его члены избирались быстрым путем и на время.

Наконец, как дополнение ко всем другим властям, существовал охранительный корпус, не имевший ни законодательной, ни исполнительной власти; его назначением было только способствовать правильному функционированию государственного механизма. Таким учреждением был конституционный суд присяжных, или Охранительный сенат. Он должен был быть для политических законов тем самым, чем кассационный суд для гражданских. Трибунат или Государственный совет апеллировали к нему, если постановление Законодательного корпуса не сообразовывалось с конституцией. Кроме того, Сенату давалась власть при помощи „права поглощения“ включать в свою среду слишком честолюбивого главу правительства или слишком популярного трибуна, а, будучи сенатором, невозможно было занять никакую другую должность. Таким образом, Сенат вдвойне следил за безопасностью республики, поддерживая основные законы и охраняя свободу от людского честолюбия.

Что ни думать об этой конституции, слишком, быть может, хорошо придуманной, чтобы быть удобоисполнимой, нельзя отрицать, что она свидетельствует о необыкновенной силе ума и содержит весьма остроумные комбинации. Сьейес мало, однако, брал в расчет человеческие страсти: он видел в людях слишком разумные существа и послушные орудия. Ему хотелось с помощью искусных ухищрений избежать заблуждений всех человеческих конституций и закрыть всякий доступ деспотизму, с какой стороны он бы ни шел. Я плохо верю в действенность конституции в такие времена, когда страсти партий мешают уважать законы и когда стремление к господству берет верх над духом свободы. Но если бы какая-нибудь конституция смогла бы подойти к своему времени, то ко Франции VIII года только Конституция Сьейеса.

После десятилетнего опыта, обнаружившего стремление к исключительному господству; после насильственного перехода от конституционалистов 1789 г. к жирондистам, от жирондистов к монтаньярам, от монтаньяров к реакционерам, от реакционеров к Директории, от Директории к Советам, а от них к военной силе, — только с помощью Конституции Сьейеса можно было добиться покоя в общественной жизни. Все устали от прежних уже обветшавших конституций. Сьейес же предлагал новую; никто дольше не желал господства исключительных людей, а эта конституция с ее системой препятствовала внезапному появлению контрреволюционеров, как это было при первых шагах Директории, или пламенных демократов, как это случилось в конце ее правления. Это была конституция людей умеренных, казавшаяся пригодной для заключения революции и основания господства народа. Но единственно потому, что это была конституция умеренных и что партии не обладали больше достаточным жаром, чтобы добиться господства, должен был найтись человек более сильный, чем побежденные партии и умеренные законодатели, который отказался бы от признания этой конституции или, приняв ее, исказил бы весь ее смысл. Так и случилось.

Бонапарт присутствовал на совещаниях Конституционного комитета; он ухватился своим инстинктом властолюбия в мыслях Сьейеса за все то, что могло послужить его планам, и отбросил все остальное. Сьейес ему предназначал должность Великого электора с шестью миллионами дохода, охраной в три тысячи человек, дворцом в Версале для жительства и всем внешним представительством республики. Действительная власть, однако, принадлежала двум консулам — одному военному, другому гражданскому, о которых Сьейес не думал в III году, но которых он принял в VIII году республики, применяясь, без сомнения, к понятиям времени. Звание Великого электора далеко не удовлетворяло Бонапарта. „Как можете вы вообразить, — говорил он, — чтобы талантливый и мало-мальски уважающий себя человек согласился принять роль откармливаемой на несколько миллионов свиньи?“ С этой минуты об этом больше не было разговоров: Роже-Дюко и большинство членов комитета приняли сторону Бонапарта, и Сьейес, избегавший всегда споров, не сумел или не захотел защитить свои идеи. Он видел, что законы, люди и вся Франция отданы на произвол того, возвышению кого он сам способствовал.

24 декабря 1799 г. (нивоз VIII года), сорок пять дней спустя после 18 брюмера, была обнародована Конституция Vin года, составленная из остатков Конституции Сьейеса и превратившаяся постепенно в конституцию рабства. Правительственная власть была отдана в руки первого консула; ему было дано два помощника с совещательным голосом. Сенат, первоначально избранный консулами, сам выбирал из кандидатского национального списка членов Трибуната и Законодательного корпуса. Правительство одно имело право законодательной инициативы. Таким образом, по видоизмененной конституции больше не существовало курий, выбиравших кандидатов в различные списки, трибунов и членов Законодательного собрания; исчезли трибуны независимые и защищающие по собственному побуждению дело народа перед Законодательным собранием, вышедшим непосредственно из среды нации и только перед ней ответственным, исчезла, наконец, сама нация, обладавшая политическими правами. Место всего этого заняли: всемогущий консул, распоряжавшийся войском и гражданской властью, генерал и диктатор, Государственный совет, служивший авангардом для насильственного захвата власти, и, наконец, Сенат из восьмидесяти членов, единственная функция которого была лишать власти народ и выбирать бессильных и безмолвных членов Законодательного корпуса. Жизнь перешла от нации к правительству. Конституция Сьейеса служила предлогом к установлению нового политического порядка. Надо заметить, что до VIII года для всех конституций первоначальным источником служил „Общественный договор“ (Contrat social) Руссо, а с тех пор до 1814 г. — Конституция Сьейеса.

Новое правительство сорганизовалось очень быстро. Бонапарт стал первым консулом и взял себе в помощники в качестве второго и третьего консулов: большого знатока законов и бывшего члена Равнины в Конвенте Камбасареса и бывшего помощника канцлера Мопу — Лебрена. Через них он рассчитывал действовать и на революционеров, и на умеренных роялистов. С этой же целью бывший аристократ Талейран и бывший монтаньяр Фуше были назначены — первый министром иностранных дел, второй — министром юстиции. Сьейесу противно было пользоваться услугами Фуше, но Бонапарт настоял на своем. „Мы образуем, — говорил он, — новую эпоху; из прошлого нам следует помнить только хорошее и забыть все дурное“. Он мало придавал значения, под каким знаменем ранее стояли те или иные люди, лишь бы теперь они перешли под его знамя и увлекали за собой туда же своих прежних товарищей — роялистов или революционеров.

Оба новых консула вместе с консулами прежними назначили, не дожидаясь избирательных списков, шестьдесят сенаторов; сенаторы назначили сто трибунов и триста членов Законодательного совета; творцы 18 брюмера разделили между собой государственные должности, как добычу после победы. Однако, справедливо будет заметить, что либеральная умеренная партия преобладала в этом разделе и что, пока она сохраняла свое влияние, Бонапарт управлял кротко и в республиканском и восстановительном духе. Конституция VIII года, предложенная на утверждение народа, была принята тремя миллионами одиннадцатью тысячами семью голосами. Конституция 1793 г. была принята 1 801 818 голосами, а Конституция III года 1 057 390. Новый закон удовлетворил умеренную массу населения, менее дорожившую своими гарантиями, чем своим спокойствием, тогда как уложение 1793 г. нашло себе сторонников только в низших классах, а Конституция III года была одинаково отвергнута как демократами, так и роялистами. Конституция 1791 г. одна приобрела в свое время всеобщее одобрение и, не будучи отдана на всеобщее голосование, она была принята почти всей Францией.

Первый консул, чтобы удовлетворить желанию народа, обратился к Англии с предложением мира, но она не согласилась. Он благоразумно хотел казаться умеренным и в то же время придать своему правительству перед ведением переговоров новыми победами особый блеск. Было решено продолжать войну, и консулы издали прокламацию, замечательную тем, что в ней они обращались к новым чувствам нации. До сих пор призывали к оружию для защиты свободы, — теперь это стали делать во имя чести. „Французы! Вы желаете мира. Еще с большим жаром желает его ваше правительство: его самые горячие желания, все его действия направлены к этому. Английское министерство отвергает все попытки к миру; английское министерство открыло тайну своей ужасной политики. Растерзать Францию, уничтожить ее флот и ее гавани, стереть ее самое с карты Европы или унизить ее до степени второстепенной державы, поддержать раздоры между нациями на континенте, чтобы овладеть торговлей их всех и обогащаться на счет их разорения, — вот ради каких ужасных успехов Англия расточает свое золото, сыплет обещаниями, умножает свои интриги. От вас зависит предписать ей мир, — для этого нужны деньги, оружие и солдаты; пусть все поторопятся внести свою лепту на защиту родины! Пусть восстанут все молодые граждане! Теперь им придется вооружиться не ради интересов фракций или тиранов, а для защиты самого дорогого — чести Франции и святых интересов человечества!“

Голландия и Швейцария во время предшествовавшего похода были обеспечены от вторжения. Первый консул собрал все силы республики на Рейне и на Альпах. Он отдал командование Рейнской армией Моро, а сам отправился в Италию. Он уехал 16 флореаля VIII года (6 мая 1800 г.) для этого блестящего похода, продолжавшегося всего сорок дней. Ему было важно не удаляться надолго от Парижа при начале своей власти и особенно не оставлять войну нерешенной. У фельдмаршала Меласа было сто тридцать тысяч людей под ружьем, — он занимал всю Италию. Республиканская армия, выступившая против него, не превышала сорока тысяч человек. Мелас оставил товарища, фельдмаршала Отта, с тридцатью тысячами человек под Генуей, а сам двинулся против корпуса генерала Сюше. Он вошел в Ниццу и намеревался перейти через Вар, чтобы вторгнуться в Прованс. Тогда Бонапарт перешел через Большой Сен-Бернар во главе сорокатысячной армии, спустился в Италию сзади Меласа, вступил 16 прериаля (5 июня) в Милан и тем поставил австрийцев между собой и Сюше. Мелас, операционная линия которого оказалась прорванной, поспешно вернулся в Ниццу, а оттуда в Турин; он расположил свою главную квартиру в Алессандрии и решился дать сражение, чтобы восстановить свои сообщения при помощи битвы. 9 июня при Монтебелло республиканский авангард одержал первую блестящую победу, главная честь которой принадлежала генералу Ланну. Судьба Италии была решена 14 июня (25 прериаля) на равнине Маренго: австрийцы были разбиты наголову. Не имея возможности силой очистить себе переход через Бормиду, они оказались окруженными армией Сюше и первого консула. 15-го они получили право уйти за Мантую, сдав французам все укрепления Пьемонта, Ломбардии и легатств; таким образом, победа при Маренго дала Франции обладание всей Италией.

Восемнадцать дней спустя Бонапарт вернулся в Париж. Его встретили горячими выражениями восторга, возбужденного такой поразительной деятельностью и такими решительными победами. Восторг был всеобщим, — была устроена иллюминация, и толпа отправилась в Тюильри, чтобы увидать консула. Надежда на будущий мир увеличивала всеобщую радость. Первый консул присутствовал 25 мессидора на празднике годовщины 14 июля. Когда офицеры представили ему знамена, отнятые у неприятеля, он им сказал: „Скажите по возвращении в лагерь солдатам, что ко времени 1 вандемьера, когда мы будем праздновать годовщину республики, французский народ ожидает или обнародования мира, или, если неприятель противопоставит этому непреодолимые препятствия, новых знамен — плодов новых побед!!!“ Мира, однако, пришлось ждать еще довольно долго.

В промежуток времени между победой при Маренго и всеобщим умиротворением первый консул занялся успокоением народа и уменьшением числа недовольных, возвращая в государство вытесненные партии. Он выказал много снисходительности по отношению к партиям, отрекшимся от своих убеждений, и благосклонно относился к вождям, отказавшимся от своих партий. Так как в это время личные интересы выступили на первый план и наблюдалось полное ослабление партий, ему было нетрудно выполнить эту задачу. Изгнанники 18 фрюктидора были уже все возвращены, исключая нескольких заговорщиков-роялистов вроде Пишегрю, Вийо и других; Бонапарт дал сейчас же назначения тем из изгнанников, которые, как Порталис, Симеон, Барбе-Марбуа, выказали себя более врагами Конвента, чем контрреволюционерами. Он привлек на свою сторону также и оппозиционеров другого рода. Последние вожди Вандеи, знаменитый Бернье, священник в Сен-Ло, в Анжере, участвовавший в восстании от начала до конца, Шатильон, д'Отишан и Сюзанне договором 27 января 1800 г. заключили мир с правительством. Бонапарт обратился также к вождям бретонских банд: Жоржу Кадудалю, Фротте, Ляпревелье и Бурмону. Только двое последних согласились подчиниться. Фротте был захвачен врасплох и расстрелян, а Кадудаль, разбитый при Гроншане генералом Брюно, принужден был сдаться. Война на западе была совершенно закончена.

Однако шуаны, искавшие убежища в Англии и не видевшие надежды ни в чем, кроме смерти того, кто сосредоточил в себе все могущество революции, замыслили его убийство. Некоторые из них, высадившись на берег Франции, тайно отправились в Париж. Но так как до первого консула добраться было нелегко, то они остановились на ужасном замысле. 3 нивоза, в 8 часов вечера, Бонапарт должен был отправиться в оперу но улице Сен-Никез. Заговорщики поставили посреди этой улицы на тележку бочку пороха и ею загородили проезд, а один из них, Сен-Режан, должен был, когда он получит сигнал о приближении первого консула, подложить под нее огонь. В назначенный час Бонапарт выехал из Тюильри и проехал по улице Сен-Никез; его кучер оказался достаточно ловким и быстро проехал между тележкой и стеной. Фитиль был уже зажжен, и едва только карета достигла конца улицы, как адская машина взорвалась и покрыла весь квартал Сен-Никез развалинами, а карету встряхнуло так, что в ней разбились стекла.

Полиция была застигнута врасплох, несмотря на то, что ею руководил Фуше; он приписал этот заговор демократам, к которым первый консул питал бо́льшую антипатию, чем к шуанам. Многие из них были заключены в тюрьму, а сто тридцать человек простым сенатским постановлением, испрошенным и утвержденным, в одну ночь сосланы. Наконец, были открыты настоящие творцы заговора, и некоторые из них были осуждены на смерть. Первый консул создал для этого случая специальный военный суд. Конституциональная партия отошла от него еще дальше и приступила к самой энергичной, но бесполезной оппозиции. Ланжюине и Грегуар, смело противодействовавшие крайним партиям в Конвенте, Гара, Ламбрехт, Ленуар-Ларош, Кабанис и др. воевали в Сенате против неправильной ссылки ста тридцати демократов; трибуны: Инар, Дону, Шенье, Бенжамен, Констан, Бейе, Шазаль и др. восстали против специальных судов. Блистательный мир, однако, заставил забыть об этом злоупотреблении властью.

Австрийцы, побежденные при Маренго первым консулом и разбитые Моро при Гогенлиндене, принуждены были сложить оружие. Восьмого января 1801 г. республика, венский кабинет и Германская империя заключили Люневильский договор. Австрия подтвердила все условия Кампоформийского договора и уступила, сверх того, Тоскану пармской инфанте. Империя признала независимость республик: Батавской, Гельветической, Лигурийской и Цизальпинской. Мир вскоре стал всеобщим; достигнут он был Флорентийским договором (18 февраля 1801 г.) с королем неаполитанским, уступившим остров Эльба и княжество Пиомбино, Мадридским договором (29 сентября 1801 г.) с Португалией, Парижским договором (8 октября 1801 г.) с императором русским и предварительными мирными условиями (9 октября 1801 г.) с Оттоманской Портой. Весь континент, положив оружие, принудил и Англию к временному миру. Питт, Дундас и лорд Гренвиль, поддерживавшие эту кровавую борьбу против Франции, вышли из министерства в тот момент, когда уже невозможно было следовать их системе. Английская оппозиция заменила их, и 25 марта 1802 г. Амьенский договор закончил собой всеобщее умиротворение. Англия согласилась признать все континентальные приобретения Французской Республики, признала существование всех второстепенных республик и возвратила Франции ее колонии.

В продолжение морской войны с Англией французский флот был почти совсем уничтожен. Триста сорок кораблей были или взяты в плен, или истреблены, и большая часть колоний попала в руки англичан. Самая важная из них, Сан-Доминго, сбросив с себя иго белых, продолжила ту американскую революцию, которая, начавшись в английских колониях, должна была окончиться в испанских и превратить колонии Нового Света в независимые государства. Негры Сан-Доминго продолжали отстаивать свое освобождение от метрополии, свою независимость, завоеванную ими у колонистов и защищаемую против англичан. Во главе их стоял один из их среды, знаменитый Туссен-Лувертюр. Франция должна была бы признать эту революцию, и так уже дорого стоившую человечеству. Власть метрополии не могла быть восстановлена в Сан-Доминго, и следовало только снова завязать торговые сношения с этой бывшей колонией и оставить за собой единственные действительные выгоды, какие Америка теперь могла доставлять Европе. Вместо этой осторожной политики Бонапарт попытался вновь покорить остров посредством новой экспедиции. Сорок тысяч человек было отправлено в эту злосчастную авантюру. Негры вначале были не в состоянии сопротивляться подобной армии, но потом, после первых побед, армия стала, вследствие непривычного климата, болеть, и новые восстания упрочили независимость колонии. Франция испытала двойную потерю — армии и выгодных торговых сношений.

Наиболее нетерпеливые державы, составляющие авангард коалиции, тотчас же открыли военные действия. Неаполитанский король двинулся на Рим, а сардинский выставил войска, угрожая Лигурийской Республике. Они не были, однако, в силах выдержать напор французских войск, были без труда побеждены и лишены своих владений. Генерал Шампьоне занял Неаполь после кровавой победы. Лаццарони защищались внутри города в продолжение трех дней; в конце концов они пали, и была провозглашена Партенопейская Республика. Генерал Жубер занял Турин; вся Италия оказалась в руках французов; началась новая кампания.

Коалиция превосходила республику наличными силами и резервами; она напала на Францию с трех сторон: в Италии, Швейцарии и Голландии. Сильная Австрийская армия проникла в Мантуанскую область, два раза разбила Шерера при Адидже и вскоре соединилась с причудливым и до того времени непобедимым Суворовым. Шерер был заменен генералом Моро; он действовал более энергично и продолжал отступление к Генуе, чтобы охранять линию Апеннин и соединиться с Неаполитанской армией, бывшей под начальством Макдональда, разбитого при Требии. Австрийцы и русские тогда перенесли свои главные силы в Швейцарию. Несколько русских корпусов соединились с герцогом Карлом, разбившим Журдана на верхнем Рейне и намеревавшимся вторгнуться в пределы Гельветической Республики. В то же время герцог Йоркский высадился в Голландии с сорока тысячами англичан и русских. Мелкие республики, находившиеся под покровительством Франции, были заняты, и, благодаря нескольким новым победам, союзники могли вторгнуться в самый центр революции.

Во время этих военных поражений и неудовольствий партий прошли выборы флореаля VII года (май 1799 г.), они были вполне республиканскими, как и выборы предыдущего года. Но Директория не чувствовала себя теперь достаточно сильной, чтобы противостоять общественным бедствиям и нападкам партий. Очередной выход Ребеля, которого заменил Сьейес, заставил Директорию потерять единственного человека, способного справиться с бурей, и ввел в ее среду ярого противника этого скомпрометированного и расслабленного правительства. Умеренные и крайние республиканцы соединились вместе, чтобы потребовать отчета от директоров относительно внутреннего и внешнего положения республики. Совет объявил свои заседания непрерывными. Баррас покинул своих товарищей. Ярость Советов была направлена только против Трейяра, Мерлена и Ларевельера-Лепо, составляющих опору прежней Директории. Они отрешили от должности Трейяра, на основании того, что не прошло еще года, как требовала конституция, между участием его в Законодательном корпусе и выборами в Директорию. Бывший министр юстиции Гойе был тотчас же избран на его место.

Ораторы Советов страшно напали тогда на Мерлена и Ларевельера-Лепо; отставить их они не имели законного повода и потому приложили все усилия, чтобы принудить их самих подать в отставку. Ввиду этих угроз директора послали в Совет оправдательные письма и предложили им мир. 30 прериаля республиканец Бертран (из Кальвадоса) взошел на трибуну и, рассмотрев предложения директоров, воскликнул: „Вы предлагаете союз, а я вам советую подумать, можете ли вы сами долее оставаться в ваших должностях? Если вы по-настоящему любите республику, вы не будете колебаться в своем решении. Вы не в состоянии делать добро; вы никогда не получите доверия ни своих товарищей, ни народа, ни представителей его, а без него вы не сможете заставить исполнять законы. В Директории благодаря конституции, как я знаю, уже существует большинство, пользующееся доверием народа и национального правительства. Чего еще ждете вы, чтобы ввести единодушие намерений и принципов между двумя основными властями республики? Вы не обладаете доверием даже тех подлых льстецов, которые вырыли вам политическую могилу! Кончайте вашу карьеру делом самоотвержения, и его оценят все добрые сердца республиканцев“.

Мерлен и Ларевельер-Лепо, лишенные поддержки правительства благодаря выходу Рёбеля, отставке Трейяра и измене Барраса, понуждаемые требованием Советов и патриотическими соображениями, уступили обстоятельствам и отказались от директориальной власти. Эта одержанная соединенными усилиями республиканцев и умеренных победа послужила на пользу и тем, и другим. Первые провели в Директории генерала Мулена, вторые — Роже-Дюко. День 30 прериаля (18 июня), расстроивший прежнее правительство III года, дал, таким образом, Советам возможность отомстить Директории за 18 фрюктидора и 22 флореаля. При этом обе основные власти в государстве нарушили, каждая в свою очередь, конституцию: Директория — посягнув на неприкосновенность Законодательного собрания, а оно, со своей стороны, изгнав некоторых членов Директории. Образ правления, которым недовольны были все партии, вполне понятно, не мог иметь продолжительного существования.

После успехов 30 прериаля Сьейес работал над разрушением остатков правительства III года, чтобы восстановить законный порядок на других основаниях. Это был человек своенравный и большой систематик, и он обладал верным взглядом на положение дел. Он вошел в революцию в страшную эпоху, с намерением укрепить ее прочным государственным устройством. Он способствовал великим переменам 1789 г. своим предложением 17 июня преобразовать Генеральные штаты в Национальное собрание и своим планом внутреннего устройства, заменившим провинции департаментами; весь промежуточный период он прожил пассивно и не вмешиваясь в политические дела. Он ожидал, чтобы время национальной обороны вновь уступило место созидательной работе. Во время Директории он был назначен посланником в Берлин, и ему приписывали нейтральную поддержку Пруссии. После своего возвращения он согласился принять должность директора, от чего ранее долго отказывался; принял он ее потому, что Рёбель вышел из состава правительства, и потому, что считал партии достаточно утомленными, чтобы предпринять окончательное умиротворение и установление свободы. С этим намерением он опирался в Директории на Роже-Дюко, в Законодательном собрании на Совет старейшин, вне правительства на массу умеренных людей и на средний класс; прежде этот класс желал, как нечто новое, законности, а теперь, тоже как чего-то нового, отдыха. Эта партия искала твердого, уверенного правительства, не имевшего ни прошлого, ни врагов, могущего удовлетворить всяким убеждениям и всем интересам. Все, что было совершено с 14 июля по 9 термидора народом, сообща с частью правительства, совершалось, начиная с 13 вандемьера, солдатами, и поэтому Сьейесу необходим был генерал: он обратил свои взоры на Жубера, и он был поставлен во главе Альпийской армии, дабы победами и освобождением Италии он приобрел большее политическое значение.

Между тем Конституция III года еще поддерживалась двумя директорами, Гойе и Муленом, Советом пятисот и вне правительства партией Манежа. Крайние республиканцы собирались в клубе в той самой зале, где заседало первое из Законодательных собраний. Новый клуб, образованный перед 18 фрюктидора из остатков Сальмского, существовавшего при начале Директории, из Пантеона, работавшего и славного общества якобинцев, проповедовал с жаром мнения республиканские, но вовсе не демократические, принадлежавшие низшему классу. Каждая из двух партий имела своих членов в министерстве, обновленном в одно время с Директорией. Министром юстиции был Камбасарес, внутренних дел — Кинетт; Рейнар во время министерского междуцарствия перед назначением Талейрана временно исполнял должность министра иностранных дел; министром финансов был Робер Ленде; морским — Бурдон (из Ватри), военным — Бернадотт; министром полиции был Бургиньон (из Нанта), вскоре замещенный Фуше. На этот раз Баррас занял нейтральное положение между двумя сторонами Законодательного корпуса, Директорией и министерством. Видя, что дело клонится к более значительному перевороту, чем переворот 30 прериаля, он, как бывший дворянин, думал, что погибель республики повлечет за собой возвращение Бурбонов, и вел переговоры с претендентом, Людовиком XVIII. При этом, по-видимому, ведя переговоры о восстановлении монархии через своего агента Давида Монье, он не забывал и самого себя. Баррас не держался никаких убеждений, а всегда становился на сторону партии, имеющей наибольшие шансы успеха. Будучи монтаньяром-демократом 31 мая, монтаньяром-реакционером 9 термидора, революционным директором и противником роялистов 18 фрюктидора, крайним республиканским директором и противником своих прежних товарищей 30 прериаля, — ныне он стал директором-роялистом — противником правительства III года.

Партия, оробевшая после 28 фрюктидора и заключения континентального мира, вновь приободрилась. Военные успехи новой коалиции, жестокий закон о принудительном займе и насильственный закон о заложниках, заставлявший каждое эмигрировавшее семейство дать гарантию правительству, — принудили роялистов на юге и западе взяться за оружие. Они появлялись шайками, становящимися день ото дня все более опасными, и начали мелкую, но опустошительную войну шуанов. Они ждали прихода русских и надеялись на близкую реставрацию монархии. Наступил момент, удобный для новых исканий всех партий. Каждая из них желала получить наследство после находящейся на последнем издыхании конституции; повторялось то, что уже можно было видеть при конце заседаний Конвента. Во Франции все имеют какое-то политическое чутье и при помощи его угадывают приближение смерти правительства, и все партии приходят за добычей.

К счастью для республики, война приняла другой оборот на двух границах — на верхнем и нижнем Рейне. Союзники, завладев Италией, захотели вторгнуться во Францию через Швейцарию и Голландию, но генералы Массена и Брюн остановили их до сих пор победоносное движение. Массена двинулся против Корсакова и Суворова. В двенадцать дней искусными комбинациями и рядом побед, переходя по очереди от Констанца до Цюриха и обратно, он отразил все усилия русских, принудил их к отступлению и расстроил коалицию. Брюн разбил также герцога Йоркского в Голландии, заставил его вернуться на суда и отказаться от своей попытки вторжения. Одна Итальянская армия была менее счастлива. Она потеряла своего генерала Жубера, убитого в сражении при Нови, где он имел дело с австрийцами и русскими. Но эта граница, удаленная от центра движения, осталась незанятой неприятелем, несмотря на поражение при Нови, и Шампьоне искусно защищал ее. Вскоре ее должны были перейти республиканские войска; они при каждом возобновлении войны испытывали поражения, а затем быстро обретали свое превосходство и начинали побеждать. Европа, давая своими частыми нападениями только больше упражнений для военных сил, делала их с каждым разом все более способными не только к отражению, но и к нападению.

Внутри государства, однако, ничего не изменилось. Распри, неудовольствие и раздражение остались все те же. Только борьба между умеренными и крайними республиканцами выразилась еще яснее. Сьейес продолжал действовать против этих последних сообразно своим ранее выработанным планам. Он восстал против якобинцев на Марсовом поле в годовщину 10 августа. Люсьен Бонапарт, имевший благодаря своему характеру, своим способностям и военному значению победителя Италии и Египта большое влияние в Совете пятисот, изобразил в этом собрании ужасающую картину террора и сказал, что Франции угрожает возвращение его. Почти в то же время Сьейес отставил от должности Бернадотта, а Фуше закрыл, с его согласия, собрания в Манеже. Толпа, от одного призрака прошлого пришедшая в ужас, стала на сторону умеренных, и крайние республиканцы, желавшие объявить „Отечество в опасности“, как при конце Законодательного собрания, не смогли этого выполнить. Сьейес тем временем, потеряв Жубера, искал генерала, способного понять его планы и защищать республику, не делаясь ее притеснителем. Гош уже больше года как умер; Моро заставил себя подозревать своим двусмысленным поведением относительно Директории перед 18 фрюктидора — внезапным доносом на своего старинного друга Пишегрю, измену которого он скрывал в продолжение целого года. Массена не годился в политические генералы, Бернадотт и Журдан принадлежали к партии Манежа, Сьейес не находил никого и откладывал свой план государственного переворота за неимением годного к тому человека.

Бонапарт узнал на Востоке от своего брата Люсьена и нескольких других друзей о положении дел во Франции и об упадке директориального правительства. Поход его был выполнен блестяще, и он овладел верхним и нижним Египтом. Разбив мамелюков и совершенно уничтожив их господство, он двинулся в Сирию; неудача при осаде Сен-Жан д'Акра заставила его, однако, вернуться к месту своих первых побед. Здесь, разбив Оттоманскую армию при Абукире, месте, бывшем роковым год назад для французского флота, он решил покинуть эту страну изгнания и славы, чтобы обратить новый кризис во Франции к своему возвышению. Он оставил главнокомандующим Восточной армии генерала Клебера и, не замеченный кишевшими там английскими кораблями, переплыл на фрегате Средиземное море. Он высадился во Фрежюсе 17 вандемьера VII года (9 октября 1799 г.), через девятнадцать дней после победы при Бергене, одержанной Брюном над англо-русской армией герцога Йоркского, и четырнадцать дней спустя после Цюрихской победы, одержанной Массена над австрийцами и русскими, бывшими под начальством Корсакова и Суворова. Он проехал всю Францию от Средиземного моря до Парижа как триумфатор. Его почти баснословный поход заставлял удивляться и давал пищу воображению, прибавляя ему славы, уже и так значительной благодаря его победам в Италии. Эти два похода поставили его выше всех других генералов республики. Отдаленность места его военных действий дала ему возможность начать свою карьеру в полной независимости и при обладании крупной властью. Победоносный генерал, полномочный и властный посредник, творец республик, он ловко обходился со всевозможными интересами и умеренно со всеми убеждениями. Издали подготовляя свои честолюбивые замыслы, он не придерживался никакой определенной партии; чтобы возвыситься с их согласия, искусно управлял ими всеми. О захвате власти он стал мечтать еще со времени своих итальянских побед. 18 фрюктидора, если бы Директория была побеждена Советами, он предполагал двинуть свою армию против этих последних и захватить протекторат над республикой. После 18 фрюктидора, видя, что Директория еще сильна, а бездействие в Европе слишком для него опасно, он согласился на Египетскую экспедицию, чтобы не быть забытым. При вести о поражении Директории 30 апреля он поспешно явился на место событий.

Его приезд возбудил восторг умеренной части нации; он получал всеобщие поздравления, и все партии, дорожа им, старались привлечь его на свою сторону. Генералы, директора, депутаты, даже республиканцы Манежа являлись к нему и зондировали почву. Ему задавали праздники и обеды; он держался на них с достоинством, но просто, без излишнего заискивания и больше как наблюдатель; в нем была какая-то снисходительная вольность в обращении и невольная привычка властвовать. Несмотря на недостаток отзывчивости и искренности, он всегда имел самоуверенный вид, и, внимательно наблюдая его, можно было подметить заботу о заговоре. Не высказывая этого, он заставлял догадываться, ибо для того, чтобы дело было сделано, оно не должно быть неожиданным. Бонапарт не мог опереться на республиканцев Манежа, не желавших ни государственного переворота, ни диктатуры; а Сьейес вполне правильно боялся, что он для его конституционных планов слишком честолюбив. Ввиду этого Сьейес колебался вести с ним переговоры. Но потом, под влиянием общих друзей, он согласился на свидание с Бонапартом и сошелся с ним. 15 брюмера ими был выработан план нападения на Конституцию III года. Сьейес взял на себя обязанность приготовить к этому Советы через комиссии инспекторов, имевших к нему безграничное доверие. Бонапарт должен был привлечь на свою сторону генералов и различные части войск, находившихся в Париже и выражавших по отношению к нему много восторженности и преданности. Было решено созвать чрезвычайное собрание наиболее умеренных членов Советов, указать Совету старейшин на общественную опасность, потребовать от них, представив им ясно неизбежность восстановления якобинства, перемещения Законодательного корпуса в Сен-Клу и назначения генерала Бонапарта, как единственного человека, способного спасти родину, начальником военных сил; затем заговорщики полагали возможным достигнуть при помощи новой военной власти дезорганизации Директории и немедленного роспуска Законодательного корпуса. Дело было назначено на утро 18 брюмера (9 ноября).

В продолжение трех дней, с 15 до 18 брюмера, тайна была сохранена безусловно. Баррас, Мулен и Гойе, составлявшие большинство Директории, где Гойе был к тому же еще и президентом, могли бы предупредить заговорщиков, как это было 18 фрюктидора, и помешать государственному перевороту, но они полагали, что у Сьейеса и Бонапарта существуют более или менее отдаленные намерения и надежды, а не вот-вот приводимый в исполнение план. 18-го утром члены Совета старейшин были необычайным образом через инспекторов созваны на заседание; они отправились в Тюильри около семи часов утра и открыли заседание под председательством Лемерсье. Корне, Лебрен и Фарж, трое наиболее влиятельных в Совете заговорщиков, представили ужасающую картину общественного положения: они уверяли, что якобинцы, желая восстановить революционное правительство, возвращаются толпами в Париж изо всех департаментов: они указывали, что террор вновь опустошит республику, если у Совета не окажется достаточно мужества и разума предотвратить его возвращение. Другой заговорщик, Ренье из Мерты, потребовал от потрясенных членов Совета старейшин, чтобы во имя права, доверенного им конституцией, они перенесли заседание Законодательного корпуса в Сен-Клу и чтобы Бонапарту, уже назначенному начальником 17-й военной дивизии, было поручено выполнить это перенесение. Был ли весь Совет сообщником этого плана или был действительно поражен страхом после такого поспешного созыва заседания и таких ужасных речей, но только он согласился на все требования заговорщиков.

Бонапарт с нетерпением ждал в своем доме на улице Шантерен результатов этих прений; он был окружен генералами, начальником стражи Директории Лефевром и несколькими полками кавалерии, которым он должен был делать смотр. Декрет Совета старейшин, состоявшийся в 8 часов, был ему принесен в восемь с половиной часов особым посланным от правительства Он принял поздравления от всех составлявших свиту; офицеры обнажили свои шпаги в знак верности. Он стал во главе их и направился в Тюильри; он появился за решеткой Совета старейшин, дал присягу на верность и назначил своим помощником начальника директориальной гвардии Лефевра.

Однако это было только началом успехов. Бонапарт стал главой вооруженной силы, но исполнительная власть Директории и законодательная Советов еще существовали. В борьбе, которая должна была неукоснительно разыграться, Бонапарт не мог быть уверенным, что великая и до сих пор победоносная сила революции не победит его. Сьейес и Роже-Дюко отправились в Тюильри и подали в отставку. Баррас, Мулен и Гойе, предупрежденные, в свою очередь, о происшедшем, хотели захватить власть, полагаясь на свою гвардию, но она, получив от Бонапарта извещение о декрете Совета старейшин, отказалась им повиноваться. Растерявшийся Баррас подал в отставку и уехал в свое имение Гро-Буа. Директория была фактически разрушена, и одним противником в борьбе стало меньше. Совет пятисот и Бонапарт одни остались лицом к лицу.

Декрет Совета старейшин и прокламация Бонапарта были расклеены по всему Парижу. В этом большом городе было заметно волнение, всегда сопровождающее всякое чрезвычайное событие. Республиканцы, и не без основания, серьезно тревожились за свободу. Но когда они выражали опасения относительно замыслов Бонапарта, видя в нем Цезаря или Кромвеля, им отвечали следующими словами самого генерала: „Это дурные, истрепанные роли, недостойные даже просто умного человека, а не то что благонамеренного. Самая мысль о покушении на представительное правительство святотатственна в наш век просвещения и свободы. Только безумец с легким сердцем мог пожертвовать делом республики для роялизма, предварительно поддержав ее с некоторой даже славой и с некоторыми опасностями“. Однако же, значение, придаваемое Бонапартом себе самому в прокламациях, было дурным предзнаменованием. Он упрекал Директорию в дурном положении Франции тоном совершенно необычайным. „Что вы сделали, — говорил он, — с Францией, оставленной мной в таком блестящем положении? Я вам оставил мир, а нашел войну! Я вам оставил победы, а нашел поражения; я вам оставил итальянские миллионы, а нашел везде грабительские законы и нищету. Что вы сделали со ста тысячами французов, которых я знал, со всеми моими сподвижниками славы? Они мертвы… Такое положение дел не может длиться, — раньше чем через три года оно приведет нас к деспотизму“. В первый раз в продолжение десяти лет один человек все относил только к одному себе и требовал отчета от республики, как если бы она была его собственностью. Нельзя удержаться от изумления, видя, что новый пришелец революции один завладевает наследством, так трудолюбиво приобретенным целым народом.

19 брюмера члены Совета отправились в Сен-Клу; Сьейес и Роже-Дюко сопровождали Бонапарта на это новое поле сражения; они ехали в Сен-Клу с намерением поддержать планы заговорщиков. Сьейес, зная тактику революционеров, хотел, чтобы быть уверенным в результатах, арестовать на время предводителей крайней партии и допустить в Совет только умеренных его членов. Но Бонапарт не согласился на это. Он не принадлежал ни к какой партии; действуя и побеждая до сих пор только благодаря войску, он думал увлечь законодательные советы, как увлекал солдат, повелительным словом. Для собрания Совета старейшин была отведена галерея Марса, для Совета пятисот — оранжерея. Значительная военная сила окружала место заседания Законодательного корпуса, подобно тому как толпа 2 июня окружала Конвент. Республиканцы сходились группами в садах, ожидая начала заседаний; они кипели благородным негодованием против военного насилия, которым им угрожали, и сговаривались о том, как ему противодействовать. Молодой генерал в сопровождении нескольких гренадеров ходил по двору и по залам и, преждевременно выказывая свой характер, говорил, как бы чувствуя себя двадцатым королем известной династии: „Я не желаю больше заговоров, — с этим надо покончить, я их категорически не желаю“. Около двух часов дня Советы собрались в залы заседания при звуках музыки, игравшей „Марсельезу“.

Как только заседание открылось, один из заговорщиков, Эмиль Годен, взошел на кафедру Совета пятисот. Он предложил поблагодарить Совет старейшин за меры, им принятые, и предложить ему выяснить средства, необходимые для спасения республики. Это предложение было знаком к ужасающему беспорядку; со всех сторон зала раздались крики против Годена. Республиканские депутаты осадили трибуну и стол президиума, за которым сидел Люсьен Бонапарт. Заговорщики: Кабанис, Буле из Мерты, Шазаль, Годен и другие на своих местах побледнели. После долгого волнения, во время которого никто не мог заставить себя выслушать, водворилась на мгновение тишина, и Дельбре предложил возобновить присягу Конституции III года. Ни один голос не поднялся против этого предложения, приобретшего особую важность в подобных обстоятельствах; присяга была принесена единодушно и восторженно, и это очень смутило заговорщиков.

Бонапарт, извещенный о происшедшем в Совете пятисот и видевший крайнюю опасность быть отставленным от должности и потерпеть поражение, явился в Совет старейшин. Его ждала гибель, если бы этот последний, сочувствовавший заговору, был увлечен порывом Совета пятисот. „Представители народа, — сказал он, — вы находитесь в необыкновенном положении, вы стоите на вулкане. Вчера, когда вы меня вызвали для сообщения декрета о перемещении заседаний и поручили мне выполнить его, я был спокоен. Я тотчас же собрал своих товарищей, и мы бросились к вам на помощь. И что же? Сегодня меня осыпают клеветами, говорят о Цезаре, о Кромвеле, о военном правительстве! Если бы я захотел угнетать свободу моей родины, я не исполнил бы данных вами приказаний, мне не к чему было бы принимать власть из ваших рук. Клянусь вам, представители народа, у отечества нет более усердного защитника, чем я, и на вас одних покоится его спасение. Правительство больше не существует, четыре директора подали в отставку, пятый (Мулен) для своей безопасности находится под надзором. Совет пятисот распался на партии, остался только Совет старейшин. Он должен принять меры, он должен говорить; я нахожусь здесь, чтобы исполнять его повеления. Спасем свободу, спасем равенство!“ Тогда поднялся член республиканской партии Ленгле и сказал: „Генерал, мы рукоплещем всему, что вы сказали; поклянитесь вместе с нами в повиновении Конституции III года, как единственно способной поддержать республику“. Если бы это предложение было принято здесь, как в Совете пятисот, то все было бы потеряно для Бонапарта. Оно изумило собрание, и Бонапарт был на мгновение сбит с позиции. Но он быстро овладел собой. „У вас нет больше, — сказал он, — Конституции III года, вы ее нарушили и 18 фрюктидора, и 22 флореаля, и, наконец, 30 прериаля. Конституция? На нее ссылаются все партии и все нарушают ее; она не может спасти вас, так как ее никто больше не уважает; конституция нарушена, — нужен другой договор, нужны новые гарантии“. Совет рукоплескал сделанным ему Бонапартом упрекам и поднялся в знак одобрения. Бонапарт, обманутый таким легким успехом своих действий в Совете старейшин, думал, что одним своим присутствием успокоит бурный Совет пятисот. Он туда отправился во главе нескольких гренадеров, оставил их у двери собрания, но внутри зала, и один вышел вперед с непокрытой головой. При появлении солдат весь Совет поднялся внезапным движением. Законодатели, думая, что появление их служит сигналом военного насилия, воскликнули: „Долой диктатора! Объявить его вне закона!“ Множество членов бросаются навстречу Бонапарту, и республиканец Бигоне схватывает его за руки. „Что делаете вы, — говорит он ему, — дерзкий! Удалитесь; вы нарушаете святость законов“. Бонапарт побледнел, задрожал и отступил, сопровождаемый гренадерами.

Советы, немного устрашенные приготовлениями Директории, казалось, согласны были на примирение ценой отставки некоторых министров, не пользующихся их особым доверием. Эти министры были: министр юстиции — Мерлен из Дуэ; иностранных дел — Делакруа; финансов — Рамель. И, наоборот, они хотели удержать в министерствах — военном — Петье, внутренних дел — Бенесека, и полиции — Кошона де Лапарана. Не имея в руках директориальной власти, Законодательный корпус хотел быть уверенным в своих министрах. Рёбель, Ларевельер-Лепо и Баррас не только не уступили этому желанию, вводящему врага в среду правительства, но тотчас же отрешили покровительствуемых советом министров от должности и сохранили других. Бенесек был заменен Франсуа из Нефшато, Петье — Гошем, а вскоре затем и Шерером, Кошон де Лапаран — Ленуар-Ларошем, а этот последний, как оказавшийся нерешительным, затем был заменен Сотеном. Талейран также получил место в этом министерстве. Он был вычеркнут из списка эмигрантов со времени окончания заседаний Конвента, как революционер 1791 г., а глубокая проницательность, ставившая его всегда в партию, имевшую больше шансов на победу, сделала его в это время республиканцем и приверженцем Директории. Он получил портфель Делакруа и своими советами и смелостью много способствовал событиям фрюктидора.

Гражданская война становилась все более и более неизбежной; Директория вовсе не желала мира, отсрочивающего как ее падение, так и падение республики только до выборов VI года. Под ее влиянием были из армии присланы угрожающие Советам адреса. Бонапарт следил беспокойным взором за подготовлявшимися в Париже событиями. Будучи тесно связан с Карно и находясь в непосредственной с ним переписке, он все-таки прислал своего адъютанта Лавалетта собрать сведения о несогласиях в правительстве и об окружающих его интригах и заговорах. Бонапарт обещал Директории в случае действительной опасности поддержку своей армии. Он прислал в Париж Ожеро с адресами от своих войск. „Берегитесь, роялисты, — писали солдаты, — от Эча до Сены только один шаг. Берегитесь! Ваши беззакония сочтены и возмездие за них — на концах наших штыков!“ — „Мы с негодованием наблюдали, — писал Главный штаб, — за интригами роялистов, угрожающими свободе. Мы поклялись прахом героев, умерших за родину, вести беспощадную войну против королевской власти и ее приверженцев. Таковы наши чувства, таковы ваши, таковы чувства всех патриотов. Пусть только роялисты покажутся — и они не останутся живыми!“ Советы протестовали, но безуспешно, против такого вмешательства в политику армии. Генерал Ришпанс, командующий пришедшими из армии Самбры и Мааса полками, расположил их в Версале, Медоне и Венсене.

Советы были нападающей стороной в прериале; но затем успех их дела мог быть отложен до VI года, когда они его могли достигнуть без риска и борьбы, и, начиная с термидора (июль 1797 г.), они держались исключительно оборонительной тактики. Подготовляясь к борьбе, они, чтобы освободиться от Сальмского клуба, закрыли все конституционные кружки и увеличили также власть Комиссии инспекторов (зала собрания), сделавшейся правительством Законодательного корпуса и в числе членов которой находились заговорщики-роялисты Вийо и Пишегрю. Охрана Совета, подчиненная прежде Директории, зависела теперь непосредственно от инспекторов зала. Наконец, 17 фрюктидора Законодательный корпус позаботился приобрести себе помощь вандемьерской милиции и декретировал, по предложению Пишегрю, формирование Национальной гвардии. На следующий день, 18-го, эту меру должны были привести в исполнение, а затем Советы решили издать приказание об удалении войск. Принимая во внимание такое положение дела, станет вполне понятным, что великая борьба революции со старым порядком должна была еще раз решиться той или другой победой. Пылкий генерал Вийо хотел, чтобы Советы первые начали борьбу и издали указ об обвинении трех директоров, Барраса, Рёбеля и Ларевельера-Лепо, а других двух директоров призвали в Законодательный корпус; если правительство откажет в послушании, Вийо настаивал забить тревогу и поднять жителей секции против Директории; Пишегрю при этом должен был взять на себя командование этим законным восстанием, и все перечисленные меры должны были быть приняты быстро, смело и вполне открыто. Говорят, что Пишегрю колебался; мнение людей нерешительных перевесило, и Советы последовали по медленному пути законных приготовлений.

Не так действовала Директория. Баррас, Рёбель и Ларевельер-Лепо решили немедленно напасть на Карно, Бартелеми и большинство Советов. Утро 18-го было назначено для выполнения государственного переворота. Ночью войска, расположенные вокруг Парижа, вошли под начальством Ожеро в город. План директориального триумвирата был: занять Тюильри до начала заседания Законодательного корпуса, чтобы избегнуть насильственного изгнания его оттуда, созвать Советы где-нибудь по соседству с Люксембургом, предварительно арестовав их главных вождей, и начатый силой государственный переворот завершить законодательной мерой. Триумвират не сомневался в согласии на подобные действия со стороны меньшинства Советов и к тому же рассчитывал на одобрение толпы. В час ночи войска прибыли к городской Коммуне, расположились по набережной, по мостам на Елисейских полях, и вскоре двенадцать тысяч человек и сорок пушек окружали Тюильри. В четыре часа утра раздался пушечный выстрел, и генерал Ожеро появился у решетки Пон-Турнана.

Стража Законодательного корпуса была вся под ружьем. Инспектора зала, еще с вечера предупрежденные о готовящемся движении, отправились в Национальный дворец (Тюильри) для защиты входа в него. Рамель, командир стражи Законодательного корпуса, был предан Советам; он расположил своих восемьсот гренадеров по различным аллеям сада, защищаемого еще решетками. Но такими незначительными и ненадежными силами Пишегрю, Вийо и Рамель не могли оказать никакого сопротивления Директории. Ожеро даже не понадобилось силой проложить себе дорогу через Пон-Турнан; подойдя к гренадерам, он спросил их: „Республиканцы ли вы?“ Гренадеры в ответ, опустивши оружие, закричали: „Да здравствует Ожеро! Да здравствует Директория!“ и присоединились к нападающим. Ожеро прошел через весь сад, проник в зал Совета и арестовал Пишегрю, Вийо, Рамеля и всех инспекторов зала и отправил их в Тампль. Члены Советов, поспешно созванные инспекторами, толпами подходили к месту своих заседаний, но частью были арестованы, частью удалены войсками. Ожеро объявил им, что Директория, вынужденная к тому необходимостью защищать республику против заседающих среди них заговорщиков, назначила местом заседания Советов Одеон и Медицинскую школу. Большинство присутствовавших депутатов восстали против военного насилия и узурпирования Директорией) власти, но были принуждены покориться.

В шесть часов утра все было закончено. Парижане, пробудившись, нашли войска под ружьем, на стенах были вывешены объявления, где говорилось об открытии ужасающего заговора. Народ приглашался к доверию. Директория приказала напечатать письмо генерала Моро, доносящего ей во всех подробностях о сношениях своего предшественника Пишегрю с эмиграцией, и еще другое письмо принца Конде к члену Совета старейшин Эмбер-Коломе. Народ оставался глубоко спокойным. Будучи простым зрителем событий дня, совершившихся без участия партий, при помощи одной только армии, народ не выказал ни одобрения, ни сожаления.

Директории было необходимо узаконить и в особенности закончить это свое чрезвычайное дело. Едва только члены Совета пятисот и Совета старейшин собрались в Одене и Медицинской школе и оказались в достаточном для законности решений количестве, они объявили свои заседания непрерывными. Особым посланием Директория известила их о мотивах, вызвавших все ее меры. „Граждане законодатели, — говорила Директория, — если бы Директория опоздала хотя бы на один день, республика была бы предана в руки врагов. Место ваших заседаний было также и местом сборища заговорщиков; там они еще вчера распределяли билеты на выдачу оружия; оттуда они вели этой ночью сношения со своими сообщниками и оттуда же, наконец, или, по крайней мере, из окрестностей они стараются созвать тайные и мятежные сходки, которые еще и в эту минуту полиции приходится разгонять. Если бы их оставили вместе с врагами родины в вертепе заговорщиков, это значило бы не думать об общественной безопасности и о безопасности верных присяге депутатов“. Совет пятисот назначил комиссию, составленную из Сьейеса, Пулен-Гранпре, Вийо, Шазаля и Булэ (из департамента Мерты), и возложил на нее обязанность представить ему закон общественного спасения. Этот закон был, без сомнения, прежней мерой остракизма; только в этот второй период революции и Директории ссылка заменила собой эшафот.

Из Совета пятисот к ссылке приговорены были: Обри, Ж. Ж. Эме, Байар, Блен, Буасси д'Англа, Борн, Бурдон (из Уазы), Кадруа, Кушери, Делае, Деларю, Думер, Дюмолар, Дюплантье, Жибер Демольер, Анри ла Ривьер, Эмбер-Коломе, Камиль Журдан, Журдан (из департамента Буш-дю Рон), Галль, Лакаррьер, Лемаршан-Гомикур, Лемерс, Мерсан, Мадье, Майяр, Ноайль, Андре, Мак-Картен, Пави, Пасторе, Пишегрю, Полиссар, Прэр-Муто, Катремер-де-Кенси, Саладен, Симеон, Вовилье, Вьено-Воблан, Вилларе-Жуаёз и Вийо. Из Совета старейшин: Барбе-Марбуа, Дюма, Ферро-Вайян, Лафон-Ладеба, Ломон, Мюрер, Мюринэ, Паради, Порталис, Ровер и Тронсон дю Кудре и из Директории: Карно и Бартелеми. Кроме того, были присуждены к изгнанию: аббат Бротье, Лавильернуа, Дюнан, бывший министр полиции Кошон, бывший чиновник полиции Доссонвилль, генералы: Миранда и Морган, журналист Сюар, бывший член Конвента Майль и капитан Рамель. Некоторым осужденным удалось избегнуть действия декрета об изгнании; Карно был в их числе. Большинство осужденных было отвезено в Кайенну, но многие не покинули острова Ре.

Директория широко распространила этот акт остракизма. Изгнанию были подвергнуты издатели тридцати пяти газет. Директория хотела поразить сразу всех врагов республики — в Советах, в прессе, в выборных собраниях, департаментах, — словом, повсюду там, куда они сумели проникнуть. Были признаны недействительными результаты выборов в сорока восьми департаментах, отменены законы, благоприятные для священников и эмигрантов, и вскоре исчезновение всех тех, кто после девятого темидора господствовал в департаментах, привело к восстановлению власти побежденной республиканской партии. Государственный переворот восемнадцатого фрюктидора не был чисто верхушечным, как это было с вандемьерской победой — он покончил со всей роялистской партией, которая предыдущим поражением была всего лишь ослаблена. Но, снова заменив законное правительство диктатурой, он сделал необходимой другую революцию, о которой вскоре и стали поговаривать.

Можно сказать, что 18 фрюктидора V года Директория должна была восторжествовать над контрреволюцией, взяв верх над Советами, или Советы восторжествовать над республикой, свергнув Директорию. Раз так поставить вопрос — остается только решить: 1) могла ли Директория победить без помощи государственного переворота, 2) не злоупотребила ли она своей победой?

Правительство не имело права распускать Собрание. Тотчас после революции, имеющей целью установление одного высшего права, нельзя было отдать второстепенной власти контроль над народным господством и подчинить в некоторых случаях Законодательный корпус Директории. За отсутствием этой уступки практической политики, какое еще средство оставалось Директории для изгнания врага из самого сердца государства? Не будучи более в состоянии защищать революцию силой закона, у нее не было другого средства, кроме диктатуры, но, прибегнув к ней, она нарушила правила справедливости, бывшие до тех пор условиями ее существования, и, спасая дело революции, она погубила самое себя.

Что же касается победы, то Директория запятнала ее жестокостью. Ссылка, мера одинаково гнусная, как и незаконная, была распространена на слишком большое количество жертв; мелкие человеческие страсти примешались к защите государственного дела. И Директория не проявила той умеренности в произволе, которая единственно извиняет государственные перевороты. Ей бы следовало, для достижения своей цели, изгнать только главных заговорщиков; но так редко случается, чтобы партия не злоупотребила диктатурой; имея силу в руках, она обыкновенно считает всякую снисходительность опасной. Поражение 18 фрюктидора было для роялистской партии по счету четвертым, — два были понесены ею при отнятии у нее власти 14 июля и 11 августа, другие два, когда она старалась вернуть власть — 13 вандемьера и 18 фрюктидора. Это повторение бессильных попыток и продолжительных неудач в достаточной мере способствовало покорности роялистов во время Консульства и империи.

Глава XIII

От 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 г.) по 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 г.)

Директория возвращается, благодаря 18 фрюктидора, к революционному, немного смягченному правительству. — Всеобщий мир со всей Европой, за исключением Англии. — Возвращение Бонапарта в Париж; Египетский поход. — Демократические выборы VI года, Директория их уничтожает 22 флореаля. — Вторая коалиция: Россия, Австрия и Англия нападают на республику со стороны Италии, Швейцарии и Голландии; повсеместные поражения. — Демократические выборы VII года; 30 прериаля Советы берут верх и реорганизуют прежнюю Директорию. — Две партии в составе новой Директории и Советов; партия умеренных республиканцев во главе со Сьейесом, Роже-Дюко (Совет старейшин); партия крайних республиканцев, под предводительством Мулена, Гойе (Совет пятисот и общество Манежа) — Различные планы их. — Победа Массена в Швейцарии и Брюна в Голландии. — Бонапарт возвращается из Египта и входит в соглашение со Сьейесом и его партией. — Дни 18 и 19 брюмера. — Конец директориального режима.

Главным последствием 18 фрюктидора было возвращение революционного правительства, немного, впрочем, смягченного. Оба бывших привилегированных класса были вновь выброшены из общества; мятежное духовенство подверглось вторичному изгнанию. Шуаны и прежние бежавшие роялисты, господствовавшие в департаментах, уступили поле битвы старым республиканцам; все входившие в состав военной свиты Бурбонов высшие правительственные чиновники, члены парламентов, кавалеры орденов Св. Духа, Св. Людовика, мальтийские рыцари, одним словом, все, протестовавшие против уничтожения дворянства и сохранившие свои титулы, должны были покинуть республику. Бывшие дворяне и все возведенные в дворянство не могли получать право гражданства ранее семи лет, когда они докажут на опыте в некотором роде свою способность быть французами. Таким образом, победившая партия, желая достигнуть господства, вернула диктатуру со всеми ее достойными осуждения насилиями.

В это время Директория достигла наивысшего своего могущества; некоторое время у нее не было ни одного врага вполне наготове. Освободившись от внутреннего противодействия, она заключила Кампоформийским договором континентальный мир с Австрией и вела в том же направлении переговоры с империей на Раштаттском конгрессе. Кампоформийский договор был более выгоден для венского кабинета, чем предварительные условия в Леобене. Ему было заплачено за потерю бельгийско-ломбардских владений частью венецианских провинций; эта древняя республика была разделена: Франция сохранила за собой Иллирийские острова и отдала Австрии город Венецию, истрийские провинции и Далмацию. Директория этим разделением допустила громадную ошибку и даже совершила настоящее преступление. Можно из фанатической привязанности к известной системе желать освободить ту или другую нацию, но никогда нельзя ее отдавать во власть кого-либо. Распределяя произвольно между различными государствами территорию маленького государства, Директория тем подала дурной пример торговли народами, и пример этот нашел многочисленных последователей. К тому же господство Австрии, благодаря безрассудной уступке Венеции, должно было рано или поздно распространиться на всю Италию.

Коалиция 1792–1793 гг. распалась, — воюющей державой оставалась одна Англия; лондонский кабинет, нападавший на Францию, надеясь ее тем ослабить, вовсе не был расположен уступить ей Бельгию, Люксембург, левый берег Рейна, Порантрюи, Ниццу, Савойю и протекторат над Генуей, Миланом и Голландией. Однако ему надо было успокоить свою внутреннюю оппозицию и подготовить новые способы нападения; он стал вести мирные переговоры и послал лорда Мальмесбери в качестве полномочного министра сперва в Париж, потом в Лилль. Но предложения Питта были совсем неискренни, и Директория не позволила провести себя дипломатическими хитростями. Переговоры были два раза прерываемы, и война между двумя государствами продолжалась. Одновременно с переговорами в Лилле Англия приготовляла в России Тройственный союз, или вторую коалицию.

Директория, со своей стороны, без денег, без внутренней партийной поддержки, не имея другой опоры, кроме армии, и другого блеска, кроме возможного при продолжении ее побед, была не в состоянии согласиться на всеобщий мир. Она и так увеличила недовольство собой установлением некоторых налогов и уменьшением государственного долга до одной консолидированной трети; только эта треть уплачивалась звонкой монетой, что совершенно разоряло богатых. Война нужна была для поддержки Директории. Опасно было распускать по домам громадное количество солдат. Не говоря уже о том, что Директория лишилась бы таким образом своей силы и предоставила бы Францию во власть Европы, ей пришлось бы совершить дело, проходящее без потрясений только во времена чрезвычайного спокойствия и развития благосостояния и труда. Такое положение Директории побуждало ее ко вторжению в Швейцарию и к экспедиции в Египет.

В это время Бонапарт вернулся в Париж; как победитель Италии и умиротворитель континента, он был встречен партией Директории с вынужденным восторгом, а народом с восторгом совершенно искренним. Ему оказали такие почести, каких не получал ни один генерал республики. В Люксембурге воздвигли „алтарь отечества“, и победитель Италии, отправляясь на празднества, героем которых он был, проходил под навесом из знамен, отнятых у итальянцев. Баррас, президент Директории, приветствовал его и, поздравив с победами, побуждал „увенчать такую прекрасную жизнь победой, которая удовлетворила бы оскорбленное достоинство великой нации“. В этой речи был намек на завоевание Англии. Все, казалось, было готово для высадки, на деле же имелось в виду вторжение в Египет.

Подобное предприятие удовлетворяло как Директорию, так и Бонапарта. Независимое поведение этого генерала в Италии, его честолюбие, прорывавшееся внезапно сквозь искусственную простоту, делали его присутствие крайне опасным; он боялся, в свою очередь, испортить бездействием высокое мнение, составленное уже о нем; люди всегда требуют многого от тех, кого сами признали великими, и заставляют их постоянно эту славу поддерживать. Таким образом, в то время, когда Директория видела в Египетской экспедиции возможность удалить внушающего опасения генерала, а также надежду напасть на Англию через Индию, — Бонапарт видел в ней гигантский замысел, подвиг по своему вкусу и новое средство удивить мир. Бонапарт тронулся в путь из Тулона тридцатого флореаля V года (19 мая 1798 г.) с флотом численностью в 450 судов и частью Итальянской армии; подплыв к Мальте, он овладел ею, а отсюда повернул к Египту.

Директория, решившаяся, чтобы добраться до Англии, нарушить нейтралитет Оттоманской Порты, уже нарушила его в Швейцарии, с целью изгнания с ее территории эмигрантов. Французские политические убеждения проникли уже в Женеву и в кантон Во, но политика Швейцарского союза, находившаяся под влиянием бернской аристократии, была им совершенно враждебна. Швейцарцы, выказавшие себя сторонниками Французской Республики, были изгнаны из всех кантонов. Берн стал главным местом собрания французских эмигрантов, и там составлялись всякие заговоры против революции. Директория жаловалась на это, но не получила никакого удовлетворения. Жители Во, поставленные прежними договорами под покровительство Франции, призвали ее на помощь против тирании Берна. Этот призыв, личные обиды, желание распространить республиканско-директориальную систему больше, чем желание завладеть небольшой бернской казной, в чем ее неосновательно упрекали, послужили поводом к вторжению в Швейцарию. Переговоры ни к чему не привели, и началась война. Швейцарцы защищались с большой смелостью и упорством, надеясь тем возродить времена своих предков, но в конце концов были побеждены. Женева была присоединена к Франции, и Швейцария переменила свое старинное государственное устройство на Конституцию III года. С этого времени здесь стали действовать две партии: одна, стоявшая за Францию и революцию, другая — за контрреволюцию и Австрию, Швейцария перестала быть общей преградой и стала большой дорогой в Европу.

За этой революцией последовала такая же в Риме. Во время мятежа в Риме был убит генерал Дюфо; в наказание за это преступление, которому папское правительство нисколько не противодействовало, Рим был обращен в республику. Все это усиливало систему Директории и давало ей перевес над Европой; она видела себя во главе республик; Гельветической, Батавской, Лигурийской, Цизальпинской и Римской, устроенных все по одному и тому же образцу. Но в то время, как Директория распространяла свое влияние вне страны, внутренние партии во Франции снова стали угрожать ей.

Выборы, произведенные во флореале VI года (май 1798 г.), не были благоприятны для Директории; они были произведены совсем в другом духе, чем выборы V года. Начиная с 18 фрюктидора, удаление врагов революции возвратило все влияние крайней республиканской партии, вновь устроившей под именем конституционных кружков свои клубы. Эта партия главенствовала в избирательных собраниях, которым предстояло выбрать, вопреки обыкновению, четыреста тридцать семь депутатов: двести девяносто восемь в Совет пятисот и сто тридцать девять в Совет старейшин. При приближении выборов Директория много агитировала против анархистов, но так как ее воззвания не могли предупредить демократических избраний, то она — в силу временного закона, которым Советы после восемнадцатого фрюктидора дали ей право обсуждать действия избирательных собраний, решила этих выборов не признавать, для того она пригласила посланием Законодательный корпус назначить комиссию из пяти человек. Двадцать второго флореаля большая часть выборов была признана недействительными. Партия Директории этим поразила крайних республиканцев точно так, как девять месяцев назад она поразила роялистов.

Директория хотела поддержать политическое равновесие, характеризовавшее ее первые два года. Но теперь ее положение сильно изменилось. Со времени последнего государственного переворота она не могла больше оставаться беспартийным правительством, потому что перестала быть конституционным. Своим желанием остаться изолированной она возбудила всеобщее неудовольствие; однако, она существовала еще, таким образом, до выборов VII года. Директория проявляла много деятельности, но слишком узкой и суетливой. Мерлен (из Дуэ) и Трейяр, заменившие Карно и Бартелеми, оба были политическими адвокатами. Рёбель, обладая в высшей мере решительностью государственного человека, не имел нужных широких взглядов. Ларевельер-Лепо слишком много, для главы правительства, занимался сектой теофилантропов. Что касается Барраса, он по-прежнему вел распущенную жизнь и нес на себе представительство Директории: его дворец был местом сборища игроков, веселых женщин и всевозможных аферистов. Управление директоров страдало от их личных характеров, но особенно от их положения, к затруднениям которого скоро пришлось еще прибавить войну со всей Европой.

В то время, как полномочные послы республики вели с империей переговоры о мире в Раштатте, начала свои действия вторая коалиция. Кампоформийский договор был для Австрии только прекращением военных действий на время. Англии не составило никакого труда вовлечь ее в новую коалицию; большинство европейских держав, исключая Пруссию и Испанию, приняли в ней участие. Денежная помощь английского кабинета и приманка вторжения на запад заставили Россию примкнуть к коалиции; Порта и Варварские государства примкнули к ней ввиду вторжения французов в Египет; империя, чтобы возвратить себе левый берег Рейна, а мелкие итальянские князья — чтобы уничтожить только что возникшие республики. Пока в Раштатте обсуждали договор с империей об уступке левого берега Рейна, плавании судов по этой реке и о срытии некоторых крепостей на правом берегу, — русские вторглись в Германию, и Австрийская армия двинулась в поход. Французские уполномоченные, захваченные врасплох, получили приказ выехать в 24 часа; они тотчас же повиновались и отправились в дорогу, получив предварительно охранные грамоты для беспрепятственного проезда через неприятельскую линию. На некотором расстоянии от Раштатта их остановили австрийские гусары и, уверившись в их фамилиях и звании, убили их. Бонье и Робержо были убиты до смерти, Жак де Бри был брошен смертельно раненым. Это неслыханное нарушение международного права, это предумышленное убийство трех людей, облеченных священным званием послов, возбудило всеобщий ужас. Законодательный корпус объявил войну, мотивируя ее негодованием к правительствам, на которые падало это неслыханное преступление.

Директория дала генералу Гошу начальство над обороной берегов океана и поручила окончить Вандейскую войну. Гош изменил систему войны, применявшуюся его предшественниками. Вандея уже склонялась к покорности. Ее первоначальные победы не привели к торжеству самого дела; поражения и нужда подвергли ее опустошениям и пожарам. Мятежники, впавшие в полное уныние после поражения при Савене, потери главных вождей и лучших солдат и разрушительной системы адских колонн, только и думали, как бы жить в мире с республикой. Война держалась исключительно волей нескольких предводителей вроде Шаретта, Стофле и др. Гош понял, что сначала надо уступками отдалить от них массу, а затем и вовсе их уничтожить; он ловко отделил дело роялистов от дела религиозного и противопоставил священников военачальникам, выказав много снисходительности к католическому богослужению. Он отправил вовнутрь страны четыре сильные колонны, отнял у жителей скот и не отдавал до тех пор, пока не получил взамен от них оружие; он не давал никакого отдыха вооруженным отрядам, разбил Шаретта во многих стычках, преследовал его по пятам и, наконец, захватил его в плен. Стофле хотел поднять на своей земле вандейское знамя, но был выдан республиканцам. Эти два вождя, видевшие начало восстания, присутствовали и при конце его. Оба они мужественно погибли, Стофле в Анжеро, а Шаретт в Нанте, выказав характер и способности, достойные более широкой арены.

Гош восстановил спокойствие также и в Бретани. Морбиган был переполнен многочисленными отрядами шуанов, составлявших грозную ассоциацию, главным вождем которой был Жорж Кадудаль; не сражаясь открыто, они все-таки господствовали над всей страной. Гош направил против них все свои силы и всю свою деятельность, и скоро он их отчасти рассеял, а отчасти изнурил постоянными преследованиями и стычками. Бо́льшая часть их предводителей бросила оружие и бежала в Англию. Директория, узнав об этих счастливых умиротворениях, известила о них 28 мессидора (июнь 1796 г.) оба Совета особым посланием, указывая на то, что гражданская война совершенно окончена.

Таким образом прошла зима IV года. Но Директория должна была подвергнуться нападкам обеих партий, владычеству которых мешало ее существование — партии демократов и роялистов. Первые составляли непоколебимую и предприимчивую секту. 9 термидора был для них днем печали и воспоминанием об истинном притеснении; они всегда жаждали установить, несмотря на непреодолимые законы природы, всеобщее равенство и, вопреки условиям состояния старых, больших государств, демократическую свободу. Эта партия была настолько разбита, что не могла больше господствовать. 9 термидора она была изгнана из правительства, 2 прериаля она лишилась своего влияния на общество; таким образом, она потеряла и власть, и способность управлять мятежами. Но, расстроенная и изгнанная, она все-таки не исчезла окончательно; после неудачных попыток роялистов в вандемьере она настолько возвысилась, насколько те пали.

Демократы восстановили в Пантеоне свой клуб, существование которого Директория терпела некоторое время; их вождем был Гракх Бабеф, называвший сам себя народным трибуном. Это был человек смелый, с экзальтированным воображением, с чрезвычайным демократическим фанатизмом и обладавший громадным влиянием на свою партию. Он приготовлял общество в своем журнале к царству всеобщего счастья. Общество Пантеона увеличивалось со дня на день, а потому становилось опасным для Директории, старавшейся вначале только обуздать его. Но вскоре его заседания стали продолжаться до глубокой ночи; демократы туда являлись вооруженными и замышляли напасть на Директорию и Советы. Тогда Директория решила бороться с ними открыто: 8 вантоза IV года (февраль 1796 г.) она закрыла общество Пантеона и 9-го известила об этом Законодательный корпус особым посланием.

Демократы, лишенные места своих собраний, принялись за дело другим способом: они привлекли на свою сторону полицейский легион, составленный большей частью из бывших революционеров, и в согласии с ним решили уничтожить Конституцию III года Директория, осведомленная об этом новом маневре, распустила полицейский легион, предварительно обезоружив его другими отрядами, в верности которых была убеждена. Заговорщики, пойманные вторично врасплох, остановились на плане нападения и восстания: они образовали повстанческий Комитет общественного спасения, имевший через второстепенных агентов сношения с чернью двенадцати парижских общин. Членами этого главного комитета были: глава заговора, Бабеф, и такие бывшие члены Конвента, как Вадье, Амар, Шудьё, Рикор, депутат Друэ, бывшие генералы децемвирного комитета Россиньоль, Парэн, Фион, Лами. Множество отрешенных от должности офицеров-патриотов из департаментов, скрывшихся в Париж, и бывших членов якобинской партии, составляли армию этого заговора. Вожди их часто собирались в месте, ими называемом храмом Разума; они там пели жалобные песни на смерть Робеспьера и оплакивали рабство народа. Они завели сношения с войсками, стоящими в Гренельском лагере, облюбовали там одного капитана, по фамилии Гризель, считая его своим, и все приготовили к нападению.

Они хотели установить всеобщее счастье, для чего надо было приступить к разделу имущества, доставить преобладание правительству настоящих, чистых абсолютных демократов, создать Конвент из шестидесяти восьми монтаньяров, оставшихся после преследования их во время реакции термидора, и дать им в помощники по одному демократу на департамент; наконец, они решили отправиться из различных кварталов, ими между собой распределенных, в одно и то же время против Директории и против Советов. В ночь восстания они должны были прибить повсюду два объявления, — первое из них содержало такие слова: „Конституция 1793 года, свобода, равенство, всеобщее счастье“, а другое: „Те, кто насильно захватили верховную власть, должны быть осуждены на смерть свободными людьми“ Заговорщики были готовы, воззвания отпечатаны, день назначен, но они были преданы Гризелем, как это обыкновенно случается в заговорах.

21 флореаля (май), накануне назначенного для нападения дня, заговорщики были схвачены на их тайном собрании. У Бабефа нашли весь план и документы, касающиеся заговора. Директория предупредила Советы об этом особым посланием, а народу объявила особой прокламацией. Эта странная, с такой яркой окраской фанатизма, попытка представляла собой только повторение прериальского восстания, но без его средств и надежды на успех, и потому возбудила глубокий ужас. Воображение все еще было напугано свежим воспоминанием господства якобинцев. Бабеф, как смелый заговорщик, предложил мир Директории, несмотря на то, что был ее пленником.

„Считали бы вы, граждане директора, — писал он им, — унизительным для себя вести переговоры со мной, как власть с властью? Вы видели, какого множества людей, меня окружающих, я пользуюсь доверием; вы видели, что моя партия не уступает вашей; вы видели, какие глубокие разветвления она имеет, и я убежден, что при виде всего этого вы дрожали“.

Он оканчивал словами: „Я вижу только один благоразумный выход: объявите, что не было никакого серьезного заговора. Пять человек, показав себя великими и великодушными, могут теперь спасти родину. Я ручаюсь, что патриоты защитят вас своими телами; они ненавидят вовсе не вас, а только ваши непопулярные поступки. За себя лично я даю вам столь же обширное ручательство, как моя постоянная откровенность“. Директория, вместо такого примирения, обнародовала письмо Бабефа и предала заговорщиков Верховному суду в Вандомс.

Их сторонники сделали еще одну попытку. В ночь на 13 фрюктидора (август) около 11 часов они двинулись в числе шестисот или семисот человек, вооруженных саблями и пистолетами, против Директории, но нашли ее защищенной ее гвардией. Тогда они отправились в Гренельский лагерь, надеясь благодаря связям, завязанным ими раньше, привлечь его на свою сторону. Весь лагерь спал, когда к нему подошли заговорщики. На крик часовых: „Кто идет?“ они отвечали: „Да здравствует республика! Да здравствует Конституция 1793 года!“ Часовые подняли тревогу в лагере. Заговорщики, надеясь на присутствие батальона из Горда, на самом деле переменившего место, направились к палатке капитана Мало; тот приказал трубить сигнал к подъему и велел своим полуодетым драгунам сесть на лошадей. Заговорщики, изумленные этим приемом, слабо оборонялись, были изрублены драгунами и бежали, побросав много убитых и пленных на поле сражения. Эта неудачная экспедиция была почти последней попыткой партии; при каждом поражении она теряла свою силу и получила тайное убеждение, что ее господство прошло. Гренельское предприятие было для нее крайне пагубным; кроме своих потерь в этой стычке, она еще лишилась значительного количества своих членов вследствие приговоров военных комиссий, бывших для нее тем же, чем были революционные трибуналы для ее врагов. Комиссия Гренельского лагеря присудила, в пять приемов, тридцать одного заговорщика к смерти, тридцать к вечной ссылке и двадцать к заключению.

Несколько времени спустя Вандомский верховный суд занялся разбором дела Бабефа и его сторонников, в числе которых были: Амар, Вадье и Дарте, бывший секретарь Жозефа Лебона. Ни один из них не противоречил друг другу; они говорили как люди, не боявшиеся ни признать свою цель, ни умереть за свое дело. В начале и в конце всякого заседания они пели „Марсельезу“. Этот старинный гимн победы, их уверенная осанка поражали умы удивлением и делали их еще опаснее. Их жены последовали за ними в трибуналы. Бабеф, окончив свою защиту, повернулся к ним и сказал: „Следуйте за своими мужьями до Голгофы, вам не приходится краснеть за то, за что они присуждены к казни“. Верховный суд приговорил Бабефа и Дарте к смерти; услышав этот приговор, оба они закололись кинжалами. Бабеф был последним вождем бывшей партии Парижской коммуны и Комитета общественного спасения, до 9 термидора разделенной, а после соединившейся в одно целое. С каждым днем эта партия уменьшалась. С этого времени начинается ее расстройство и одиночество. Во время реакции она все-таки составляла еще значительную массу, при Бабефе она образовала маленькое товарищество; теперь же остались только отдельные демократы, а партия была уничтожена.

В промежуток времени между гренельским предприятием и осуждением Бабефа роялисты также составили свой заговор. Планы демократов произвели в общественном мнении движение, противоположное виденному нами после вандемьера, и контрреволюционеры стали смелее в свою очередь. Тайные вожди этой партии надеялись найти поддержку в войсках Гренельского лагеря, не примкнувших к заговору Бабефа. Нетерпеливая и неловкая партия эта, не имея возможности подчинить себе массу народных кварталов, как это было в вандемьере, или членов Советов, как это было немного раньше 18 фрюктидора, выдвинула в дело трех людей, без влияния и имени: аббата Бротье, бывшего советника парламента Лавилёрнуа и авантюриста, по фамилии Дюнан. Лица эти, недолго думая, обратились к эскадронному командиру Мало, чтобы с его помощью захватить Гренельский лагерь и затем восстановить старый государственный порядок. Мало их выдал Директории, а Директория предала их гражданскому суду, так как не могла, несмотря на свое желание, назначить над ними суд военный. Судьи их же партии, выбранные под влиянием вандемьера, отнеслись очень снисходительно к заговорщикам, и им было назначено всего-навсего непродолжительное тюремное заключение. К этому времени опять возобновилась борьба между всеми властями, выбранными секциями, и Директорией, опиравшейся на армию. Всякий черпал свою силу и своих судей из своей партии, и в результате, когда избирательная власть подчинилась контрреволюции, Директория постаралась ввести в управление государством армию, видя в ней свою поддержку; это повлекло за собой важные неудобства.

Директория была не только победительницей обеих восставших партий, но также и Европы. Новая кампания была начата в счастливый час. Бонапарт, прибыв в Ниццу, ознаменовал свое принятие командования над Итальянской армией одним из самых смелых вторжений. Незадолго перед этим эта армия была разбита у подножия Альп; она была лишена всего, и ее численность едва достигала тридцати тысяч человек, но зато она была одарена большим мужеством и патриотизмом. Бонапарт, гениально воспользовавшись всем этим, начал свою деятельность, которая затем возбуждала удивление всего мира в продолжение двадцати лет. Он покинул лагерь и отправился в Савойскую долину, чтобы ворваться в Италию между Апеннинами и Альпами. Против него было девяносто тысяч союзников, центром которых командовал Аржанто, левым флангом Колли, а правым Больё. Вся эта громадная армия была рассеяна в несколько дней чудесами гения и смелости. При Монтенотто Бонапарт опрокинул центр врагов и вторгся в Пьемонт; при Миллезимо он окончательно отделил Сардинскую армию от Австрийской, из которых одна бросилась защищать Турин, другая Милан, столицы их владений. Перед тем как преследовать австрийцев, республиканский генерал бросился налево, чтобы покончить с Сардинской армией; при Мондови судьба Пьемонта была решена, и устрашенный туринский двор поспешил покориться. В Кераско было заключено перемирие, вскоре за ним последовал мир между республикой и королем сардинским, уступившим Савойю и графство Ниццское и Тендское, подписанный в Париже 18 мая 1796 г. Занятие Алессандрии, открывавшее доступ в Ломбардию; срытие крепостей Сузы и Лабрюнет, стоявших на заднем фронте Франции, уступка графства Ниццского и Савойи и возможность совместных действий с другой Альпийской армией, под начальством Келлермана, — все это было результатом пятнадцатидневного похода и шести побед.

Война с Пьемонтом кончилась. Бонапарт двинулся против Австрийской армии, не давая ей отдыха. Он перешел через По в Пьячен и через Адду в Лоди. Эта последняя победа открыла ему ворота Милана и позволила овладеть всей Ломбардией. Генерал Больё был отброшен республиканской армией, окружившей Мантую и появившейся затем на горах Австрийской империи, в Тирольские ущелья, генерал Вурмзер заменил тогда Больё, и новая армия соединилась с остатками побежденной. Вурмзер двинулся освободить Мантую и перенести театр военных действий опять в Италию, но он был раздавлен Бонапартом, подобно своим предшественникам. Для этого Бонапарту пришлось на время снять осаду с Мантуи, но, победив своего нового врага, он опять ее возобновил с еще большей твердостью и занял свои позиции в Тироле. План вторжения был исполнен с большой стройностью и полным успехом. В то время, как Итальянская армия угрожала Австрии со стороны Тироля, Маасская и Рейнская двигались к ней со стороны Германии. Моро, опираясь левым крылом на Журдана, правым был близок к соединению с Бонапартом. Эти две армии перешли Рейн при Нойвиде и Страсбурге и приближались фронтом, развернутым на протяжении шестидесяти миль, тесня неприятеля, отступавшего перед ним, но в то же время старавшегося остановить движение и прорвать их линию. Обе армии были уже близки к цели своего предприятия, — Моро вошел в Ульм, затем в Страсбург, перешел Лех, и его авангард уже дошел до ущелий Тироля; но в это время Журдан, бывший с ним не в ладах, выступил за линию и, будучи разбит эрцгерцогом Карлом, начал полное отступление. Моро, не защищаемый больше на своем левом фланге, был принужден следовать за Журданом и тут-то он выполнил свое знаменитое отступление. Ошибка Журдана была громадна; она помешала выполнению обширного плана кампании и дала отсрочку австрийской монархии.

Венский кабинет, уже потерявший Бельгию в войне против революции и слишком хорошо сознававший важность сохранения за собой Италии, защищал ее с крайним упорством. Вурмзер после нового поражения принужден был с остатками своей армии броситься в Мантую. Генерал Альвинци, во главе пятнадцати тысяч венгров, еще раз хотел попытать счастья, но это ему удалось не лучше, чем Больё и Вурмзеру. Новые победы прибавились к чудесам, уже совершенным Итальянской армией, и обеспечили полное покорение Италии. Мантуя сдалась, и республиканские войска, овладев Италией, двинулись через горы по направлению к Вене. Бонапарт имел перед собой принца Карла, единственную надежду Австрии. Он быстро преодолел ущелья Тироля и вышел из гор в Германии. В это время обе армии, Рейнская — под начальством Моро, Маасская под начальством Гоша, с успехом возобновили план предыдущего похода; устрашенному венскому кабинету пришлось заключить перемирие в Леобене. Он истощил все свои силы, испытал всех своих генералов, тогда как Французская Республика осталась во всей своей победоносной мощи.

Итальянская армия довершила в Европе дело Французской революции. Этот удивительный поход был следствием сочетания гениального полководца с подобной ему армией. Бонапарт имел под своим начальством генералов, способных самим быть командующими и брать на себя выполнение целого движения или битвы, и армию, состоящую из граждан с развитым умом, высокой душой и рвением к великим делам. Она была страшно предана делу революции, увеличившей пределы ее родины, сохранившей независимость войска, несмотря на дисциплину, и давшей возможность каждому солдату стать генералом. Чего бы не мог совершить гениальный вождь с подобными людьми? Позже, вспоминая свои первые годы, он сожалел, что сосредоточил в себе одном всю свободу и всю умственную деятельность, сделав армию слишком механической и подчинив генералов только своим приказаниям. Бонапарт начинал собой третью эпоху революционных войн. Кампания 1792 г. была ведена по старой системе, разбросанными отрядами, действовавшими поодиночке и не оставляя общей линии действия. Комитет общественного спасения соединил воедино отряды и заставил их действовать планомерно, а не применяясь к условиям минуты, ускорил их движения и направил к одной общей цели. Бонапарт делал перед каждым сражением то, что Комитет перед всей кампанией. Он направлял все свои силы к одной решительной цели и побеждал многочисленных врагов только благодаря быстроте своих нападений. Он решительно управлял армиями, руководил их движениями даже вне поля своего зрения и всегда имел их под рукой в нужном месте, чтобы занять позицию или выиграть сражение. Его дипломатия была так же превосходна, как и его военное искусство.

Почти все итальянские правительства принадлежали к коалиции, но народ склонялся больше к республике. Бонапарт оперся на народ; не имея возможности завоевать Пьемонт, он его ослабил; преобразовал Миланскую область, до сих пор находившуюся в подчинении у Австрии, в Цизальпинскую Республику; обессилил контрибуцией Тоскану и мелких принцев Пармы и Модены, не захватывая их владения. Папа, подписавший перемирие при первой победе Бонапарта над Больё и не побоявшийся его нарушить при появлении Вурмзера, купил мир уступкой Романьи, Болоньи и Феррары, присоединенных к Цизальпинской Республике. Генуя потеряла свою прежнюю аристократическую организацию и была преобразована в Лигурийскую Республику, единую и нераздельную, венецианская аристократия благоволила к коалиции и, подняв восстание в тылу французской армии, потеряла свою самостоятельность. Венеция третейским судом была присуждена Австрии взамен Милана. Австрия, по предварительным условиям, уступила Бельгию, присоединенную к Франции, и признала Цизальпинскую Республику. Все союзные державы сложили оружие, и даже сама Англия предложила вести мирные переговоры. Мирная и свободная внутри Франция достигла и извне своих естественных границ и окружила себя возродившимися республиками, которые, как Голландия, Ломбардия или Лигурия, защищали ее границы и распространяли ее систему в Европе. Коалиция была совсем не расположена снова напасть на революцию, все правительства которой оказывались победителями, — и анархия после 10 августа, и диктатура после 31 мая, и законная власть при Директории, — и которая (революция) подвигалась при каждом нападении на нее все дальше по европейской территории. В 1792 г. она дошла только до Бельгии; в 1794 г. она вошла в Голландию и дошла до Рейна; в 1796 г. победила Италию и задела Германию. Если бы она продолжала таким образом двигаться, то коалиции пришлось бы опасаться, как бы она не пошла в своих победах еще дальше. Все это заставляло склоняться к всеобщему миру.

Но положение Директории сильно изменилось после выборов V года (май 1797 г.). Эти выборы, проведя законным образом роялистскую партию в Законодательное собрание и правительство, вновь поставили вопрос, уже раз решенный в вандемьере. До сих пор Директория и Советы жили в добром согласии; составленные из партии Конвента и соединенные общими интересами и необходимостью устроить республику, расшатанную различными партиями, они вносили в свои сношения большое миролюбие, а в свои меры много согласия. Советы принимали различные требования Директории, за некоторыми мелкими изменениями, и одобряли ее финансовые и административные проекты и ее поведение относительно заговоров, войны и Европы. Меньшинство, враждебное Конвенту, образовало оппозицию в Советах; осторожно борясь с политикой Директории, оно ожидало усиления от вновь избранной трети депутатов. Во главе этой партии стояли: Барбе-Марбуа, Пасторе, Воблан, Дюма, Порталис, Симеон, Барбье, Тронсон дю Кудре, Дюпон из Немура, — по большей части все это были члены Правой бывшего Законодательного собрания, а кое-кто были и настоящими роялистами. Скоро положение их перестало быть двусмысленным, и благодаря выборам V года они получили подкрепление, и политика их стала более агрессивной.

Роялисты образовали грозный и деятельный союз, имеющий своих вождей, агентов, свои избирательные списки, свои журналы. Они устранили республиканцев от выборов, привлекли к себе всегда идущую за более деятельной партией толпу и на время подняли народное знамя. Они не хотели признавать даже патриотов первой эпохи революции и избирали только решительных контрреволюционеров или сомнительных конституционалистов. Таким образом, республиканская партия оказалась только в правительстве, а партия роялистов захватила власть в избирательных собраниях и Советах.

1 прериаля V года (20 мая) оба Совета были организованы. Дух, их воодушевляющий, они обнаружили с самого первого шага. Пишегрю, отправленный роялистами на новое поле сражений контрреволюции, был восторженно избран президентом Совета пятисот; Барбе-Марбуа с такой же услужливостью был выбран в президенты Совета старейшин. Законодательный корпус занялся выбором одного директора, взамен Летурнера, члена Директории, выходящего по жребию 30 флореаля. Новый выбор пал на Бартелеми, занимавшего пост посланника в Швеции. В качестве человека умеренного и сторонника мира, он равно нравился и Советам, и Европе; но он не мог быть вследствие отсутствия из Франции во все время революции особенно пригодным к управлению республикой.

За этими первыми враждебными действиями против Директории и партии Конвента последовали более действенные нападения; началось беспощадное преследование как администрации, так и политики Директории. Она, в свою очередь, делала, что могла, с помощью законного правительства при еще революционном положении. Ее упрекали в продолжении войны и в расстройстве финансов. Большинство Законодательного корпуса искусно пользовалось общественными потребностями: оно поддерживало неограниченную свободу печати, дававшую журналам возможность нападать на Директорию и тем подготовлять переход к другому господствующему устройству, также поддерживало оно и мир, ведший к разоружению республики, и, наконец, государственную экономию.

Эти требования имели свою полезную и национальную сторону. Утомленная Франция, чтобы довершить восстановление общества, испытывала необходимость во всех этих вещах. Поэтому некоторые требования роялистов разделялись ею, но только по иным причинам. С бо́льшим несколько беспокойством встретила она меры, принятые Советами относительно священников и эмигрантов. Все жаждали умиротворения, но никто не хотел, чтобы вернулись победителями побежденные революцией. Советы занялись поспешно законами об амнистии духовенства и эмигрантов.

Они совершенно справедливо отменили изгнание или заключение в тюрьму священников по религиозным делам или за отсутствие патриотизма; но они захотели восстановить прежние прерогативы католического богослужения, вновь разрешить употребление колоколов и освободить священников от обязательной для всех должностных лиц присяги. Молодой лионский депутат, Камиль Журдан, красноречивый, мужественный и исповедующий с большой смелостью свои религиозные убеждения, считался в Совете пятисот главным панегиристом духовенства. Произнесенная им по этому поводу речь возбудила громадное изумление и ожесточенные протесты. Все время проявлялся энтузиазм исключительно патриотический, и все были удивлены, увидя другой энтузиазм — религиозный. Предыдущий век и революция совершенно отучили от него и даже мешали его пониманию. Наступило время, когда партия старого режима не стала больше бояться проводить свои верования и свой язык рядом с верованием и языком новаторской партии, до сих пор исключительно господствовавшей. В результате, как и все неожиданное, речь Камиля Журдана произвела неприятное впечатление, и его стали называть Журдан-трезвон и Журдан-колокол. Однако попытка покровителей духовенства не удалась, и Совет пятисот не посмел ни допустить употребление колоколов, ни сделать священников независимыми. После некоторых колебаний умеренная партия присоединилась к партии Директории, и гражданская присяга духовенства была удержана в законодательстве, при криках „Да здравствует республика!“

Однако враждебные действия против Директории не прекращались, особенно в Совете пятисот, как более горячем и нетерпеливом, чем Совет старейшин. Все это очень ободрило партию роялистов внутри страны. Снова возобновились репрессии контрреволюционеров против патриотов и покупателей национальных имений. Эмигранты и мятежное духовенство возвращались толпами и, не скрывая своего отвращения к революции, придумывали планы низвержения ее. Власти Директории угрожали в центре, не признавали в департаментах, и она стала совсем бессильной.

Но необходимость защиты, беспокойство всех людей, преданных Директории и особенно революции, возбудило и ободрило правительство. Наступательный образ действий Совета заставил заподозрить его привязанность к республике, он лишился поддержки тех, кто вначале стоял на его стороне. Конституционалисты 1791 г. и партия Конвента соединились вместе. Сальмский клуб, основанный под покровительством этой партии, являлся как бы протестом против клуба Клиши, давно уже служившего местом сборищ для наиболее влиятельных членов Советов. Директория, прибегая к общественному мнению, не забывала также и своей главной поддержки — войска; она перевела в Париж многие полки из армии Самбры и Мааса, бывшей под начальством Гоша Окружность в шесть мириаметров (двенадцать лье), которую войска не могли переступить без посягательства на конституцию, была перейдена; Советы указали Директории на это нарушение; но та выказала подозрительное неведение и дала совершенно неудовлетворительные объяснения.

Глава XII

С начала действий Директории, 27 октября 1795 г., до государственного переворота 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 г.)

Обзор революции. — Характеристика ее вторичного реорганизационного периода; переход от общественной жизни к частной. — Пять директоров, их работы внутри страны. — Умиротворение Вандеи. — Заговор Бабефа; последнее поражение народной партии. — План похода против Австрии; завоевание Италии генералом Бонапартом; договор в Кампоформио. — Французская Республика признана со всеми ее приобретениями и с окружающими ее Батавской, Ломбардской и Лигурийской республиками, продолжившими ее систему в Европе. — Роялистские выборы V года; они изменяют положение республики. — Новая борьба между контрреволюционной партией, преобладающей в советах, клубе Клиши и в салонах, и партией Конвента, утвердившейся в Директории, в клубе Сальм и в войске. — Государственный переворот 8 фрюктидора; партия вандемьера еще раз разбита.

Французская революция, уничтожая старый порядок управления и разрушая до основания старое общество, имела двоякую вполне определенную цель; введение свободных учреждений и более совершенного социального уклада. Все те шесть лет, которые мы рассмотрели, прошли в стараниях утвердить господство одного из классов, составлявших французскую нацию. Привилегированные классы мечтали утвердить свое господство, противопоставив его двору и буржуазии, с помощью сохранения сословий и Генеральных штатов; буржуазия жаждала установить свой порядок вещей, направленный против толпы, знати и духовенства, учреждением Конституции 1791 г., а толпа старалась захватить власть для себя против всех и вся — Конституцией 1793 г. Ни одно из этих правительств не могло укрепиться, будучи слишком односторонним. Но во время этих попыток каждый класс, временно преобладавший, уничтожал в сословиях вышестоящих все, что было в них нетерпимого и препятствовавшего развитию нового французского общества, установленного на началах равенства прав и наибольшей справедливости.

Когда Директория заступила место Конвента, борьба классов совсем утихла. Верхний слой каждого из них образовал партию, все еще боровшуюся за форму правления, но большинство нации, глубоко потрясенное в промежуток времени между 1789 г. и 1795 г., желало только успокоения и утверждения нового порядка вещей. К этому времени окончилось одно великое движение и появилось совсем новое. Революция после предыдущих волнений, громадного труда и полного разрушения, ознаменовавших ее первые годы, занялась гражданским устройством и внутренним успокоением.

Этот второй период замечателен каким-то охлаждением к свободе. Не будучи в состоянии завладеть ею исключительно и на продолжительное время, партии пришли в уныние и бросились из общественной жизни в частную. Этот второй период можно разделить на две эпохи — он был либерален в первое время господства Директории и при начале Консульства и имел правительственный и военный оттенок при конце Консульства и во время империи. Революция с каждым днем становилась все более материальной; создав вначале народ фанатиков, она потом сделала из него народ работников и, наконец, народ солдат.

Много иллюзий погибло: столько было прожито многоразличных состояний, так живо их переживали и в такое малое количество лет, что все понятия перемешались и все верования поколебались. Господство среднего класса, а затем и толпы прошло подобно быстрой фантасмагории. Франция 14 июля была далеко позади со всеми ее глубокими убеждениями, с высокой нравственностью и Собранием, облеченным полновластием во имя разума и в интересах свободы, народным самоуправлением, буржуазной стражей, ее одушевленной блестящей внешностью, со всем этим взаимно связанным любовью к закону и независимости. Далека была и сумрачная, бурная Франция 10 августа, когда только один класс составлял и правительство и общество, и внес сюда свой язык, свои манеры, костюм, тревогу своих опасений, искренность своих мнений, недоверчивость и свой собственный строй. В это время общественная жизнь совершенно ясно заменила собой жизнь частную; республика имела вид то народного собрания, то лагеря; богатые были подчинены бедным, и демократические верования стояли рядом с мрачным и суровым управлением народа. В каждую из этих эпох преобладало увлечение какой-нибудь одной идеей, — сначала свободой и конституционной монархией, затем — равенством, братством и республикой. При учреждении Директории больше не верили ничему, во время великого потопа партий все погибло: и благородные увлечения буржуазии, и страстные надежды народа.

Все вышли ослабленными и разбитыми из этой бешеной бури, и каждый, вспоминая с ужасом о политической жизни, кидался невоздержанно в удовольствия и связи так долго пренебрегаемой частной жизни. Балы, празднества, беспутное мотовство, наряды вошли в бо́льшую моду, чем прежде; это был поворот к привычкам старого порядка. Господство санкюлотов привело к господству богатых, клубы — к возрождению салонов. Этот первый признак возвращения новой цивилизации не мог не быть крайне беспорядочным. Нравы Директории были продуктом старого порядка, возродившегося еще раз перед окончательным устройством отношений и собственных нравов нового общества. На этой переходной ступени роскошь породила труд, ажиотаж смешался с торговлей, салоны повели к сближению партий, переносивших одна другую только в частной жизни; наконец, цивилизация восстановила свободу.

Положение республики к началу учреждения Директории было неутешительно. Не существовало никаких элементов порядка и администрации. В государственной казне не было денег; часто нельзя было вовремя отправить курьеров из-за недостатка незначительной суммы, необходимой для их отправления. Внутри страны царила анархия и стесненное положение: бумажные деньги, выпущенные в обращение в слишком большом количестве, а потому лишившиеся кредита, разрушили всякое доверие к себе и к торговле; голод продолжался; каждый отказывался продавать съестные припасы, так как это значило бы их отдавать даром, арсеналы были истощены или пусты. За границей армии не имели ни повозок, ни лошадей, ни провианта; солдаты были не одеты, и генералы часто не получали своей месячной прибавки в 8 франков звонкой монетой к жалованью, выплачиваемому им ассигнациями; прибавка эта была столь же незначительна, сколь необходима. Войска, недовольные лишениями, теряли всякую дисциплину, и это вызывало поражения и заставило их снова перейти в оборонительное положение.

Этот кризис обнаружился после падения Комитета общественного спасения; он предупреждал недостатки как в армии, так и внутри страны при помощи определенных поборов и обязательной таксы на хлеб, или так называемого максимума. Никто не осмеливался противиться этой финансовой системе, делавшей богатых и купцов данниками солдат и толпы; и в это время съестные припасы не скрывались. Но затем с прекращением насильственных мер и отчуждений голод стал опять давать себя чувствовать; армия, как и народ, стала испытывать нищету, еще более увеличившуюся благодаря реакции против максимума. Политико-экономическая система Конвента заключалась в расходовании громадного капитала, представляемого ассигнациями. Это Собрание было богатым правительством, разорившимся, защищая революцию. Громадная часть французской территории, состоявшая из государственных имуществ, имуществ высшего духовенства, монашества и эмигрировавшего дворянства, была продана, полученные деньги пошли на содержание мало работавшего народа и на внешнюю защиту республики при помощи армий. Больше 8 миллиардов ассигнациями было пущено в обращение до 9 термидора, и, начиная с этого времени, к предыдущей чрезмерной сумме было прибавлено еще тридцать миллиардов. Дальше такую систему продолжать было нельзя: следовало вернуться к труду и восстановить обращение звонкой монеты.

Люди, на которых пала обязанность помочь такой дезорганизации, большей частью ничем особенным не выдавались, но они занялись делом с горячностью, мужеством и здравым смыслом. „Когда директора, — говорит Бейе: #c_4, — вошли в Люксембургский дворец, он оказался пуст. Они уселись в одной из комнат, вокруг маленького хромоногого стола, одна из ножек которого сгнила от ветхости, на него положили они тетрадку почтовой бумаги и поставили склянку с чернилами, захваченную ими, к счастью, из предосторожности из Комитета общественного спасения. Сидели они на четырех соломенных стульях, а в камине подле них тлело несколько поленьев, взятых в долг у сторожа Дюпона. Кто бы мог думать, что в такой обстановке члены нового правительства, рассмотрев все трудности, я скажу даже больше — весь ужас своего положения, постановили, что они не отступят перед препятствиями и либо сами погибнут, либо вытащат Францию из пропасти, куда она свалилась. Они тотчас на листе почтовой бумаги составили акт, на котором осмелились объявить о начале своих действий, акт, сообщенный затем законодательным палатам“.

Директора распределили между собой работу. Они соображались при этом с теми мотивами, которые заставили партию Конвента их выбрать. Рёбель, одаренный чрезвычайно деятельным характером, законник, сведущий в администрации и дипломатии, получил в свое заведование юстицию, финансы и внешние сношения. Скоро он сделался, благодаря своей ловкости и властному характеру, главой гражданской власти Директории. У Барраса не было никаких специальных знаний. Ума он был посредственного и недалекого и отличался прирожденной леностью. В момент опасности он был годен по своей решительности к смелым поступкам, вроде тех, что были им совершены в термидоре и вандемьере. Но в обыкновенное время он способен был единственно к наблюдению за партиями, так как знал их интриги, как никто иной; поэтому он получил заведование полицией. Эта должность тем более подходила ему, что он был человек гибкий, вкрадчивый, не привязанный ни к одной из партий, и хотя образом действия он был близок к революционерам, но в то же время по своему рождению он был аристократом. Ему было поручено представительство Директории, и он учредил в Люксембурге нечто вроде республиканского регентства. Честный и умеренный Ларевельер-Лепо, выбранный в директора Собранием по единодушному указанию общественного мнения из-за своей кротости, соединенной с мужеством и искренней привязанностью к республике и законным мерам, получил в свое заведование моральную часть управления — воспитание, науки, искусства и торговлю. Летурнер, бывший артиллерийский офицер, член Комитета общественного спасения в последнее время существования Конвента, был назначен управлять военным делом. Но с того времени, когда был выбран Карно, после отказа Сьейеса, он взял на себя ведение военных операций, а товарищу своему, Летурнеру, отдал морскую часть и колонии. Большие способности Карно и его решительный характер дали ему перевес в этой партии. Летурнер сблизился с ним, а Ларевельер-Лепо с Рёбелем, между тем как Баррас остался нейтральным. Директора занялись с редким единодушием восстановлением государственного порядка и благосостояния.

Директора пошли открыто по дороге, начертанной им конституцией. Установив власть в центре республики, они организовали ее в департаментах и установили, насколько смогли, единство цели между отдельными управлениями и своим собственным. Поставленные между двумя исключающими друг друга и недовольными партиями — прериальской и вандемьерской, они старались решительным поведением подчинить их порядку вещей, составляющему середину между их крайними притязаниями. Они старались восстановить высокий дух первых годов революции. „Вы, — писали они своим агентам, — вы, которых мы призываем разделить наши труды, должны вместе с нами привести в действие республиканскую конституцию; вашей первой добродетелью, вашим первым чувством должна быть та твердо выраженная воля, та патриотическая вера, которая создала уже раз своих счастливых энтузиастов и производила чудеса. Все будет сделано, если, благодаря вашим заботам, эта искренняя любовь к свободе, осветившая зарю революции, вновь воодушевит сердца всех французов. Развевающиеся на всех домах цвета свободы, написанный на всех дверях республиканский девиз представят, без сомнения, замечательное зрелище. Стремитесь к большему, приблизьте день, когда святое имя республики будет добровольно и навсегда запечатлено во всех сердцах!“

В скором времени твердое и разумное поведение нового правительства восстановило доверие и вернуло довольство. Продажа съестных припасов была обеспечена, и в конце месяца Директория сняла с себя обязанность снабжать ими Париж, ибо доставка припасов в достаточном количестве совершалась сама собой. Беспредельная активность, созданная революцией, начала находить применение в промышленности и земледелии. Часть населения покинула клубы и общественные площади для мастерских и полей. Тогда в полной мере обнаружилось благодеяние революции, уничтожившей корпорации, раздробившей собственность, отменившей привилегии и увеличившей средства цивилизации; все это должно было быстро распространить истинное благосостояние во Франции. Директория покровительствовала этому стремлению к труду полезными учреждениями. Она восстановила промышленность и выставки, усовершенствовала систему образования, установленную Конвентом. Национальный институт, первоначальные, центральные и нормальные школы образовали совокупность республиканских учреждений. Директор Ларевельер-Лепо, занятый моральной стороной правительственной деятельности, захотел установить под именем теофилантропии деистическое богослужение, то же самое, что в форме праздника в честь Верховного Существа безуспешно старался провести Комитет общественного спасения. Он создал для этого храм, песнопения, известные формулы и нечто вроде литургии. Подобное верование, однако, будучи совершенно индивидуальным, не могло надолго сделаться общественным. Над теофилантропами насмехались, так как их богослужения оскорбляли как верования христиан, так и неверие республиканцев. Преследуемое насмешками, это верование исчезло вскоре как богослужение и сохранилось только как известное мнение. Остались деисты, но не было больше теофилантропов.

Директория, теснимая нуждой в деньгах и бедственным положением финансов, прибегла к не совсем обыкновенным средствам. Она продала или заложила наиболее драгоценные вещи государственной кладовой, чтобы удовлетворить настоятельным нуждам. Оставались еще национальные имения, но они плохо продавались, и притом только на ассигнации. Директория предложила принудительный заем, и он был утвержден Советами. Он был остатком революционных мер относительно богатых, но, принятая ощупью и приведенная в исполнение без силы, эта мера не удалась. Тогда Директория попыталась восстановить ценность бумажных денег; она предложила выпуск — по курсу тридцать за один — территориальных векселей для выкупа ассигнаций и для замены монеты. Территориальные векселя были декретированы Советами на сумму двух миллиардов четырехсот миллионов. Преимущество их было в том, что их тотчас же по предъявлении меняли на национальные имущества, служившие им обеспечением. Эти векселя помогли продать имения, и, таким образом, революционное значение ассигнаций второго периода было закончено. Векселя эти дали Директории временный источник дохода, но потом потеряли свою ценность и незаметно привели к банкротству, послужившему переходом от бумажных денег к звонкой монете.

Военное положение республики было не блестяще; под конец деятельности Конвента победы прекратились, двусмысленное положение и слабость центральной власти, а также недостаток средств ослабили дисциплину в войсках; генералы к тому же, прославив свое командование победами и не будучи побуждаемы энергичным правительством, были склонны к неповиновению, Конвент поручил Пишегрю и Журдану, одному во главе Рейнской армии, а другому с армией Самбра и Мааса, окружить Майнц и взять его, заняв, таким образом, всю рейнскую линию. Пишегрю совершенно не выполнил этой задачи; облеченный полным доверием республики и пользуясь большой военной славой, он вмешался в контрреволюционный заговор принца Конде, но не сошелся с ним. Пишегрю предлагал эмигрировавшему принцу вторгнуться во Францию с его войсками через Швейцарию или Рейн, обещая ему свое бездействие, — единственное, что зависело от него. Но принц требовал, чтобы Пишегрю предварительно поднял в своей армии, бывшей в то время совсем республиканской, белое роялистское знамя. Эта заминка повредила, без сомнения, планам контрреволюционеров, приготовлявших вандемьерский заговор. Но Пишегрю, желая так или иначе подслужиться новым союзникам во вред своей родине, позволил разбить себя при Гейдельберге, подвергнув опасности армию Журдана, очистил Мангейм, снял со значительными потерями осаду с Майнца и ослабил этим всю рейнскую границу.

Предусмотрительность этой конституции была неоспорима: она предупреждала насилия народа, покушения на власть отдельных лиц и принимала предосторожности против всех опасностей, обнаружившихся во время кризисов революции. Очевидно, что если бы какая-нибудь конституция смогла получить устойчивость в это время, то скорее всего директориальная. Она обновляла власть, допускала свободу и предоставляла различным партиям возможность примирения, если бы каждая из них, без задней мысли, заняла свое настоящее место в государстве, не заботясь больше о своем исключительном господстве и довольствуясь общим законом для всех. Но эта конституция не была более долговечной, чем другие, так как она не могла установить законного порядка, ввиду противодействия партий. Каждая из них стремилась к захвату власти, чтобы управлять согласно своему плану и своим интересам; вместо владычества закона народ опять попадал под владычество силы и государственных переворотов. Когда партии не желают закончить революции (а те, кто господствуют, этого никогда не хотят), конституция, как бы ни была она хороша, никогда не сможет этого достигнуть.

Члены Комиссии одиннадцати, получившие перед днями прериаля мандат написать органические законы согласно Конституции 1793 г., а вместо того после этих дней составившие Конституцию III года, стояли во главе партии Конвента. Эта партия не была ни прежней Жирондой, ни прежней Горой. Нейтральная до 31 мая, порабощенная после 9 термидора, она только в это время овладела властью, так как двойное падение, жирондистов и монтаньяров, сделало ее сильной. К ней присоединились члены крайних партий, убедившиеся в необходимости слияния. Мерлен из Дуэ явился представителем части этой партии, уступившей обстоятельствам, Тибодо — оставшейся в бездействии, и Дону — мужественной части ее. Дону протестовал против всех государственных переворотов, начиная со времени открытия Собрания, одинаково против 21 января, как и против 31 мая, так как он хотел господства Конвента без насильственных мер партии. После 9 термидора он порицал ожесточение, с которым расправлялись с вождями революционного правительства, несмотря на то, что он сам, как один из 73-х, был его жертвой. По мере приближения к восстановлению законного порядка его влияние все усиливалось. Его просвещенная привязанность к революции, благородная независимость, умеренность взглядов и непреклонная твердость делали его одним из наиболее деятельных и влиятельных людей того времени. Он был главным творцом Конституции III года, и Конвент поручил ему вместе с несколькими своими членами защищать республику во время вандемьерского кризиса.

Реакция продолжала усиливаться; ей покровительствовали косвенно члены Правой, бывшие, с самого начала деятельности Собрания, только случайными республиканцами. Они не были расположены отражать нападения роялистов с той же энергией, как революционеров. В их числе находились Буасси д'Англа, Ланжюине, Анри ла Ривьер, Саладен, Обри и др.; все они составляли в Собрании ядро партии секций. Прежние ярые монтаньяры, как, например, Ровер, Бурдон из Уазы, увлеченные контрреволюционным движением, допускали продолжение реакции, без сомнения, для того, чтобы заключить мир с теми, на кого они раньше так жестоко нападали.

Но господствующая партия Конвента, уверенная в поддержке демократов, употребила все свои усилия, чтобы помешать торжеству роялистов. Она поняла, что спасение республики зависит от состава Советов: если члены Советов будут избраны средним сословием, которым руководят роялисты, то и деятельность их будет контрреволюционной. Было важно доверить защиту вновь установленного уклада людям, заинтересованным в этом. Чтобы предупредить ошибку Конституанты, члены которой были исключены из выборов в следующее Законодательное собрание, Конвент решил указом, что две трети его членов должны войти в состав Советов. Этим способом Конвент обеспечивал себе большинство в Советах, и, очевидно, от него зависели тогда выборы в Директорию; таким образом, он получал возможность утвердить в государстве конституцию и укрепить ее без каких-либо потрясений. Эти принудительные выборы двух третей Конвента были не совсем-то законны, но подобное постановление зато было разумно с политической точки зрения, и только такая мера смогла спасти Францию от господства демократов или контрреволюционеров. Конвент присвоил себе умеренную диктатуру двумя декретами 9-го и 13 фрюктидора (22 и 30 августа 1795 г.); первый из этих декретов установлял только что упомянутые обязательные выборы, а второй определял их способ. Но эти два исключительных декрета были представлены на утверждение первоначальных избирательных собраний в одно время с актом о конституции.

Роялистская партия была застигнута врасплох этими изданными в фрюктидоре декретами. Она надеялась попасть в правительство именно благодаря этим Советам, а в Советы — благодаря выборам и затем, овладев властью, произвести перемену режима. Эта партия ожесточилась против Конвента. Роялистский комитет в Париже, агентом которого был человек довольно темного происхождения, по фамилии Леметр, журналисты и предводители секций образовали союз. Им нетрудно было добиться поддержки в общественном мнении, так как они считали себя единственными выразителями его; они обвинили Конвент в желании навсегда удержать власть за собой и в покушении на верховное главенство народа. Главные сторонники обязательных выборов двух третей — Луве, Дану, Шенье — не были пощажены, и начались приготовления к обширному восстанию. Предместье Сен-Женмен, еще недавно пустевшее, населялось день за днем; эмигранты возвращались толпами, и заговорщики, не скрывая своих замыслов, носили мундиры шуанов.

Конвент, видя предстоящую грозу, стал искать поддержки в войске, бывшем тогда республиканским, и устроил лагерь под Парижем. Народ был устранен от власти, а буржуазией овладели роялисты. Тем временем, двадцатого фрюктидора, собрались первоначальные собрания для обсуждения конституционного акта и указов об обязательных выборах двух третей старого состава Конвента; все эти акты должны были быть приняты или отвергнуты. Секция Лепелетье (прежде Фий-Сен-Тома) стала центром движения. По ее предложению было решено, что власть всякого Учредительного собрания прекращается перед лицом собравшегося народа. Секция Лепелетье, руководимая Рише-Серизи, Лагарпом, Лакретелем-младшим, Вобланом и другими, занялась образованием мятежного правительства, под именем Центрального комитета. Комитет этот должен был сыграть в вандемьере ту роль по отношению к Конвенту, какую Комитет 10 августа сыграл по отношению к трону и Комитет 31 мая по отношению к жирондистам. Большинство секций приняло эту формулу, тотчас же аннулированную Конвентом; тогда, в свою очередь, секции не приняли указов Конвента. Таким образом, борьба стала совершенно откровенной в Париже; конституционный акт был отделен от указов о выборах; он был принят секциями, а указы отвергнуты.

1 вандемьера Конвент объявил о принятии декретов большинством первоначальных собраний Франции. Секции снова соединились для избрания выборщиков, а эти последние должны были уже избрать членов законодательных советов. Они решили 10 августа, что выборщики соберутся во Французском театре (он находился по ту сторону Сены); их должна была туда сопровождать вооруженная сила секций, поклявшихся защищать их до самой смерти. Действительно, 11 августа выборщики составили заседание под председательством герцога Нивернуа и под защитой нескольких отрядов егерей и гренадеров.

Конвент, предупрежденный об опасности, объявил свои заседания непрерывными, вызвал войска из Саблонского лагеря, расставил их вокруг здания и сосредоточил всю власть в Комитете из пяти членов; ему было поручено принять все меры общественной безопасности. Членами этого Комитета были выбраны: Коломбель, Баррас, Дону, Летурнер и Мерлен из Дуэ. Прошло уже время, когда революционеры были опасными, и Конвент освободил всех заключенных за прериальские события. Из революционеров, преследуемых раньше реакционерами в департаментах, в Париже был образован полк под именем Батальона патриотов 89 года, численностью около 1500–1800 человек. 11-го вечером Конвент приказал разогнать силой собрание выборщиков, но оно уже разошлось, отложив свое заседание до следующего дня.

В ночь с 11-го на 12-е декрет о роспуске собрания выборщиков и о вооружении Батальона патриотов 89 года возбудил в Париже большое волнение. Начали бить сбор, секция Лепелетье гремела против деспотизма Конвента, против возвращения террора и целый день 12 августа склоняла остальные секции к борьбе. Вечером не менее взволнованный Конвент решился взять в борьбе на себя инициативу, окружить восставшую секцию и, обезоружив восставших, покончить с кризисом. Исполнение этой задачи было поручено генералу Мену и депутату Лапорту. Главной квартирой секционеров был монастырь Фий-Сен-Тома; перед ним были расположены в боевом порядке около семисот или восьмисот человек. Они были окружены более превосходными силами с флангов, со стороны бульваров, и с фронта, со стороны улицы Вивьенн; но вместо того, чтобы их обезоружить, предводители экспедиции вступили с ними в переговоры. Было решено, что обе стороны разойдутся, но едва только войска Конвента ушли, как секционеры вернулись назад еще с бо́льшими силами. Для них это была настоящая победа, как всегда преувеличенная в Париже; она воодушевила их сторонников, увеличила их число и дала им смелость на следующий день напасть на Конвент.

Конвент о конце экспедиции и опасных последствиях ее узнал в 11 часов вечера. Тотчас же Мену был отрешен от должности, и начальство над вооруженной силой передано Баррасу, генералу 9 термидора. Баррас попросил у Комитета пяти дать ему в помощники одного молодого офицера, отличившегося при осаде Тулона и отставленного от службы реакционером Обри; Баррас знал этого офицера за человека умного и решительного, способного помочь республике в такую опасную минуту. Этот молодой человек был Бонапарт; он появился перед Комитетом, и ничто в нем не предсказывало его удивительной судьбы. Человек он был внепартийный и первый раз был вызван на сцену событий; в его манере держаться было что-то робкое и неуверенное, исчезнувшее, впрочем, далее, во время приготовлений к экспедиции и самой экспедиции. Он тотчас вывез поспешно пушки из Саблонского лагеря и расположил их и пять тысяч войска Конвента на всех тех местах, откуда можно было ждать нападения. 13 вандемьера, около полудня, здание Конвента имело вид крепости, которую можно было взять только приступом; оборонительная линия тянулась со стороны Тюильри, от Нового моста — до моста Людовика XV, а на противоположной стороне по всем маленьким улицам, ведущим к улице Сент-Оноре от улиц Роган, Эшелль, глухого переулка Дофена вплоть до площади Революции. Спереди Лувр, сад Инфанты, площать Карусель были заняты пушками, а сзади, на Пон-Турнан и площади Согласия, были расположены резервные орудия. В таком положении Конвент ждал мятежников.

Мятежники вскоре окружили Конвент с различных сторон; их было под ружьем около сорока тысяч человек; командовали ими генералы Даникан, Дюгу и бывший лейб-гвардеец Лафон. Тридцать две секции, составлявшие большинство, создали эту вооруженную силу; шестнадцать же остальных кварталов, преимущественно предместий, слили свои войска с Батальоном патриотов 89 года. Некоторые из них, как, например, секции Кенз-Вэн и Монтрей, присылали свою помощь Конвенту уже во время действия, другие, как, например, Попенкур, при всем своем желании не могли этого сделать; некоторые, как, например, квартал Нераздельности, остались нейтральными. В третьем часу генерал Карто, занимавший Новый мост с четырьмястами человек и двумя четырехфунтовыми пушками, был окружен несколькими колоннами мятежников, принудивших его отступить до Лувра. Эта удача придала смелости мятежникам, бывшим сильнее на всех пунктах. Генерал Даникан потребовал от Конвента удаления его войска и разоружения террористов. Парламентер, введенный в Собрание с завязанными глазами, возбудил сперва большое смятение своим требованием. Многие члены высказались за соглашение; по мнению Буасси д'Англа, следовало вступить в переговоры с Даниканом, Гамон предлагал издать постановление, которым граждане приглашались бы разойтись, и им за это было бы обещано разоружение Батальона патриотов 89 года. Это обращение к секциям возбудило сильный ропот. Шенье бросился на трибуну. „Я удивлен, — сказал он, — что у нас идут разговоры по поводу требований возмутившихся кварталов. Для Национального конвента не может быть никакой мировой сделки; остается только победа или смерть!“ Ланжюине хотел поддержать предложение Гамона, указывая на неминуемые бедствия гражданской войны; но Конвент не пожелал его слушать и по предложению Формана перешел к очередным делам. Еще некоторое время продолжались прения о военных мерах или мирных переговорах с секциями, но вдруг около половины пятого послышалась ружейная пальба, прервавшая всякие занятия Конвента. Было принесено семьсот ружей, и члены Конвента вооружились, составляя как бы резервный корпус.

Битва началась с улицы Сент-Оноре, где господствовали мятежники. Первые выстрелы были сделаны из дворца Ноайль, а затем убийственный огонь продолжался по всей этой линии. Спустя короткое время, на другом фланге две колонны, силой около четырех тысяч мятежников, под начальством графа Малеврье двинулись по набережной и атаковали Королевский мост. Битва сделалась всеобщей; но она не могла долго продолжаться, мост был слишком хорошо защищен, чтобы его можно было взять приступом. После часового сражения мятежники пушками Конвента и батальонами патриотов были отброшены от Сен-Роша и улицы Сент-Оноре. Колонна, занимавшая Королевский мост, выдержала спереди и с флангов, со стороны моста и набережных, три пушечных залпа, проредивших ее и принудивших к полному бегству. В семь часов войска Конвента, одержавшие победу на всех пунктах, перешли в наступление. В девять часов они выгнали мятежников из театра Республики и со всех позиций, занимаемых ими по соседству Пале-Рояля. Ночью они хотели устроить баррикады, и, чтобы помешать их работам, вдоль улицы Закона (Ришелье) дано было несколько пушечных выстрелов. На другой день, 14-го, войска Конвента обезоружили кварталы Лепелетье и восстановили порядок во всех остальных.

Собрание, боровшееся только для своей защиты, показало благоразумную умеренность. Тринадцатого вандемьера было десятым августа роялистов против республики, с той разницей, что Конвент сопротивлялся буржуазии с большим успехом, чем королевская власть предместьям. Тогдашнее положение Франции много помогло победе Конвента. Все желали в это время республики без революционного правительства, умеренного режима без контрреволюции. Конвент, исполняя свою задачу общего умиротворителя, одинаково высказался как против исключительного господства побежденного им в прериале низшего класса, так и против реакционного господства буржуазии, отраженной им в вандемьере. Он один казался способным удовлетворить этому двойному желанию и прекратить между партиями войну, продолжавшуюся во время постепенного перехода власти от народа к буржуазии. Это положение дел наравне с личными опасностями Конвента давало ему смелость и успех в победе. Секции не могли застать его врасплох, а тем более взять приступом.

После событий вандемьера Конвент занялся составлением Советов и Директории. Свободные выборы одной трети прошли в реакционном духе. Несколько членов Конвента, во главе с Тальеном, предложили уничтожить эти выборы трети и задержать введение конституционного правления. Тибодо с большой смелостью и красноречием помешал исполнению этого замысла. Партия Конвента вполне разделяла его мнение. Она отвергла излишний произвол и выразила нетерпение выйти из переходного состояния, длившегося уже три года. Конвент преобразовал себя в избирательное Национальное собрание, чтобы пополнить из своей среды две остальные трети. Он тотчас же образовал советы: Совет старейшин из двухсот пятидесяти членов, имевших по новому закону более сорока лет от роду, и Совет пятисот из всех остальных. Советы имели местом собрания Тюильри. Теперь надо было образовать правительство.

Вандемьерское нападение было еще слишком свежо, и республиканская партия, опасаясь контрреволюции, решила избрать директорами только членов Конвента и притом из подававших голос за смерть короля. Несколько членов, наиболее влиятельных, в числе которых был Дону, оспаривали это мнение, так как оно ограничивало выборы и сохраняло за правительством диктаторский и революционный характер, но оно одержало верх. Из Конвента были выбраны: Ларевельер-Лепо, пользовавшийся общим доверием, благодаря своей смелости 31 мая, а также своей честности и умеренности; Сьейес, обладавший наибольшей популярностью того времени, Рёбель, имевший редкие административные способности; Летурнер, один из членов Комиссии пяти, образованной во время последнего кризиса, и Баррас, возвысившийся благодаря своим удачам в вандемьере и термидоре. Сьейес, не желавший участвовать в законодательной Комиссии одиннадцати, не захотел войти и в члены Директории; неизвестно, было ли это следствием расчета или непреодолимой неприязни к Рёбелю. Он был заменен Карно, — единственным членом старого комитета, пощаженным вследствие своей политической чистоты и серьезного участия в победах республики. Четвертого брюмера Конвент издал закон об амнистии, чем хотел вернуться к законному правлению, переименовал площадь Революции в площадь Согласия и объявил свои заседания законченными.

Деятельность Конвента длилась три года, с 21 сентября 1792 г. до 26 октября 1795 г. (4 брюмера IV года). Он следовал разным направлениям. Первые шесть месяцев своего существования Конвент был вовлечен в борьбу между партией законности, или Жиронды, и партией революции — Горы. Последняя одержала верх 31 мая 1793 г. и главенствовала вплоть до девятого термидора II года (26 июля 1794 г.). Конвент подчинялся в это время правлению Комитета общественного спасения, уничтожившего сперва своих прежних союзников, членов Коммуны и Горы, и, наконец, погибшего вследствие своих собственных неурядиц. В промежуток времени с девятого термидора до брюмера IV года Конвент одержал победу над партией революционеров и роялистов и постарался, вопреки тем и другим, восстановить умеренную республику.

В продолжение этого долгого и ужасного времени насильственность положения изменила революцию в войну и превратила Собрание в поле сражения. Каждая партия хотела победой утвердить свое господство и упрочить его своей системой. Партия жирондистов пыталась сделать это и погибла; то же случилось с партией монтаньяров, Парижской коммуной и партией Робеспьера. Они умели побеждать, но не умели упрочить своего положения. Отличительным качеством такой бури является ниспровержение всякого, старающегося утвердиться. Тут все временно — и люди, и господство, и партии, и системы, потому что возможна и действительна только одна война. Партии Конвента понадобился целый год, со времени возвращения его к власти, чтобы перейти от революции к законности, и он достиг этого только двумя победами в прериале и вандемьере. Таким образом, Конвент вернулся к точке своего отправления и выполнил свою настоящую миссию, — отстояв республику, упрочить ее положение. Затем Конвент исчез со всемирной сцены, вызвав удивление и ужас. Его революционная власть кончилась с момента наступления законного порядка.

С 1 прериаля (20 мая 1795 г.) по 4 брюмера IV года (26 октября), дня прекращения деятельности Конвента

Походы 1793–1794 гг. — Отношение армии к известию о 9 термидора. — Завоевание Голландии, позиции на Рейне. — Базельский мир с Пруссией; мир с Испанией. — Высадка в Кибероне. — Реакция перестает исходить от Конвента и делается чисто роялистской. — Избиение революционеров на юге. — Директориальная Конституция III года. — Фрюктидорские декреты, требующие переизбрания двух третей Конвента. — Ожесточение роялистской партии городских секций. — Восстание ее. — День 13 вандемьера. — Выборы в Совете и Директории. — Конец Конвента, продолжительность его деятельности и ее характер.

Внешние успехи революции особенно помогли падению диктаторского правительства и партии якобинцев. Возрастающие победы республики, которым она помогла твердостью своих мероприятий и фанатизмом, сделали их владычество излишним. Комитет общественного спасения, давя своей сильной и грозной рукой на внутреннюю Францию, одновременно увеличил ее средства, устроил ее армию, выбрал генералов и достиг побед, окончательно обеспечивших торжество революции в Европе. Счастливое положение, достигнутое страной, не требовало больше чрезвычайных усилий, и дело Комитета было закончено; задача и смысл подобной диктатуры — спасение страны и достижение определенной цели, а раз эта цель достигнута, она неизбежно падает. Внутренние события мешали нам до сих пор описать действия войск, двигающей пружиной которых после 31 мая являлся Комитет общественного спасения и те результаты, к которым они привели.

Всеобщее ополчение, произведенное летом 1793 г., составило войско Горы. Вожди этой партии вскоре заменили в командовании им жирондистских генералов генералами монтаньярскими. Новыми командующими стали: Журдан, Пишегрю, Гош, Моро, Вестерман, Дюгомье, Марсо, Жубер, Клебер и другие. Карно, при самом своем вступлении в Комитет общественного спасения, занял пост военного министра и начальника штаба всех республиканских войск. Вместо отдельных корпусов, действовавших в разных местах, он пустил в дело большие массы войска и направил их всех к одной конечной цели. Он начал следовать методу больших войн и применил его в качестве комиссара Конвента с решительным успехом в битве при Ватиньи. Этой важной победой, которой он способствовал лично, соединенные войска генералов Клерфэ и принца Кобургского были отражены и прогнаны за Сембру, а осада с Мобежа снята. В продолжение всей зимы 1793–1794 гг. армии стояли лицом к лицу, ничего не предпринимая.

С началом кампании каждая из них задумала план вторжения. Австрийская армия напала на города, лежащие на Сомме, — Перон, Сен-Кентен, Аррас, — и угрожала Парижу; в это время французская армия вновь замыслила завоевание Бельгии. План Комитета общественного спасения выгодно отличался от неопределенного проекта союзников. Пишегрю, во главе пятидесятитысячной Северной армии, вторгнулся во Фландрию, опираясь сзади на море и Шельду. Вправо от него Моро с двадцатью тысячами человек двинулся на Менен и Куртре. Генерал Суам остался с тридцатью тысячами близ Лилля, чтобы поддержать правое крыло вторгнувшейся армии, а Журдан с Мозельской армией направился через Арлон и Динан для соединения с ней.

Австрийцы, атакованные во Фландрии и боясь обходного движения Журдана, тотчас же покинули свои позиции на Сомме. Клерфэ и герцог Йоркский были разбиты при Куртре и Гугледе армией Пишегрю, а принц Кобургский при Флерюсе — Журданом, только что взявшим Шарлеруа. Оба эти генерала, оказавшись победителями, быстро закончили завоевание Нидерландов. Англо-голландская армия отошла к Антверпену, оттуда к Бреда, а затем к Буа-ле-Дюку, все время испытывая непрерывные поражения. Она перешла через Вааль и удалилась в Голландию. Австрийцы напрасно старались прикрыть Брюссель и Маастрихт; армия Журдана преследовала их по пятам и в конце концов совершенно разбила. Эта же армия, после своего соединения с Северной, получившей наименование армии Самбры и Мааса, не оставила неприятеля за Роэром, как это сделал Дюмурье, но оттеснила его за Рейн. Журдан взял Кельн, Бонн и своим правым крылом вошел в соприкосновение с левым крылом Мозельской армии, подвигавшейся по Люксембургской области и занявшей вместе с Журданом Кобленц. Тогда началось общее концентрационное движение всех французских армий, подвигавшихся к рейнской границе. Во время поражений Вайсембургская линия была прорвана неприятелем. Комитет общественного спасения действовал и здесь, в Рейнской армии, вполне решительно. Комиссары Сен-Жюст и Леба передали командование над армией генералу Гошу, поставили лозунгом победу и террор, и в короткое время генералы герцог Брауншвейгский и Вурмзер были отброшены от Гагенау к Лаутерским линиям и, не будучи в силах там удержаться, перешли через Рейн около Филиппсбурга. Шпейер и Вормс были взяты обратно. Республиканские победоносные войска заняли Бельгию, часть Голландии, расположенную на левом берегу Мааса, и все прирейнские города, кроме Майнца и Мангейма, которые были тесно обложены.

Альпийская армия не сделала больших успехов в эту кампанию. Она пыталась овладеть Пьемонтом, но ей это не удалось. На границах с Испанией война началась в недобрый час; две пиренейские армии — Восточная и Западная, немногочисленные и не привыкшие к войне, были постоянно биты и отошли одна к Перпиньяну, другая — к Байонне. Комитет общественного спасения слишком поздно обратил свое внимание и направил свои усилия на этот пункт, так как он не был слишком опасным для него. Но как только в обе армии была введена принятая Комитетом организация и назначены другие генералы, дела приняли другой оборот. Дюгомье, после ряда успехов, прогнал испанцев с французской территории и через Каталонию ворвался на Пиренейский полуостров. Монсей произвел то же движение через Бастанскую долину и быстро взял Сан-Себастьян и Фонтараби. Союзники повсюду были побеждены и некоторые из них стали раскаиваться в своем опрометчивом вступлении в коалицию.

В это время дошла до армии весть о перевороте 9 термидора. Армия по духу была вполне республиканской и боялась, чтобы падение Робеспьера не увлекло за собой и народное правительство; поэтому она приняла эту весть не с тем горячим чувством удовлетворения, какое она возбудила внутри Франции. Но так как армии были подчинены гражданским властям, то ни в одной из них не произошло восстания. Попытки мятежа в войске происходили только с 14 июля по 31 мая, когда в нем находили убежище все побежденные партии, вожди которых при каждом кризисе имели за собой преимущество политического старшинства и высказывались с горячностью угнетенных. Напротив, при господстве Комитета общественного спасения самые знаменитые генералы не имели никакого политического значения и были подчинены ужасающей дисциплине партий. Даже действуя подчас против таких генералов, Конвенту было нетрудно держать войска в повиновении.

Через некоторое время наступательное движение в Голландию и на Пиренейский полуостров было возобновлено. Нападение на Соединенные провинции произошло в середине зимы и с различных пунктов под начальством Пишегрю, призвавшего всех батавских патриотов к свободе. Партия, враждебная штатгальтеру, увеличила победоносные успехи французской армии, и в одно время со взятием Лейдена в Амстердаме, Гааге и Утрехте вспыхнула революция. Штатгальтер скрылся в Англию, и собрание Генеральных штатов объявило верховную власть народа и учредило Батавскую республику, заключившую тесный союз с Францией, которой она уступила по Парижскому договору 16 мая 1795 г. голландскую Фландрию, Маастрихт и Ванлоо с окрестностями. Движение судов по Рейну, Шельде и Мозелю было сделано свободным для обеих наций. Богатая Голландия сильно помогла своими средствами Франции в деле продолжения войны с союзниками. Эта важная победа лишила Англию большой поддержки и заставила Пруссию, угрожаемую и на Рейне, и со стороны Голландии, заключить с Французской республикой в Базеле мир, к чему она склонялась уже и раньше ввиду своих неудач и положения дел в Польше. Мир с Испанией был также подписан в Базеле 16 июля; Испания решилась на заключение мира, ибо была устрашена успехами французов на ее территории. Фигьер и форт Роз были взяты, и Периньон двигался вперед по Каталонии, в то время как Монсей, овладев Вилла-Реалем, Бильбао и Витториа, направлялся против испанцев, отступавших к границам Старой Кастилии. Мадридский кабинет просил мира. Он признал Французскую Республику, возвратившую ему все завоеванное ею; взамен этого она получила часть Сан-Доминго, которая принадлежала Испании. Обе армии, действовавшие на Пиренеях, присоединились к Альпийской; благодаря этой помощи она вступила в Пьемонт и заняла Италию, где одна только Тоскана заключила мир с республикой 9 февраля 1795 г.

Эти отдельные мирные договоры и поражения союзных войск направили усилия Англии и эмиграции в другую сторону. Наступило время искать поддержки для контрреволюции внутри страны. В 1791 г., когда полное согласие царило во Франции, роялисты надеялись только на иностранные державы; теперь же внутренние разногласия и неудачи Европы не оставляли им других средств, кроме заговоров. Неудачные попытки, как известно, никогда не заставляют побежденные партии отчаиваться, — только победа изнуряет и утомляет, и тот, кто умеет ждать и продолжает питать надежды, рано или поздно вернет свое господство.

События прериаля и падение якобинской партии определили судьбу контрреволюции. В это время реакция, начатая умеренными республиканцами, сделалась совершенно роялистской. Сторонники монархии находились между собой еще в таком же несогласии, как и в промежуток времени от открытия Генеральных штатов до 10 августа. Внутри страны старые конституционалисты, опиравшиеся на городские секции и принадлежавшие к среднему богатому классу населения, понимали монархию иначе, чем монархисты-абсолютисты. Они все время испытывали чувство соперничества и видели разницу в интересах буржуазии и привилегированного класса. Сами монархисты-абсолютисты также расходились между собой во мнениях: партия, боровшаяся внутри государства, неприязненно относилась к партии, вступившей в ряды европейских армий. Кроме распрей между вандейцами и эмигрантами, были еще недоразумения эмигрантов между собой, — смотря по времени их выезда из Франции. Однако, так как всем этим роялистам разных оттенков не приходилось еще ссориться из-за того, кто именно достиг победы, то все они соединились, чтобы напасть сообща на Конвент. Эмигранты и духовенство, несколько месяцев тому назад возвратившиеся в большом количестве во Францию, пошли как будто заодно с секциями в надежде если не победить с помощью среднего класса, то все-таки восстановить свое собственное господство; они имели вождя и определенную цель, чего у секционеров совершенно не было.

Эта своеобразная новая реакция была сдерживаема некоторое время в Париже, где нейтральная и сильная власть Конвента одинаково хотела противодействовать насилиям и захвату власти обеим партиям. Уничтожая господство якобинцев, Конвент в то же время сдерживал мщение роялистов. Тогда-то большая часть золотой молодежи круто переменила свою тактику, и предводители секций стали готовить буржуазию к борьбе с Собранием, а союз журналистов заменил собой партию якобинцев. Лагарп, Рише де Серизи, Понселен, Тронсон дю Кудре, Маршена и другие стали орудиями этой новой партии и образовали литературный клуб. Деятельные отряды этой партии собирались в театре Фейдо, на Итальянском бульваре и в Пале-Рояле и охотились на якобинцев, распевая „Пробуждение народа“. В это время паролем преследования было слово „террорист“, и во имя его каждый „честный человек“ мог со спокойной совестью нападать на революционера. К террористам причислялся все больший класс людей, как бы в угоду страстям новых реакционеров, причесывавших волосы à la victimeu для афиширования своих намерений, выбравших с некоторых пор для себя форму штанов, серый фрак с отворотами и зеленым или черным воротником.

Но эта реакция была гораздо яростнее в департаментах, где никакая власть не могла предупредить резню. Там было только две партии — одна при Горе, господствовавшая, и другая, от Горы страдавшая. Средний между этими партиями класс был попеременно управляем то роялистами, то демократами. Последние, предугадывая, каким ужасным репрессиям они подвергнутся, если подпадут под другую власть, держались сколько могли, но неудача их партий в Париже повлекла за собой их гибель в департаментах. Тогда начались казни, вполне подобные казням, совершенным проконсулами Комитета общественного спасения. В особенности юг стал ареной массовых убийств и сведения личных счетов. Были образованы „Общество Иисуса“ и „Общество Солнца“, проникнутые роялистским духом: они занимались ужасающими репрессиями. В Лионе и в Марселе в тюрьмах были перерезаны все приверженцы предшествовавшего режима. Почти весь юг имел свое 2 сентября. В Лионе, после первых убийств революционеров, члены общества охотились за теми, кто не был еще взят в тюрьму, и при встрече с одним из них, безо всяких других форм, только сказав: „Вот идет матавон“ (так они их называли), они убивали его и тело бросали в Рону. В Тарасконе матавонов сбрасывали сверху башни, находившейся на вершине утеса на берегу Роны. Во время всех этих ужасов террора в противоположном направлении и этого общего поражения революционной партии Англия и эмигранты задумали смелое киберонскос предприятие.

Вандейцы были истощены часто повторявшимися неудачами, но они не были покорены совершенно. Однако их потери и распри между их главными вождями, Шареттом и Стофле, достаточно ослабили их; Шаретт согласился даже вступить в сношение с республикой, и между ним и Конвентом было заключено в Жюне нечто вроде перемирия. Маркиз де Пюизе, человек предприимчивый и легкомысленный и больше способный к интригам, чем к глубоким партийным соображениям, имел намерение заменить почти погаснувший мятеж в Вандее возмущением в Бретани. После предприятия Вимпфена, где Пюизе был одним из командиров отрядов, в Кальвадосе и Морбигане появились шайки шуанов, составленных из остатков партий, людей, отставленных от должности, авантюристов и смелых контрабандистов; они устраивали частые набеги, но не могли выдержать такого похода, как вандейцы. Пюизе, чтобы расширить деятельность шуанов, обратился к Англии; он подал ей надежду на всеобщее восстание Бретани, а потом и остальной Франции, если она согласится высадить свой отряд, ядро будущей армии, и пришлет военные снаряды и ружья.

Британское министерство, обманутое в своих надеждах союзниками, обрадовалось возможности в ожидании возбуждения мужества Европы создать новые опасности для республики. Оно согласилось довериться Пюизе и приготовило весной 1795 г. экспедицию, к которой присоединились и наиболее решительные из эмигрантов, много морских офицеров и все те, кому наскучило быть изгнанниками и переносить все горести скитальческой жизни; все они хотели в последний раз испытать свою судьбу. Английский флот высадил на полуострове Киберон полторы тысячи эмигрантов, шесть тысяч пленных республиканцев, записавшихся в солдаты, чтобы с помощью эмигрантов вернуться во Францию, 60 000 ружей и полное вооружение и обмундирование для сорокатысячной армии. На них вскоре напал генерал Гош. Ему удалось окружить неприятеля; бывшие в рядах республиканские пленные бросили англичан и эмигрантов, и экспедиционный отряд после горячего сопротивления был побежден. В войне не на живот, а на смерть между эмиграцией и республикой побежденных рассматривали как людей, поставленных вне закона, и беспощадно убивали. Победой над только что описанной экспедицией эмиграции была нанесена глубокая и непоправимая рана.

Надежды, покоившиеся на победах Европы, на успехе восстания и попытках эмигрантов, были разрушены; пришлось прибегнуть к помощи недовольных секций. Роялисты стали надеяться совершить контрреволюцию через посредство новой конституции, данной 22 августа 1795 г. Эта конституция была делом умеренной партии республиканцев, но так как она возвращала власть среднему классу, то вожди роялистов рассчитывали благодаря этому свободно попасть в Законодательный корпус и правительство.

Эта конституция была наименее несовершенной, наиболее либеральной и предусмотрительной из всех когда-либо введенных или только выработанных; она являлась результатом шестилетней революционной и законодательной опытности. В противоположность Учредительному собранию, по самому своему положению стремившемуся к ослаблению королевской власти и возбуждению восстания в народе, Конвент чувствовал необходимость организовать власть и успокоить народ. Все теперь, начиная с трона и кончая народом, обветшало, — следовало все перестроить по-новому и восстановить порядок, сохранив некоторую политическую деятельность для нации; ко всему этому стремилась новая конституция. Она мало разнилась от Конституции 1791 г. в вопросе о верховной власти и только в устройстве правительства отличалась от нее. Она возложила законодательную власть на два совета: Совет пятисот и Совет старейшин, а власть исполнительную — на Директорию из пяти членов. Она, чтобы ослабить народное движение и сделать выборы более продуманными, чем если бы они были непосредственными, восстановила двустепенную подачу голосов. Условия имущественного ценза, благоразумные и ограниченные, дававшие право участия в выборных соображениях первой и второй степени, возвратили политическое значение среднему классу; к нему приходилось поневоле обращаться после разрыва с толпой и отказа от Конституции 1793 г.

Чтобы предупредить деспотизм или порабощение одного Собрания, следовало установить власть, способную по мере надобности его или сдерживать, или защищать. Разделением Законодательного корпуса на два совета, одинаково избираемых и имеющих одинаковую длительность полномочий и различных только по функциям, достигалась двоякая цель: не запугать народа аристократическим учреждением и создать лучшую форму правления. Совет пятисот, члены которого должны были иметь не менее тридцати лет, один только мог предлагать и обсуждать законы, а Совет старейшин, в составе 250 членов, возрастом не моложе сорока лет, должен был принимать или отвергать их.

Чтобы избегнуть поспешности в законодательстве и чтобы в минуты народных волнений нельзя было силой вынудить согласия Совета старейшин, решение этого Совета могло состояться только после трех чтений, назначенных с промежутком по меньшей мере в пять дней между ними. „В случае крайности“ можно было обойтись без этой формальности, но самому Совету предстояло решать, существует ли такая крайность. Совет старейшин действовал иногда как законодательная власть, и в этом случае, не принимая по существу какой-нибудь меры, он употреблял формулу „Совет старейшин не может принять“, а иногда, как власть охранительная, и тогда он не входил в разбор желательности или нежелательности данной меры, а рассматривал только отношение ее к конституции и отрицательное решение формулировал: „Конституция отвергает то-то и то-то“. По этой конституции впервые было установлено возобновление состава Советов частичными выборами — половину состава каждые два года; этим предполагалось избежать наплыва законодателей, являющихся с неумеренным желанием нововведений и внезапного изменения духа Собрания.