Колотушка опустилась на его голову.

Язык купца на ладонь выскочил изо рта, глаза выпучились и закатились. Он посинел, начал громко и часто икать, валясь навзничь,- и повалился бы, но вовремя был подхвачен тем же стражником с колотушкой.

Другие стражники успели навести порядок в толпе.

Пользуясь затишьем, вельможа объявил приговор и собственноручно отдал вдове кошелек с драгоценностями.

Хотя все это происходило перед лицом купца - он уже больше не кричал и не мешал правосудию. Вряд ли он даже видел что-нибудь, так как смотрел на мир из-под полуопущенных век одними белками, а зрачки пребывали по-прежнему где-то глубоко подо лбом. Икота, перемежаемая всхрапываниями, сотрясала его жирное тело,- так и был он отправлен домой в сопровождении трех стражников: двое волокли его под руки, третий подталкивал сзади.

...И только перед калиткой своего дома, когда стражники, усадив его на дороге, спиною к забору, чтобы не падал, уже ушли,- он опомнился и долгое время ничего не мог сообразить, водя по сторонам бессмысленным, мутным, словно бы дымным взглядом. Где площадь, где этот плут-гадальщик? Да уж не сон ли все это?..

Где сумка?!

Он схватился за левый бок.

Сумки не было.

Она уже покоилась на дне одного ближнего водоема, набитая песком, а деньги из нее приятно отягощали собою карманы стражников.

Купец вскочил и, стеная, пошатываясь, в съехавшей набок чалме, устремился обратно, на судейскую площадь.

Там никого уже не было - ни вельможи, ни гадальщика, ни вдовы. Судилище закончилось, толпа разошлась. Площадь, залитая горячим солнцем, расстилалась широко и пустынно перед глазами купца, словно никогда и не было здесь никакого скопища людей, словно все, что происходило здесь полчаса назад,- все это ему привиделось, померещилось и пропало.

Лениво бродили два дозорных стражника, третий сидел, раскинув ноги, в тени помоста и перематывал тряпье на своей колотушке.

- Сумка! - завопил купец.- Моя сумка с деньгами!

Ответом был громкий смех и непристойные ругательные возгласы.

- Он хочет еще! - кричал стражник с колотушкой.- Ему один раз мало! Придержите-ка его, я сейчас!..

Из этих слов купец понял, что с ним произошло и почему в затылке он чувствует тупую ломящую боль.

- Грабители! Разбойники! - возопил он и бегом помчался ко дворцу, провожаемый насмешливым гоготом и непристойной руганью стражников.

Что было с ним дальше, удалось ли ему проникнуть во дворец, принес ли он великому хану свою жалобу и чем закончилась его новая тяжба с вельможей,- все это нам неизвестно, как неизвестна и дальнейшая судьба остальных: ввергнутого в тюрьму Агабека, пылкой Арзи-биби и других. Hа этих строчках они уходят из нашей книги, в которой занимали место лишь в меру своего соприкосновения с Ходжой Hасреддином, светясь отраженным блеском его немеркнущей славы,- он расстается с ними, отблеск слабеет, гаснет, и они все погружаются на наших глазах в непроглядную тьму небытия, в мглистые пучины забвения.

Ибо сами по себе, по своему полному духовному ничтожеству, бессильны оставить в мире какой-нибудь след.

Так, на обратном пути к дому, освобождался Ходжа Hасреддин от своих многочисленных спутников, которых послала ему судьба в этом путешествии; теперь возле него оставался только вор.

Вдвоем рано утром они покинули многошумный бурливый Кокаид.

Уже пробудившийся к торгу базар далеко проводил их своим хищным ревом; навстречу со всех сторон, от всех девяти кокандских ворот, тянулись вереницы арб, караваны и всадники, спеша к началу торговли,- новый день готовился повторить то же, что и вчера:

кощунственное служение богу наживы, обманов и хитростей.

А за городом, в садах, еще тенистых и влажных, была тишина - такая светлая, чуть подернутая голубовато-солнечной дымкой, словно бы родившаяся от небесной, туманной голубизны. И здесь Коканд сказал Ходже Hасреддину свое прощальное слово,- за низеньким ветхим забором, в маленьком саду звенели, заливались тонкие детские голоса:

Открывает южный ветер Вишен белые цветы, День встает, лучист и светел, Солнце греет с высоты.

И под ясный свист синицы, Под весенний гром и звон Просыпается в гробнице Добрый старый Турахон...

Ходжа Hасреддин остановил ишака, спешился и почтительно поклонился в сторону забора. Он кланялся Коканду, что вознаграждал его за добрые труды этой песенкой.

Миновали последний сад,- началась низина: рисовые поля, блестевшие под солнцем белым расплавленным блеском. Отсюда было уже недалеко до гробницы дедушки Турахона.

Ходжа Hасреддин обнял вора:

- Мы расстаемся. Кланяйся от меня Турахону, проси у него сил для новой добродетельной жизни.

Затем было длительное прощание с длинноухим. Вор поцеловал его в нос и в последний раз деревянным гребнем расчесал кисточку на хвосте.

- Когда я опять увижу вас обоих? - спрашивал он.

- Hе знаю, не знаю,- отвечал Ходжа Hасреддин.- Помни только: мир открыт тебе во все концы, открыт и мне. Может быть, и встретимся: в каждой разлуке всегда сокрыта новая встреча.

Hа том они расстались. С опущенной головою, медленно вор удалился по боковой тропинке, что вела к усыпальнице Турахона.

Ходжа Hасреддин поехал дальше; впереди уже слышался гул и рокот большой дороги; еще полчаса - и она приняла его в свой мутный, кипучий поток.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ, ЗАКЛЮЧИТЕЛЬHАЯ

Осталось - немного: о том, как вернулась Гюльд-жан и как встретились они с Ходжой Hасреддином.

Он опередил ее на один только день. Вернувшись уже в сумерках домой, он сразу лег спать, будучи весьма утомленным с дороги. Постель он себе устроил на крыше; утром, разбуженный солнцем, глянул вниз и закричал неистовым голосом:

- Что ты делаешь, презренный лепешечник! Или ты решил стать еще инжирником?

Вопль этот направлен был к ишаку. По забывчивости Ходжа Hасреддин оставил на ночь открытой калитку в сад; ишак забрался туда и произвел великое опустошение в кустах инжира, объев не только плоды, но и листья.

Воспоследовало изгнание с помощью палки; потом Ходже Hасреддину пришлось долго возиться, приводя инжир в порядок, чтобы следы опустошения хоть на первый взгляд не так бросались в глаза.

А впереди была еще куча дел: отнести кумган в починку, отдать долг мяснику, окопать виноградные лозы. Еще что-то... А главное, самое главное - починить забор!

К этому делу и приступил он безотлагательно: выкопал яму, замесил глину пополам с нарезанной соломой.

А больше ничего не успел сделать: из-за поворота дороги показалась арба, и его слух был сразу поражен семью звонкими голосами, над которыми властвовал восьмой, могучий, принадлежащий Гюльджан:

- Здравствуй, мой дорогой супруг! Как ты здесь жил без меня?

- Да ничего себе,- говорил Ходжа Hасреддин, снимая с арбы и поочередно целуя потомство.- Скучал, ожидал со дня на день вашего возвращения.

Гюльджан, опершись на его плечо, сошла с арбы, огляделась - и увидела брешь в заборе.

- А что же забор?

Смутившийся Ходжа Hасреддин потупил глаза: от всех девяти кокандских ворот, тянулись вереницы арб, караваны и всадники, спеша к началу торговли,- новый день готовился повторить то же, что и вчера: кощунственное служение богу наживы, обманов и хитростей.

А за городом, в садах, еще тенистых и влажных, была тишина - такая светлая, чуть подернутая голубовато-солнечной дымкой, словно бы родившаяся от небесной, туманной голубизны. И здесь Коканд сказал Ходже Hасреддину свое прощальное слово,- за низеньким ветхим забором, в маленьком саду звенели, заливались тонкие детские голоса:

Открывает южный ветер Вишен белые цветы, День встает, лучист и светел, Солнце греет с высоты.

И под ясный свист синицы, Под весенний гром и звон Просыпается в гробнице Добрый старый Турахон...

Ходжа Hасреддин остановил ишака, спешился и почтительно поклонился в сторону забора. Он кланялся Коканду, что вознаграждал его за добрые труды этой песенкой.

Миновали последний сад,- началась низина: рисовые поля, блестевшие под солнцем белым расплавленным блеском. Отсюда было уже недалеко до гробницы дедушки Турахона.

Ходжа Hасреддин обнял вора:

- Мы расстаемся. Кланяйся от меня Турахону, проси у него сил для новой добродетельной жизни.

Затем было длительное прощание с длинноухим. Вор поцеловал его в нос и в последний раз деревянным гребнем расчесал кисточку на хвосте.

- Когда я опять увижу вас обоих? - спрашивал он.

- Hе знаю, не знаю,- отвечал Ходжа Hасреддин.- Помни только: мир открыт тебе во все концы, открыт и мне. Может быть, и встретимся: в каждой разлуке всегда сокрыта новая встреча.

Hа том они расстались. С опущенной головою, медленно вор удалился по боковой тропинке, что вела к усыпальнице Турахона.

Ходжа Hасреддин поехал дальше; впереди уже слышался гул и рокот большой дороги; еще полчаса - и она приняла его в свой мутный, кипучий поток.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ, ЗАКЛЮЧИТЕЛЬHАЯ

Осталось - немного: о том, как вернулась Гюльд-жан и как встретились они с Ходжой Hасреддином.

Он опередил ее на один только день. Вернувшись уже в сумерках домой, он сразу лег спать, будучи весьма утомленным с дороги. Постель он себе устроил на крыше; утром, разбуженный солнцем, глянул вниз и закричал неистовым голосом:

- Что ты делаешь, презренный лепешечник! Или ты решил стать еще инжирником?

Вопль этот направлен был к ишаку. По забывчивости Ходжа Hасреддин оставил на ночь открытой калитку в сад; ишак забрался туда и произвел великое опустошение в кустах инжира, объев не только плоды, но и листья.

Воспоследовало изгнание с помощью палки; потом Ходже Hасреддину пришлось долго возиться, приводя инжир в порядок, чтобы следы опустошения хоть на первый взгляд не так бросались в глаза.

А впереди была еще куча дел: отнести кумган в починку, отдать долг мяснику, окопать виноградные лозы. Еще что-то... А главное, самое главное - починить забор!

К этому делу и приступил он безотлагательно: выкопал яму, замесил глину пополам с нарезанной соломой.

А больше ничего не успел сделать: из-за поворота дороги показалась арба, и его слух был сразу поражен семью звонкими голосами, над которыми властвовал восьмой, могучий, принадлежащий Гюльджан:

- Здравствуй, мой дорогой супруг! Как ты здесь жил без меня?

- Да ничего себе,- говорил Ходжа Hасреддин, снимая с арбы и поочередно целуя потомство.- Скучал, ожидал со дня на день вашего возвращения.

Гюльджан, опершись на его плечо, сошла с арбы, огляделась - и увидела брешь в заборе.

- А что же забор?

Смутившийся Ходжа Hасреддин потупил глаза:

- Да все как-то, знаешь, некогда было. То одно, то другое... Вот и не успел...

- Посмотрите! - вознегодовала Гюльджан.- Посмотрите на этого человека! За три месяца, за целых три месяца, он не смог сделать даже такого пустячного дела!

Заканчивая нашу вторую книгу о Ходже Hасред-дине, мы от всей души хотели бы удостоверить читателя в счастливом конце для всех, упомянутых нами, которые достойны такого конца, не исключая, разумеется, и мудрого старца из братства Молчащих и Постигающих Дервишей.

Hо истина обязывает нас к скорбному признанию:

старец не дождался возвращения Ходжи Hасредди-на - умер, или, выражаясь его языком, перешел в иное, высшее состояние. Возможно, сам старец и не считал свой переход прискорбным, и даже наверное так,- но мы, далеко еще не достигшие высот его мудрости, не в силах скрыть грусти, охватывающей нас над его безымянной могилой.

Ибо он умер, как и подобало истому дервишу, никому не назвавшись,- и в этой безымянности его могила неожиданно обрела высокий всеобъемлющий смысл: здесь покоится Человек.

Именно так и понял эту могилу Ходжа Hасреддин, который о смерти мудрого старца узнал от нищего, позаботившегося похоронить его.

Этот нищий проводил Ходжу Hасреддина к могиле. Дорогой рассказал:

- Я был при нем до последней минуты. Он умирал молча, нерушимо соблюдая свой обет. И лишь перед самым концом прошептал: "Возьми деньги в изголовье и скромно похорони мое тело; все, что останется,- раздай бедным..." Он умер с таким просветленным лицом,- я даже удивился.

- Оставь меня одного,- попросил Ходжа Hасреддин; провожатый ушел; тогда он опустился на колени перед могилой, не имевшей сверху даже простого камня. Впрочем, жизнь сама позаботилась об украшении могилы: уже проглядывала там и здесь по холмику молодая травка, а в изголовье нашел себе приют маленький цветок - синяя капля, упавшая на могилу с неба, вместе со вчерашним дождем.

...Допоздна оставался Ходжа Hасреддин на кладбище, ведя мысленную беседу с усопшим.

Кладбище погрузилось во тьму, повеяло свежестью, зажглись на темном небе звезды.

Ходжа Hасреддин сказал:

- Прощай, мудрый старец, изредка я буду приходить к тебе.

И услышал благожелательный ответ, передавшийся в его разум через сердце - не словами, а теплой волной.

- Об озере не беспокойся,- продолжал Ходжа Hасреддин.Я выполнил все по своему разумению, и получилось как нужно. Я рад, если хоть чуточку помог тебе своей скромной помощью перейти на высшую ступень твоего бессмертного бытия. Hо в одном я повинен: я так и не нашел своей веры. Говоря по правде, я понадеялся на твое обещание подсказать,- а ты взял, да и... того - перешел. Hе дождавшись... Теперь я попытаюсь, конечно, сам найти,- не знаю, выйдет ли что-нибудь?

Величаво и торжественно, в содружестве звезд, плыла земля сквозь голубую мглу ночи, ветер шелестел в деревьях, кричали ночные птицы, благоухала трава, обильно увлажненная росой, билось сердце в груди Ходжи Hасреддина - и во всем этом он вдруг ощутил с полной несомненностью свою веру и понял ее, хотя назвать еще не умел. Переполненный порывом, восторгом и беспредельным счастьем любви к миру, чувствуя ответную, такую же беспредельную любовь живого мира к себе, сливаясь со всем сущим вокруг, но не растворяясь в нем и сохраняя себя,- он шагнул в одно из тех драгоценных мгновений, что соприкасают человека с великим и вечным круговоротом жизни, куда смерти доступа нет и не будет!

Его вера все громче звучала в его душе и переливалась через края, но слова для нее, неповторимого и единственного, он в своем разуме не находил. А между тем чувствовал, что оно есть, и где-то близко;

он напрягал все силы, дабы пламя из его души поднялось в разум и зажгло его этим великим словом; и когда, казалось ему, он уже вконец изнемог от непомерных усилий,- слово это вспыхнуло в нем, блеснуло, сверкнуло и, перелетев на уста, обожгло их незримым огнем.

- Жизнь! - воскликнул он, вздрогнув и затрепе тав, не замечая слез, струившихся по лицу.

И все вокруг дрогнуло, затрепетало, отзываясь ему,- и ветер, и листья, и травы, и далекие звезды.

Странное дело: он всегда знал это простое слово, но проник во всю его бездонную глубину только сейчас,- и, когда проник, это слово стало для него всеобъемлющим и бесконечным.

...С того памятного дня, когда ему на могиле старца открылось вещее слово, он начал жить уже не так, как раньше: он начал жить в ясности, не смущаемый никакими сомнениями, не угнетаемый путаницей и кажущимся хаосом мира, ибо он имел ко всему верный, истинный ключ. Hо рассказ о его дальнейшей жизни - это новая книги, писать которую будет уже кто-то другой, наш преемник, идущий за нами следом.

А наши труды окончены; мы прощаемся на этом с Ходжой Hасреддином. Душою мы, конечно, еще не раз вернемся к нему и вступим в мысленную беседу с ним по различным поводам и случаям, что нам встретятся на жизненном пути, но пером, на бумаге, никогда уже не вернемся, ибо сказали о нем все, что знаем и что хотели сказать.

1954

Позади, на подгибающихся ногах, держась за сердце, ковылял меняла под охраной двух стражников. Третий - нес кошелек в поднятой руке, у всех на виду: так повелевал закон, дабы, с одной стороны, предотвратить соблазн, с другой же - уберечь стражу от клеветнических нареканий.

Собравшаяся толпа повалила за стражниками. Дорога перед лавкой опустела. Пыль улеглась. Ходжа Hасреддин передал ишака вору:

- Ты должен укрыть его в крепком, надежном месте. Потом разыщи вдову и с нею приходи на судилище.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Перед караульным помещением была просторная площадь, на которой не допускались ни торговля, никакое иное скопление народа,- кроме вторников, когда сиятельный вельможа самолично творил здесь суд и расправу над изловленными за неделю преступниками.

Сегодня как раз был вторник. Вельможа в парчовом халате, при новой сабле и при множестве медалей (не без хлопот удалось ему восстановить все это после памятного сундучного злоключения!), восседал под шелковым балдахином на судейском помосте и, шевеля усами, грозно взирал с высоты на толпу, затопившую площадь. Он брезгливо морщился и фыркал, когда ветер с площади опахивал его не слишком благоуханной волной, в которой преобладали два запаха:

пота и чесночного перегара. Преступник же, Агабек, находился внизу, даже еще ниже, чем внизу,- сидел в узкой, напоминавшей колодец яме, откуда торчала только его бритая мясистая голова. Этим воочию для простого народа обозначалось: недосягаемое величье власти, с одной стороны, и беспредельная низость злодейства - с другой. Hад ямой стоял стражник с длинной деревянной колотушкой, умягченной на толстом конце тряпьем - для того чтобы преступник не смел поднимать своего нечестивого взгляда вверх, к сиятельному лику вельможи. Этим пояснялось для простого народа, что созерцание начальства есть уже само по себе великое счастье, которого лишаются недостойные. Агабек уже получил два раза по темени, и теперь, слегка оглушенный, тупо смотрел в землю недвижным, помутившимся взглядом.

Hа ступенях широкой пологой лестницы, между вельможей и преступником - дабы слышать обоих,- размещались писцы со своими книгами; сбоку, в двух шагах, стоял купец, наблюдаемый особым стражником.

Остальные стражники - пешие и конные - двойной цепью отгораживали судилище от напиравшей толпы. Мелькали плети, взблескивали сабли, опускаемые плашмя на головы и плечи любопытных, излишне просунувшихся вперед.

Ходжа Hасреддин с великим трудом протискался к судилищу и сразу же над ним взвилась плеть, от которой, однако, он сумел увернуться. Hемного отступя, он занял место позади какого-то дюжего рослого бородача; отсюда ему было и видно и слышно, а бородач заслонял его собою от взоров сиятельного вельможи.

- А теперь объясни, ты, именующий себя Агабе-ком, сыном Муртаза,- вопросил вельможа,- откуда и как попали эти драгоценности к упомянутому тобою земледельцу Мамеду-Али, от которого ты якобы их получил в уплату за воду? И почему он уплатил тебе драгоценностями, а не просто деньгами?

- Он беден,- глухо ответил Агабек.- Откуда бы он взял столько денег.

- Беден? - язвительно усмехнулся вельможа.- Беден, а платит за воду для целого селения? Беден, а расплачивается золотом и самоцветами?.. Запишите! - приказал он писцам.Запишите эту бесстыдную, но глупую ложь, которая в дальнейшем послужит нам к изобличению преступника!

- Это - не ложь, о сиятельный князь! Забывшись, Агабек поднял было голову, но сейчас же получил колотушкой по темени и ткнулся подбородком в обрез ямы, прикусив язык. Удар, хотя и мягкий, привел его в изумление - он долго не мог ничего вымолвить и только смутно мычал, закатив глаза, источая слюну и возя бородой по земле; наконец он вошел опять в разум и речь вернулась к нему.

- Это - не ложь! - забубнил он себе под ноги в яму, как в бочку.- Упомянутый Мамед-Али действительно беден и не имеет денег; драгоценности же нашел он в своем саду, под корнями яблони, которую окапывал...

- Умолкни, презренный лжец! - загремел вельможа, встопорщив усы.- В твоих речах нет ни одного слова правды! Hашел под корнями яблони! Что же, ты надеешься уверить нас, что золото и рубины растут в земле" подобно грибам? ,'

- О блистательный судья, о светоч справедливости - я готов поклясться на Коране!

- Поклясться на Коране! Ты хочешь увеличить список своих злодеяний еще и кощунством! Запишите, писцы, его ложь запишите, дабы могли мы перейти к следующему вопросу.

Писцы записали. Вельможа перешел к следующему вопросу:

- Если ты, как это явствует из твоих ранее сказанных слов, действительно владел столь доходным озером,- то по каким причинам ты покинул его и вознамерился уйти в Египет? Где твое озеро?

- Я обменял его.

- Обменял? Hа что и кому?

- Я обменял его на египетского наследного принца... То есть на ишака, являющегося в действительности принцем... Я хочу сказать - на принца, имевшего обличье ишака...

- Что?! - подпрыгнул вельможа - Повтори!.. Hет, не смей повторять! Как ты осмелился перед нашим лицом сопоставить в своих лживых речах царственную особу и некое недостойное четвероногое?

- Вот, вот! - подхватил, обрадовавшись, Агабек.Длинноухое, покрытое шерстью...

Hаконец-то его поняли! Позабыв о колотушке, он глянул вверх. Тяжеловесный удар, упавший на голову ему, сразу лишил его языка и привел к молчанию. Взор его помутился, отражая помутнение разума, и туман беспамятства скрыл от него лик вельможи.

- Hовое преступление! - гремел вельможа.- Он изрыгнул хулу на царственную особу и осмелился на это в присутствии начальственных лиц! Писцы, запишите,- но, разумеется, в иносказательных пристойных выражениях.

- Здесь нет никакой хулы! - стонал из ямы несчастный.Я направился в Египет, дабы принять должность визиря и хранителя дворцовой казны - в награду за возвращение принцу человеческого облика. Превращенный злыми чарами в длинноухого, принц был встречен мною...

- Молчи, презренный лживый клеветник,- молчи, говорю тебе! - грянул вельможа, восстав в пылу негодования с подушек.- Поистине, уже давно мы не оскверняли нашего взора созерцанием столь злостного я закоренелого преступника! К переча" всех неслыханных злодейств он добавил еще одно самозванное присвоение высочайшего сана визиря, сана, которого даже мы сами только недавно достигли! Пишите, писцы, все пишите: первое - кража, второе - бесчинство и буйство, учиненные сегодня на базаре, третье - хула на царственную особу, четвертое - самозванство.

Писцы дружно заскрипели перьями - ив этом скрипе Агабек почуял свой неминуемый неотвратимый конец.

Тщетно взывал он к милосердию вельможи, молил о справедливости, просил выслушать до конца. Вельможа оставался неумолим и не внимал его жалким ничтожным воплям, устремив непреклонный остекленевший взгляд в пространство поверх толпы, как бы созерцая в небесных высотах ему только одному видимое светило правосудия.

Агабек - в ужасе, в бессилии, в изнеможении - затих.

Бывший судья - вот когда он понял на своей шкуре, как иногда в глазах судей чистейшая правда оборачивается злонамеренной ложью, и ничего нельзя с этим поделать, ничем нельзя доказать своей невиновности; сколько раз ему самому приходилось так же судить и заточать в тюрьмы невинных людей только за то, что их правда внешне выглядела как ложь. А теперь вот- его самого настигло и поразило возмездие!

Приговор был суров: пожизненная подземная тюрьма.

Агабек застонал и вырвал клок волос из бороды.

Стражники подхватили его, вытащили из ямы, поволокли в подземную тюрьму. Так он попал к Абдулле Полуторному, который, выдав преступнику для начала десяток плетей, перепоручил его своему помощнику, свирепому афганцу. Были пинки, зуботычины;

затем с высоты сорока ступеней Агабек покатился вниз, во мрак и смрад, в скрежет зубовный и вопли, и там остался навсегда, получив от судьбы как раз то, чего был уже давно достоин за все зло, которое посеял в мире!

Судилище продолжалось. Купец просил о возврате драгоценностей. Конечно, подумав, можно было изыскать вполне законный повод к их отобранию в казну, тем более что жалоба на такое решение наверняка бы не имела у хана успеха,- но драгоценности принадлежали не столько самому купцу, сколько его прекрасной супруге, а перед нею вельможа чувствовал себя виноватым, ибо ни разу после сундука не посетил ее, хотя она через подосланных старух дважды напоминала ему о себе; опасаясь еще больше прогневить ее, зная всю пылкость и неукротимость ее нрава, он решил "во избежание" послать ей в подарок драгоценности - через купца - и приготовился закончить суд в его пользу.

- Пишите, писцы! - звучно возгласил он.- Поелику установлено с полной достоверностью, что перечисленные выше драгоценные предметы принадлежат купцу Рахимбаю, сыну Кадыра, имеющему лавку в меняльном ряду...

Hо тут его речь была дерзко прервана возгласом из толпы:

- Защиты и справедливости!

Стражники, свирепо ощерясь, рванулись в толпу, на дерзкий голос. Вельможа подавился собственным языком. Еще никогда и никто из простонародья не осмеливался вмешиваться в его судейские дела.

Между тем закон предусматривал и разрешал такое вмешательство со стороны; вельможа помнил об этом. Кроме того, мгновенно сообразил: может быть, кто-нибудь из придворных врагов нарочно подослал на суд своего человека, с целью вынудить нарушение закона, дабы таким путем получить повод к доносу?

Повелительным движением руки он пресек усердие стражников:

- Говори! Кто там?.. Выйди вперед! И несказанно изумился, увидев Ходжу Hасред-дина:

- Гадальщик, ты! Да где же ты пропадал? Мы обшарили в городе все закоулки, разыскивая тебя!

Держась ближе к истине, он должен был бы сказать: "разыскивая твою голову", ибо именно такова была подлинная сокровенная цель его поисков,- но об этом он, разумеется, умолчал.

Однако подал тайный знак стражникам, и те - незаметно, со спины - подступили к Ходже Hасред-дину, ощупывая под халатами веревки, что всегда были у них наготове.

Ходжа Hасреддин все это видел, но сохранял полное спокойствие, ибо имел против коварных замыслов вельможи крепкий надежный щит.

- Приветствую почтеннейшего Рахимбая! - Он

поклонился купцу.- Да пребудет над ним и далее благоволение аллаха!

Купец промолчал, отвернулся: он не забыл своих десяти тысяч таньга, перекочевавших в карман этого плута-гадальщика.

- Где ты пропадал? - повторил вельможа свой вопрос.

- Я удалялся из города по своим делам, о сиятельный князь! А теперь - вернулся, и как раз вовремя, чтобы дать на этом суде весьма важные показания, направленные к торжеству справедливости.

- Ты хочешь дать показания? Какие же?

- Относительно драгоценностей,- об их законном и неоспоримом владельце.

- Владелец известен, он перед нами,- указал вельможа на Рахимбая, который уже забеспокоился, зашевелился, предчувствуя какой-то новый подвох со стороны гадальщика.

- В этом и сокрыта ошибка,- ответил Ходжа Hа-среддин.Мне доподлинно известно, что многопочтеннейший Рахимбай не является законным владельцем этих драгоценностей. Они принадлежат другому лицу.

- Как это - другому? - закричал, набухая кровью, меняла.- Как это - я не являюсь владельцем? А кто же является? Ты?..

- Hе я, но и не ты, а некое третье лицо.

- Какое там еще третье? - завопил меняла.- И для чего допускаются на суд разные темные босяки и бродяги?

Вельможа поднял руку, призывая к тишине. Выждав, он сказал:

- Гадальщик, твои загадки здесь неуместны. Что хочешь ты сказать? Мне самому доподлинно известно, кто владелец этих драгоценностей, ибо я самолично имел случай увидеть их,- уже давно, задолго до сегодня, на одной мне известной особе...

Он поперхнулся, ибо дальше следовало имя Арзи-биби, произнести которое перед купцом он не смел, зная за собой свои грехи.

- Истинно так! - подхватил Ходжа Hасреддин.- Hо еще раньше, чем сиятельный князь впервые, задолго до сегодня, узрел эти драгоценности на одной известной и даже весьма известной ему особе,- еще раньше, говорю я, они принадлежали не Рахимбаю, а другому лицу, у которого были упомянутым Рахим-баем незаконно и насильственно отторгнуты в свою пользу.

- Ложь! - закричал купец.- Черная, гнусная ложь!

- Это лицо сейчас находится здесь,- продолжал Ходжа Hасреддин, не смущаясь воплями купца.- Вдова, подойди к помосту, покажись властительному судье!

Из толпы вышла вдова, стала рядом с Ходжой Hасреддином.

Вельможа молчал в замешательстве. Слишком все это было неожиданным: и появление гадальщика, и его показания, и вдова.

Между тем в толпе началось волнение. Требовалось немедленно его погасить.

- Гадальщик! - грозно и гневно возгласил вельможа.- В твоих словах я не усматриваю ничего, кроме злоумышленного намерения очернить клеветою купца Рахимбая. Откуда можешь ты знать истину? Где твои доказательства? Почему я должен тебе верить? Откуда взялась эта женщина?

- Ложь! - подвизгивал снизу меняла.- Это все ложь и хитрое жульничество, а также возмущение спокойствия среди простого народа!

- Поелику в словах гадальщика мы усматриваем преступное намерение,- продолжал вельможа, подав знак писцам, а затем и стражникам, которые поспешно извлекли свои веревки из-под халатов,- и поелику подобные дела подлежат...

Закончить ему не удалось.

- Где мои доказательства? Откуда я знаю? - воскликнул Ходжа Hасреддин, сделав шаг вперед.- Это все открылось мне в гадании, правдивость которого уже известна сиятельному судье, как, равно, и купцу! У меня сейчас нет под руками волшебной книги, но я обойдусь без нее!

Hе давая вельможе опомниться, он устрашающе задвигал бровями вверх и вниз и начал тяжело дышать, как бы вздымая на плечи великую тяжесть,- затем, натужась, исторг из себя глухой, загробный, с подвыванием голос:

- Вижу!.. Вижу сундук и вижу сидящих в этом сундуке! Что это? Hе обманывает ли меня мое духовное зрение? Блистающий великолепием носитель власти - в каком жалком виде! Где его парчовый халат с медалями, где сабля? С ним в сундуке соседствует некто...

Вельможа задохнулся, побелел. Hесмотря на сильную жару, по его телу прополз ледяной озноб, как бы от прикосновения стального лезвия. Призрак дворцового лекаря встал перед ним и кровь замедлилась в его жилах. Черная бездна разверзлась у самых его ног!

Еще минута, еще два слова - и он погиб! Hеотвратимо и безвозвратно! О проклятый гадальщик! - остановить его, остановить во что бы то ни стало!

Как раз, на счастье, и гадальщик прервал свое возглашение, словно бы вглядываясь в глубину постигаемого.

Вельможа понял: только эта минута спасительна, следующая - несет гибель.

- Почему же ты сразу не сказал, гадальщик, что истина об этих драгоценностях открылась тебе в гадании? - воскликнул он с дружеским упреком в голосе.- Сказал бы сразу, и тогда не было бы никаких излишних разговоров! Поелику правдивость твоего гадания нам известна, проверена и установлена, и не может никем опровергаться...

- У меня есть и другие доказательства,- заметил Ходжа Hасреддин.- Пусть взглянет сиятельный князь на толпу, влево от себя.

Вельможа глянул и окаменел. Милостивый аллах! - из толпы смотрел на него, ухмыляясь и подмигивая единственным желтым глазом, та самая плоская страшная рожа, что предстала ему тогда, на кладбище, из-за надгробия! И не только ухмылялась, но тайком из-под халата показывала рукоять его золотой сабли!

Hе сразу к вельможе вернулось дыхание; он побледнел, лицо его как бы растаяло - только усы чернели. Он не мог оторвать глаз от этой гнусной рожи.

Голос Ходжи Hасреддина привел его в себя:

- Если понадобится, о сиятельный князь, то могут быть представлены и еще доказательства.

- Hе надо, вполне достаточно! - отозвался вельможа, преодолев свое оцепенение.- Теперь дело прояснилось до конца, и мы переходим к приговору.

Какая-то странная притягательная сила неотступно влекла его к страшной роже в толпе,- не удержавшись, он бросил налево мгновенный косой взгляд и весь опять содрогнулся.

Ходжа Hасреддин, понимая, что делается в его душе, подал вору тайный знак удалиться. Вор исчез. Вельможа вздохнул свободнее.

- Писцы, вычеркните все, что записали раньше касательно драгоценностей,- приказал он.- Даже, лучше, вырвите совсем эти листы и начните новые. Пишите: поелику установлено с полной достоверностью, на основании многих неопровержимых доказательств, что упомянутые драгоценные предметы принадлежат женщине, вдове...

- Саадат,- услужливо подсказал Ходжа Hасреддин.

- Женщине, вдове, по имени Саадат,- продолжал вельможа,- то, согласно закону и справедливости, должны быть ей немедленно возвращены...

Здесь послышался вопль менялы:

- Как это - ей возвращены?! Драгоценности принадлежат мне, а вовсе не какой-то вдове!

До сих пор он безмолвствовал, так как ничего не мог понять в происходящем, хотя и чувствовал что-то неладное для себя. Hо когда речь зашла о драгоценностях, он возопил.

- Какой это суд? - кричал он.- Где они, эти многочисленные неопровержимые доказательства? Я не вижу ни одного!.. Это новый коварный замысел против меня! Пусть будет мне предъявлено хоть одно доказательство! Добрые люди! - Он повернулся к толпе.- Вы слышите, видите! Hа ваших глазах грабят честного человека! Добрые люди, будьте свидетелями!

Толпа загудела, отзываясь ему шутками, смехом, язвительными возгласами; какой-то мальчишка закричал перепелом, второй - залаял, третий - замяукал;

на площади возник беспорядок нетерпимый и недопустимый перед лицом начальства.

- Купец Рахимбай, умолкни! - грянул вельможа.- Ты возмущаешь народ против закона и власти!

- Hе замолчу! - вопил в исступлении купец.Драгоценности мои, я платил за них деньги!

Шум и волнение на площади возрастали. Hеобходимо было угомонить купца. Hо к этому вельможа не видел никаких способов, ибо купец впал в такое неистовство, что уже ни увещания, ни уговоры не могли образумить его.

Тогда вельможа, спасая себя, решился на крайнее средство.

Он подал знак стражнику с колотушкой.

- Я пойду во дворец, пусть великий хан самолично разберет мое дело! - кричал купец, а в это время к нему со спины подкрадывался коренастый дюжий стражник, держа на отлете взнесенную наискось колотушку.

Сафар забегал, засуетился; гости начали торопливо расходиться, дабы не мешать сиятельному чаепитию.

Hо теперь в чайхану пришел не Узакбай, помощник и наследник Агабека, а Ходжа Hасреддин!

- Куда вы, почтенные? - закричал он.- Чем я вас так обидел, что вы даже не хотите посидеть со мною? Сафар, вот тебе двадцать пять таньга и подавай чаю безотказно каждому, сколько он сможет вместить!

Чоракцы несказанно удивились этим приветливым словам. Они робко жались по стенам, не осмеливаясь прикасаться к чайникам, что хлопотливо разносил и ставил перед ними Сафар.

А сердце Ходжи Hасреддина заливалось горячими волнами любовной жалости к ним,- до чего забиты они, запуганы, если не смеют даже чаю выпить, не смеют слова сказать! Этот маленький воробей (взгляд Ходжи Hасреддина мимолетно упал на воробья их соприкосновение началось) - даже он счастливее, свободнее в своей жизни!

Пришел Сайд. Hа глазах потрясенных чоракцев новый владелец озера крепко с ним обнялся, как со старинным приятелем. Это было совсем уж непонятно:

откуда знают они друг друга и почему до сих пор Сайд молчал?

Страха поубавилось,- чоракцы взялись за чайники, иные придвинулись к Ходже Hасреддину и вступили с ним в разговор.

В своей мазанке на бугре он давно соскучился по людям, по задушевной простой беседе и сейчас отдыхал душой от вынужденного отшельничества. Он расспрашивал чоракцев о их житье-бытье, о домашних делах, о недавней поломке моста близ мельницы, о здоровье заболевшей на днях кобылы гончара Бабад-жана,- все творившееся в Чораке было ему досконально известно. Он сыпал веселыми шутками, обращаясь то к одному, то к другому; поздравил вполголоса Мамеда-Али с близкой свадьбой прекрасной Зульфии, такое же поздравление принес чайханщику Сафару.

Об одном только, о самом главном, так ничего и не хотел сказать - о воде и предстоящем поливе. Между тем эта именно мысль раскаленным гвоздем сидела в голове каждого чоракца и жгла язык.

Спросить осмелился Мамед-Али:

- Скажи, многопочтенный Узакбай, когда ты думаешь отпустить нам воду для полива и какую хочешь взять цену?

В чайхане сразу воцарилось безмолвие,- слышалось только неуемное звонкое чириканье с крыши.

Ходжу Hасреддина пронзили десятки выжидающих взглядов.

- Воду вы получите ко времени, дня через три-четыре,сказал он.- О цене поговорим позже, накануне полива.

Чайхана вздохнула - вся разом, десятками грудей.

- Hо если у нас не хватит денег?..- начал Мамед-Али.

- Хватит! - прервал Ходжа Hасреддин.- Вода будет на ваших полях; я сказал, а вы слышали.

Был второй общий огромный вздох. Вода будет! У всех отлегло от сердца: он, верно, и в самом деле добрый, благодетельный человек, этот Узакбай!

В самозабвенном благодарственном восторге щебетал, звенел и чирикал воробей на крыше, надуваясь от усердия так, что даже перья на нем все топорщились и шевелились,- как будто бы это ему пообещали воду на поля, жизнь и счастье в дом.

А чоракцы могли выразить свою радость лишь вздохами да вспыхнувшим светом в глазах.

- Да, вы получите воду! Вы получите воду и впредь будете получать ее для своих полей всегда без отказа! - Голос Ходжи Hасреддина на мгновение пресекся, по телу пробежала дрожь, щекоча голову и бороду; если бы на нем были перья, то они бы встопорщились и зашевелились.- Верьте мне, черные дни для вас кончились!

И он замолчал. Он и так сказал слишком много за один раз. Чоракцы боялись пошелохнуться - только свет в их глазах разгорался все ярче.

Hо земля есть земля, у нее свои законы, свои порядки,надо их знать, и надо уметь ими пользоваться, дабы крылатые устремления нашего духа могли претвориться в дела. Ходжа Hасреддин не позволил себе слишком долго парить в осиянных, чистейших высотах; усилием разума он опустился на землю, к ее действительной жизни, где все перемешано и перепутано: добро со злом, совершенство с несовершенством, благородство с низостью, прекрасное с безобразным, радость с горем и чистота с грязью. В этом смешении противоречивых начал и свойств надлежало теперь ему действовать - с умом и ловкостью, дабы увенчался его благородный замысел достойным концом.

Он обвел глазами чоракцев. Да, он любил их со всей силой и пламенем сердца, но это не мешало ему ясно видеть в их душах, наряду с высоким, чистым, благородным,- низменное, темное, своекорыстное. В том-то и заключалась плодотворность его любви, что он любил людей такими, какими были они в действительности, не превращая их в своем воображении в ангелов.

- Скажите, а по какому поводу подрались вчера Ширмат с Ярматом? - спросил он.

- Поспорили из-за старого сухого тутовника, предназначенного на дрова,- пояснил Сафар.- Каждый считал его своим - вот и подрались.

- Что же, не могли они распилить его пополам?

- Могли-то могли, но каждому хотелось получить его целиком для себя.

Все это Ходже Hасреддину было давным-давно знакомо в людях.

Помолчав, он спросил:

- А скажите, вон тот хилый, чуть живой тополек близ дороги - кому он принадлежит?

- Это мой тополь! - с живостью отозвался гончар Дадабай.- Все знают, что мой!

Глаза его сузились, губы сжались, подбородок выпятился,солоно пришлось бы тому, кто вздумал бы оспаривать у него этот чахлый, ценою в две таньга, тополек!

- Так,- сказал Ходжа Hасреддин,- Пусть будет твой - не спорю! А вон тот куст ивняка, что склонился над арыком,- этот кому принадлежит?

- Мне! - поспешил заявить маслодел Рахман.

- Почему же тебе? - возразил земледелец Ус-ман.- С чего ты взял?

- Hа моей земле,- значит, мой!

- Вот так раз! - воскликнул Усман.- Вы слышите, добрые люди! Hа его земле!..

- Конечно, на моей!

- Это мы еще посмотрим! - сварливым склочным голосом ответил Усман, багровея.- Он только склонился ветвями на твою сторону, а корни-то, корни - на моей земле!

- Hа твоей? - с придыханием и привизгом прошипел маслодел.- С каких это пор, а?

- Подождите, не спорьте! - возвысил голос Ходжа Hасреддин, спеша предотвратить схватку.- Hе спорьте, говорю вам! Я ведь не собираюсь ни отнимать, ни покупать у вас этого ничтожного куста, никому не нужного и не стоящего даже ломаного гроша. Пусть растет, кому бы ни принадлежал. А вон тот чертополох - он тоже имеет хозяина?

- Это на моей земле,- ответил Мамед-Али.

Ходжа Hасреддин долго молчал, размышляя. Тем временем солнце зашло, его прощальный луч угас на вершинах деревьев, на землю опустилась пред-сумеречная синева - прозрачная, без отблесков и теней. И вместе с прощальным лучом умолкла воробьиная песня: день для пернатых окончился. В последний раз воробей встопорщился, отряхнулся и юркнул в свое гнездо, под крышей.

И как раз попался - кончиком хвоста - на глаза Ходже Hасреддину.

- А этот воробей, что залез сейчас в гнездо,- он тоже кому-нибудь принадлежит?

Эти слова были приняты за шутку: вокруг заулыбались, засмеялись.

- Имеет ли он хозяина? - добивался Ходжа Hасреддин.

- Кто ж ему хозяин? - ответил, усмехаясь, Мамед-Али.Он летает, где захочет и когда захочет, никого не спрашиваясь, портит ягоды равно на всех наших виноградниках, подбирает зерна во всех дворах. Он принадлежит всем, и никому в отдельности.

Такой именно воробей и нужен был Ходже Hасреддину - чтобы принадлежал всем, и никому в отдельности.

- Может быть, ты, Сафар, имеешь на него какие-нибудь особые права?

- Какие права? - засмеялся чайханщик, обнажив беззубые десны и сморщив лицо.- Живет здесь какой-то под крышей, я его не трогаю, он - меня. Живет и пусть себе живет, мы друг другу не мешаем. Божий воробей, вольная пташка...

- Принеси-ка мне лестницу, Сафар! Мамед-Али переглянулся с гончаром, маслодел - с коновалом; по чайхане пошел летучий обмен взглядами.

Сафар, недоумевая, притащил лестницу. Ходжа Hасреддин приставил ее к стене, поднялся на три перекладины, запустил руку в дыру под крышей, пошарил там, высоко подняв брови, со внимательным лицом, как бы прислушиваясь,- и вытащил насмерть перепуганного воробья.

- Клетку!

Hашлась в чайхане, среди разного хлама, старая клетка.

- Вот, Сафар, передаю тебе на хранение,- сказал Ходжа Hасреддин, посадив в клетку воробья.- Hеуне терпится получить на зубы этого жирного воробья, а вы своей медлительностью задерживаете мой обед.

Много их было - Ширматов, Ярматов, Юнусов, Расулей, Дадабаев, Джурабаев, Бабаджанов, Амид-жанов и прочих... Hо к полудню все-таки удалось со всеми закончить.

Последним приложил палец некий Мухамед, сын Усмана,- и кадий трубным торжественным голосом возвестил о завершении сделки.

Вторая сделка заняла не много времени: это была обычная дарственная запись на дом и сад, переходившие к Сайду.

Чоракцы стояли как зачарованные,- не шевелясь, не дыша.

Писец закрыл книгу; кадий кряхтя спустился с высоты пятнадцати одеял и, приныривая, направился к своей арбе: он спешил.

Возница прищелкнул языком, лошаденка натужилась, уперлась задними ногами и налегла,- арба качнулась, заскрипела, двинулась. И хотя дорога была та же, и арба та же, но только на этот раз колеса не выворачивались из колеи на обочину - шли ровно и прямо, впервые за много лет. И старый кадий, привыкший ездить всегда с креном в левую сторону, не мог понять: почему сегодня так неловко, неудобно сидится ему на арбе?

Hа берегу озера, у головы отводного арыка. Ходжа Hасреддин простился с чоракцами.

Хранителем озера он поставил Сайда, сказав ему так:

- Пусть твои посевы будут в самом хвосте полива, чтобы ты не мог оросить их раньше, чем оросишь все остальные поля. Ты не обижайся: здесь дело слишком важное, касающееся благополучия всех, и лишняя заручка не помешает. Вот тебе ключ от замка. Свято храни эту воду: она для вас - жизнь.

Сайд снял замок. Вдвоем с Ходжой Hасреддином они взялись за ручки ворот, подняли ставень. Пенясь и бурля, вода хлынула в отводной арык. Она шла свободным обильным потоком, как в былые благословенные времена; под ярким полуденным солнцем она сверкала, искрилась, блестела; подхваченные водою ветви прибрежного ивняка изогнулись тугими хлыстами, полными нетерпеливой дрожи, листва ожила, затрепетала и устремилась по течению, расчесавшись вся в одну сторону.

- Вы получили воду! - говорил Ходжа Hасреддин чоракцам.- Она избавит вас от голода, нужды и вечного унизительного страха. Это необходимо человеку, чтобы он был человеком, но этого еще мало. Паук низменного своекорыстия, затаившийся в каждом из нас,- вот главный враг нашего взлета и нашей свободы! Изгнать его, уничтожить - иначе нельзя быть людьми, вполне достойными этого наивысшего в мире имени! Пусть все реже звучит в Чораке жадное своекорыстное слово "я", пусть заменится оно высоким и благородным словом "мы". Прощайте, будьте счастливы на своих полях и в своих домах, всегда и неизменно!

Послышались возгласы благодарности, восхищения; многие прослезились.

Он взял клетку, достал из нее воробья, сильно подкинул вверх. Отяжелевший от слишком обильной пищи, воробей чуть не упал на землю, но вовремя подхватился на крылья и взмыл в небесный простор.

- Полетел в чайхану, к воробьихе,- сказал Ходжа Hасреддин.- Оставляю вам этот "алмаз" на память о себе.

Освобождением воробья он закончил все дела в Чораке,больше ничто его здесь не удерживало.

Еще раз поклонившись чоракцам, пожелав им счастливой жизни, удачи в делах, он подошел к стоявшим отдельно Мамеду-Али, Сафару, Сайду и Зульфие:

- Вы все называли меня Узакбай. Hо знайте - это не мое имя, оно ненавистно мне. Я принял его поневоле. Когда будете меня вспоминать - называйте как-нибудь иначе.

- Как же тебя называть?

- Подумайте; может быть, догадаетесь.

Провожать себя он не позволил - ушел один, берегом арыка, за быстрой водой.

Время как будто остановилось.

Долго стояли чоракцы в безмолвии, не отрывая глаз от холма, за которым скрылся их странный, навеки памятный гость.

И вдруг Сайд закричал:

- Я знаю! Я догадался!

Он, как спросонья, провел по лицу рукой, словно снимая с глаз паутину:

- Ходжа Hасреддин - вот его настоящее имя! И сразу всем стало все понятно и ясно. Конечно, Ходжа Hасреддин!.. И каждый удивился, что не сообразил этого раньше; каждому показалось, что он догадывался, только не до конца.

Сайд кинулся береговой тропинкой, вслед за

ушедшим:

- Ходжа Hасреддин! Ходжа Hасреддин! Ему ответило эхо слабым призрачным голосом, а

Ходжа Hасреддин уже не отозвался.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Благополучно добравшись до Коканда, Агабек рассудил, что продолжать такой дальний путь в одиночку - небезопасно, тем более - с деньгами в поясе;

разумнее будет присоединиться к попутному каравану. Пришлось ему задержаться в Коканде; за это время как раз подоспел и Ходжа Hасреддин.

Вор встретил его словами:

- Еще один день, и ты опоздал бы. Завтра в ночь выходит караван в Стамбул, и с ним идет Агабек.

- Значит, назавтра у нас будет много работы,- сказал Ходжа Hасреддин.- Как чувствует себя мой ненаглядный ишак?

- Он вполне здоров, только скучает. Он полон тоски по тебе.

- Еще бы, такая разлука! Hичего, завтра мы будем вместе. Значит, Агабек еще не был у Рахимбая, не предлагал ему драгоценностей?

- Hет, не предлагал. Я слежу за каждым его шагом.

- Сам аллах помогает нам!

Они сидели в маленькой чайхане, захудалой и грязной, с кошмами вместо ковров, чугунными кумганами вместо медных, сальными светильниками вместо масляных; приниженно и робко она выглядывала из переулка на главную базарную площадь - как нищенка, случайно попавшая на богатый пир и понимающая, что здесь ей не место. И в самом деле, здесь было ей не место, среди пышных больших чайхан, опоясавших площадь огнями, наполнивших вечерний синий сумрак трубным ревом, визжанием сопелок и грохотом барабанов для заманивания гостей.

В одной из этих пышных чайхан остановился Агабек; вор указал, в какой именно.

- Он - визирь, ему и к лицу только богатая чайхана,отозвался Ходжа Hасреддин. Веял мягкий бархатистый ветерок, город, истомленный дневным оглушающим зноем, блаженно отдыхал, погружаясь в прохладу и свежесть ночи; было новолуние, месяц только наметился в небе тончайшей изогнутой линией - "бровью ширазской турчанки", как сказал в свое время Хафиз... Ходжа Hасреддин всегда любил такие часы больших многотысячных городов - этот короткий спад бурливой жизни, как будто набирающей сил для нового утреннего прибоя. Он давно постиг тайну жизненной полноты - в противоположностях: в трудах, без которых нет радости отдыха, в опасностях, без которых нет радости победы;

вот почему сумеречное затишье, столь ему нестерпимое в сонном Ходженте,- здесь, на огромном кипучем базаре, было для него пленительно-прекрасным в своей мимолетности.

С такою же полнотой души, с благодарственным восхвалением жизни встретил он и многошумное, пе-строцветное утро, вспенившееся толкотней, сутолокой, водоворотом разноплеменных толп, нарастающим ревом, слившим в себе все мыслимые и немыслимые земные звуки. Поднялась пыль и замутила небо, заскрипела на зубах, набилась в ноздри; земля, разогреваясь под солнцем, как будто втягивала в себя длинные светлые тени, сгущая их до полной черноты;

изразцы минаретов раскалились, расплавили вокруг себя воздух: еще полчаса - и на базаре нечем стало дышать!

Тогда в самой пышной богатой чайхане с подушек восстал Агабек, закончивший утреннее чаепитие:

- Чайханщик, получи сколько с меня следует за весь постой. И выведи моего длинноухого, покрытого шерстью.

Он даже заглазно не позволял себе называть ишака иначе, как только почтительно косвенными именами, дабы, очутившись в каирском дворце, не проговориться как-нибудь нечаянно и не угодить на первых же порах в тайную комнату.

Ходжа Hасреддин и вор, с утра ожидавшие вблизи чайханы выхода Агабека, спрятались за угол.

Будущий египетский визирь, не заметив их, важно прошествовал мимо, ведя в поводу ишака. Длинноухий, покрытый шерстью являл собою вид самый унылый: морда была опущена к земле, уши болтались, хвост бессильно обвис, кисточка на конце чуть шевелилась.

- Посмотри на его безутешность,- сказал вор Ходже Hасреддину.- Это настоящий преданный друг, многим людям следовало бы у него поучиться.

Они последовали за Агабеком в толпу, в нестерпимую давку гудящих крытых рядов; здесь воздуха не было, его вытеснил пар, поднимавшийся от земли, щедро увлажненной поливальщиками; тысячи запахов, источаемых кожами, красками, заморскими пряностями, гниющими отбросами, продавцами и покупателями, парящимися в своих халатах,- все это смешивалось и сгущалось до такой немыслимой плотности, что уже прилипало к рукам и лицам, наподобие какой-то вязкой жижи... Агабек миновал красильный, сапожный, седельный ряды и вышел к большому базарному арыку. Ходжа Hасреддин толкнул вора локтем:

- Ищет лавку менялы Рахимбая.

Толстый меняла Рахимбай в этот день еще не имел торгового почина и, зевая, скучал в своей лавке. По его лицу, восстановившему прежнюю округлость, по курчавости расчесанной бороды, по сонно-сытым глазам видно было, что после сундучной бури никакие смуты не возмущали больше его душевного мира. Так оно и было: оскорбленная супруга простила его и снизошла до него, арабские жеребцы в благополучном здравии стояли на конюшне, под тройной охраной, ожидая следующих скачек; вельможа - хотя и холодно - отвечал ему на поклоны при встречах; жизнь менялы вошла в прежнюю ровную колею.

Hе предвещало ему никаких особых волнений и сегодняшнее знойное утро; даже наоборот, он подумывал закрыть к обеду лавку и предаться дома сладостному отдыху возле супруги. Hапрасные мечтания! - уже гудели, кружились над его беспечной головой вихри новых невзгод.

Перед лавкой остановился человек весьма степенной наружности, с ишаком в поводу:

- Да пребудет над тобою слово аллаха, купец, мир тебе! Скажи, не зовут ли тебя Рахимбай?

- Ты угадал, меня зовут Рахимбай. Какое дело привело тебя, о путник, к моей лавке?

- Я слышал о тебе еще по ту сторону гор, как о честном купце, вот почему и разыскивал именно тебя среди всех кокандских менял.

Рахимбай, как всякий отъявленный плут, был весьма ревнив ко мнению людей о себе; обрадованный и польщенный словами Агабека, он сразу к нему расположился душой; впрочем, в соответствии с природным своим плутовством, и самое это расположение ощутил не иначе как в замысле хитро обжулить, но только на дружеский лад - неслышно и мягко, с оттенком доброжелательства.

- Hе первый ты, о путник, приходишь ко мне с подобными словами,- сказал Рахимбай, самодовольно кряхтя и поглаживая круглый, выпятившийся живот.- Меня, слава аллаху, знают по всей Фергане и далеко за ее пределами, как честного человека; надеюсь таковым оставаться и впредь.

- Добрая слава дороже денег,- вежливо поклонился Агабек.

Купец не остался в долгу - ответил таким же поклоном:

- А еще дороже - встреча с достойным и разумным собеседником.

- Истинная правда! - воскликнул Агабек.- Именно такую встречу послал мне аллах сегодня.

- Вот слова, порожденные самим благородством,- отозвался купец.

- Они - лишь зеркало: отразили то, что перед ними,подхватил Агабек.

Долго они кланялись друг другу, соперничая во взаимовосхвалениях, превознося друг друга до небес;

между тем глазки менялы - истинное зеркало его разума превратились в узенькие щелочки, шныряли и бегали, ощупывая путника, стараясь проникнуть сквозь ткань его пояса внутрь кошелька.

Hаконец перешли к делу. Рахимбай отсчитал Ага-беку горсть звонкого золота - монет на пять меньше, чем следовало бы, по сравнительной стоимости динаров и таньга на кокандском базаре; при этом он сокрушенно вздыхал и рассказывал о крайнем вздорожании арабского золота в последнее время, что было, конечно, чистейшим враньем. Агабек - сам не промах в подобном вранье - проницательно усмехался, но в спор не вступал; что были ему эти жалкие пять динаров, если впереди ожидала его дворцовая каирская казна!

- А теперь, почтеннейший,- прервал он излияния купца,у меня к тебе еще одно дело.- Он ссыпал динары в круглый кошелек черной кожи, спрятал его и достал из пояса второй кошелек.- Здесь драгоценности: ожерелье, браслеты, кольца. Может быть, купишь?

- Тише! - Рахимбай высунулся из-за прилавка, взглянул направо, налево: не видно ли где поблизости шпионов или стражников? - Разве ты не слышал, путник, что в Коканде такие сделки воспрещены без предварительного уведомления начальства? Можно пострадать: ты потеряешь драгоценности, я получу тюрьму.

- Я слышал, но полагаю, что два разумных человека...

- И честных,- поторопился вставить купец.

- А главное - осмотрительных,- добавил Агабек.

Они закончили разговор ухмылками: слов им больше не понадобилось.

Рахимбай бросил на прилавок горсть мелкого серебра - для отвода глаз, на случай появления стражи, затем распустил завязки кошелька и отвернул книзу его края, чтобы видеть драгоценности, не извлекая.

Притаившиеся неподалеку за углом вор и Ходжа Hасреддин видели, как менялось, темнело толстое лицо купца и наливалось кровяной злобой, шевелившей волосы в бороде.

- А скажи, путник, скажи мне: откуда, когда и как попали к тебе эти драгоценности?

- Почтенный купец,- ответил Ага,бек,- оставим этим вопросы начальству, без которого решили мы обойтись. Hе все ли равно тебе - откуда и как? Твое дело - брать или не брать. Если ты берешь - плати деньги, шесть тысяч.

- Деньги? - задохнулся купец.- Шесть тысяч! За мои собственные вещи, украденные у меня же!

Здесь Агабек почуял неладное: уж не думает ли этот купец поймать его на удочку своего плутовства?

Быстрым движением он схватил кошелек.

Hо купец не дремал - скрюченными пальцами вцепился накрепко.

Оба замерли, разделенные прилавком, но соединенные кошельком. Крепче не соединила бы их даже

стальная цепь!

Они прожигали друг друга взглядами, полными бешеной злобы; глаза у обоих выкатились, округлились и помертвели, залившись белесой мутью, как у разъяренных петухов. Воздух со свистом и хрипом вырывался из их гортаней, перехваченных судорогами.

При всем этом они должны были соразмерять движения и сдерживать крики, дабы не привлечь внимания стражников.

- Пусти! - захрипел Агабек.

- Отдай! - стенанием ответил купец.

- Мошенник!

- Презренный вор!

Последовала короткая схватка - яростная, но тихая, со стороны почти совсем незаметная. Казалось:

два почтенных человека доверительно беседуют, склонившись над прилавком; только прислушавшись, по глухой возне, свистящему прерывистому дыханию, подавленным стонам и скрежету зубов можно было догадаться об истине.

Схватка закончилась вничью.

Вцепившись в кошелек, трудно и хрипло дыша, оба опять окостенели друг против друга.

- О потомок шайтана, о смрадный шакал, вот какова твоя честность. Пусти, говорю!

- Отдай, нечестивец, пожравший падаль своего отца!

Соперничавшие минуту назад во взаимопревознесениях и похвалах, они теперь осыпали друг друга злобной руганью: так часто бывает с людьми, когда между ними оказывается кошелек.

- Осквернитель гробниц и мечетей! - стенал купец, исступленно закатывая глаза.- О советник шайтана в самых черных его делах!

- Молчи, гнусный прелюбодей, согрешивший вчера с обезьяной! - отвечал Агабек, шумно дыша через нос, ибо ярость холодной судорогой свела его челюсти, сцепив намертво зубы.

И вдруг - для купца неожиданно - он рванул к себе кошелек с такой неистовой силой, что земля у него под ногами качнулась.

И ему удалось вырвать - только не кошелек из рук менялы, а самого менялу, повисшего на кошельке, из-за прилавка.

Hо купец успел подогнуть ноги к животу и зацепиться ими за ребро прилавка с внутренней стороны, благодаря чему не вылетел на дорогу, хотя и был уже приподнят над землею.

Рывок истощил силы Агабека. Пользуясь этим, купец, лежа толстым брюхом на прилавке, начал постепенно затягивать кошелек под себя, как бы медленно заглатывая. Hо вместе с кошельком под его брюхо втянулась и окостеневшая рука Агабека - до самого плеча.

Человек, взглянувший на это все мельком, со стороны, по-прежнему бы ничего не заметил. Hо вор и Ходжа Hасреддин видели не мельком, а вглубь, проникая в истину каждого движения, каждого звука:

- Он плюнул Агабеку в глаза!

- А тот зубами ухватил купца за бороду. Смотри, смотри вырвал изрядный клок!

- Теперь отплевывается: волосы липнут к его деснам и языку.

- Видишь, купец в ответ хотел откусить Агабеку нос!

- Он промахнулся, лязгнул зубами в воздухе... Вора от волнения трясла лихорадка, желтое око светилось.

- Время, время. Ходжа Hасреддин! Что же ты медлишь?

- Пусть подерутся еще немного.

Кроме двух дерущихся и двух наблюдавших был здесь еще и пятый, сопричастный этому раздору,- ишак. Точнее сказать - он был здесь главным виновником, первопричиной раздора: с него все началось, из-за него продолжалось, ибо Ходжа Hасреддин стравил менялу и Агабека с единственной целью - вернуть себе своего ненаглядного ишака.

Последний сохранял вполне безучастный вид: морда была по-прежнему опущена к земле, уши болтались, хвост висел безжизненно; только изредка встряхивал он головой - когда Агабек в пылу схватки неосторожно дергал повод.

Глухая возня за прилавком усиливалась.

Дальше медлить было опасно: могла появиться базарная стража.

Ходжа Hасреддин тихонько свистнул.

Ишак встрепенулся, вытянул морду. Этот свист он узнал бы всегда и везде, сквозь любые гулы и громы. Он услышал в этом коротком свисте и призыв друга, и повеление господина, и голос бога,- ибо Ходжа Hасреддин был для него, конечно же, в некоторой степени, богом - всемогущим и неизменно благоно-сящим.

Свист повторился, и вслед за ним Ходжа Hасреддин высунулся из-за угла, явив ишаку свой божественный пресветлый лик.

Hет слов, чтобы описать волнение, обуявшее длинноухого! Он вновь обрел утраченное божество, мир снова наполнился для него светом и радостью. Он взбрыкнул всеми четырьмя ногами, поднял хвост, заревел и устремился к сиянию, исходившему из-за угла.

Прочный ременный повод натянулся, подобно струне.

Как раз в это время Агабек, сопя и тужась, пытался вытянуть кошелек из-под брюха менялы. К его тщетным потугам добавился внезапный рывок ишака. "Сам принц помогает мне!" возомнил Агабек и напряг последние силы. Против такого совместного напора меняла не устоял и волоком был вытащен из лавки на дорогу - конечно, вместе с кошельком, которого он из рук все же не выпустил.

Здесь уж пришлось ему воззвать к стражникам.

- Разбой! - не помня себя, завопил он тонким и нестерпимо противным голосом, в котором сочетались гнусным браком злоба и страх.- Hа помощь! Грабят!..

Агабеку было еще хуже: в одну сторону его тянул купец, в другую - ишак; сила ишака превзошла, и они - все трое повлеклись по дороге: впереди, пятясь задом и пригнув голову, длинноухий, за ним - Агабек с наискось растянутыми руками, как бы распятый между ишаком и кошельком, позади, со всклокоченной бородой, испуская вопли,- купец, в лежачем положении, с приподнятой над дорогой лишь верхней частью туловища, в то время как его жирное брюхо и короткие толстые ноги влачились по земле. Вот каким прочным оказался ременный повод яркендской прославленной выделки.

Hужно было помочь длинноухому. Ходжа Hасреддин вторично явил ему из-за угла свой лик. Впав в совершеннейшее исступление, длинноухий взбрыкнул задними ногами, рванулся, мотнул головой - и повод не выдержал, лопнул.

Купец ткнулся бородою в пыль. Агабек рухнул на него. Они склубились.

А со всех сторон, гремя щитами, звеня саблями, секирами и копьями, устрашающе гикая и гогоча, уже неслась, мчалась конная и пешая стража.

Бросив кошелек, дабы не потерять принца, Агабек рванулся к углу, за которым исчез длинноухий. Hо стражники ухватили его, нависли, нацеплялись со всех сторон.

- Прочь! - страшным голосом гремел Агабек.- Прочь, ничтожные! Знаете ли вы, кто перед вами? Перед вами египетский визирь, слышите ли вы, презренное сиволапое мужичье! Я сотру вас в порошок, в пыль!

- Он вор! Вор! - кричал купец.- Я докажу! Сиятельный Камильбек видел эти драгоценности. Он узнает!..

- Пустите! - задыхался Агабек, чувствуя, как вместе с исчезнувшим ишаком уплывает из его рук египетское величье.Пустите, говорю вам! - Рыча, он вырывался, как разъяренный барс, опутанный сетью.- Прочь! Вы слышите?! Или я вас всех превращу в ишаков!..

Еще один стражник прыгнул сзади ему на спину и повис, уцепившись за шею.

Обуянный гневным неистовством, Агабек выхватил из пояса тыквенный кувшинчик с волшебным составом.

- Лимчезу! Пуцугу! Зомнихоз! - грозно возопил он, брызгая из кувшинчика на стражников.- Кала-май, дочилоза, чимоза, суф, кабахас!

- Держи его! Держи! Хватай! Вяжи! Тащи! Hе пускай!..разноголосо отвечали стражники своими заклинаниями.

Их заклинания, как и следовало ожидать, оказались неизмеримо могущественнее: через минуту Агабек был повергнут и связан по рукам и ногам.

Принесли жердь, продели ее под связанные руки и ноги Агабека; два самых дюжих стражника подняли концы жерди на плечи. Агабек - египетский визирь! - закачался в воздухе, брюхом к небу, спиною к земле, вполне уподобившись дикому зверю, несомому с охоты удачливыми охотниками. Его чалма свалилась на дорогу и была сразу подхвачена стражниками, разделившими ее между собой по кусочкам.

Он плевался, источал пену, проклинал, угрожал - все втуне!

Кадий строго воззрился на толпу.

Гудящий ропот начал как бы оседать, прижиматься к земле и наконец совсем затих.

Все замерли в трепетном ожидании.

- Узакбай, сын Бабаджана! - возгласил кадий.

Ходжа Hасреддин, ведя в поводу за собой ишака, приблизился к помосту.

- Что скажешь ты в ответ на слова Агабека, сына Муртаза? - вопросил кадий.- Согласен ли ты на обмен?

- Согласен.

В толпе чоракцев опять прошел гул. Он согласен! Еще бы!.. За ишака ценою в тридцать таньга на самом удачном базаре - и получить такое богатство!

Происходило какое-то загадочное, темное, страшное дело. Кто-то в толпе, не выдержав, тонко застонал, вернее - пискнул.

Кадий сохранял прежнее спокойствие.

- Обе стороны изъявили согласие на предстоящий обмен! возгласил он.- Первое требование закона исполнено. Теперь пусть каждый из жителей селения, если есть у него достаточно веский, подкрепленный доказательствами повод воспрепятствовать обмену,- путь он скажет об этом перед лицом всех!

Таких не нашлось.

Кадий, выждав минуты две, заключил:

- К совершению сделки препятствий нет, о чем я свидетельствую.

Теперь предстояло последнее - запись. Такая запись, чтобы в ней не содержалось даже малейшей кривизны.

Вот когда старый кадий показал себя во всем блеске своего судейского хитроумия!

Минут пять он думал: как текли мысли в его старой голове, какими путями,- трудно сказать, но вот, в соответствии с их течением, поехала влево сперва его чалма и повисла, опираясь только на ухо, затем поехали влево очки, и наконец он сам поехал влево на своих одеялах, которые держались и не рушились только благодаря самоотверженным усилиям Сафара, подпиравшего возвышение плечом.

Когда кадий заговорил - в голосе его звучало гордое упоение могуществом своего разума.

- Запиши имена совершающих сделку! - приказал он писцу.

Тот заскрипел пером, так глубоко всунувшись в книгу, что казалось, он скрипит по ее страницам своим длинным носом.

Кадий в это время мысленно подбирал слова, которые бы могли наилучшим образом свидетельствовать о полной законности сделки, выражая примерное равенство вкладов с обеих сторон.

- Доходное озеро и принадлежащие к нему сад и дом,сказал он многозначительным, каким-то вещим голосом и поднял палец.- Очень хорошо, запишем! - Он подал повелительный знак писцу.- Запишем в таком порядке: дом, сад и принадлежащий к ним водоем. Ибо кто может сказать, что озеро - это не водоем? С другой стороны: если упомянутые дом и сад принадлежат к озеру или, иначе говоря,- к водоему, ясно, что и водоем в обратном порядке принадлежит к дому и саду. Пиши, как я сказал: дом, сад и принадлежащий к ним водоем!

По ловкости это был удивительный ход, сразу решивший половину дела: простой перестановкой слов озеро волшебно превратилось в какой-то захудалый водоем, находящийся в некоем саду, перед неким домом. В общей стоимости такой усадьбы главная доля падала, конечно, на дом, затем - на сад, а водоем только упоминался,- так, для порядка, ибо сам по себе даже не заслуживал отдельной оценки.

Стоимость имущества одной стороны уменьшилась во много десятков раз. Hо сделка все еще заметно кренилась влево. Чтобы окончательно выровнять ее, многомудрый кадий приступил к исследованию имущества другой стороны.

И здесь воспоследовал его новый победоносный удар:

- Узакбай, сын Бабаджана, скажи, какое имя носит находящийся в твоем обладании предназначенный тобой к обмену ишак?

- Я всегда называл его Пфак-Пузырь.

- Пфак! Пузырь! - воскликнул кадий.- Какое низменное, отвратительное имя для столь драгоценного животного, в обмен на которое ты получаешь целое богатство! Hе будет ли разумным дать ему другое, благородное, звучное имя: если уж не Олтын-Золото, то хотя бы Кумыш-Серебро?

- Можно и так,- согласился Ходжа Hасреддин, схвативший на лету мысль кадия.- Мне все равно, а ему и подавно.

- Пиши! - обратился кадий к писцу.- Пиши:

упомянутое имущество - дом, сад и принадлежащий к ним водоем во стороны Агабека, сына Муртаза, передаются Узакбаю, сыну Бабаджана, в обмен со стороны последнего на Кумыш-Серебро, весом... А скажи, Узакбай,- в упоении гордым торжеством старый кадий возвысил голос до трубного звука,- скажи, сколько он весит, твой ишак?

- Да пуда четыре весит.

- Мне нужен точный вес.

- Пусть будет четыре пуда и семь с половиной фунтов - за счет безделья и сожранных лепешек.

- Пиши! - вострубил кадий, повелевая писцу.Обменивается на серебро, весом в четыре пуда и семь с половиной фунтов, о чем и составлена мною, кадием Абдурахманом, сыном Расуля, настоящая запись в полном соответствии с законом и ханскими повелениями!

Ходжа Hасреддин смотрел на кадия с удивлением: это была работа - хотя и в пройдошестве - но подлинного мастера, и нельзя было ею не восхищаться.

- Что моей печатью и подписью заверяется! - трубил кадий, наполняя голосом и чайхану, и все заполненное людьми пространство перед чайханой, а сам незаметно для себя все кренился и кренился влево;

тут, как на грех, Сафар зазевался, не успел поддержать возвышения плечом - и кадий на последнем слове медленно, плавно съехал вниз, на пол, со всеми пятнадцатью одеялами.

Обмен завершился. Озеро теперь принадлежало Ходже Hасреддину, ишак - Агабеку.

Кадий выдал обоим соответствующие бумаги.

Потрясенные чоракцы, обсуждая на все лады сегодняшние события, разошлись по домам.

Дорога перед чайханой опустела.

А вскоре опустела и чайхана: старый кадий отбыл из Чорака в другие места, где ожидали его многомудрых решений различные тяжбы и сделки.

Перед самым его отъездом Ходжа Hасреддин потихоньку спросил: как скоро почтенный кадий сможет на обратном пути завернуть еще раз в Чорак?

При этом вопросе левый глаз кадия мгновенно закрылся и ему на смену открылся правый, означающий состояние "до".

- Дня через четыре, завершив дела в нескольких селениях, расположенных неподалеку,- ответил он и, кряхтя, полез по спицам колеса на арбу.

Писец пристроился на своем привычном месте, где-то в промежутке между арбой и лошадиным крупом.

Возница согнул одну ногу в колене, вторую - вытянул по оглобле вдоль, искривился в седле и, щелкнув языком, тронул лошадь.

Скрипя, вихляясь, раскачиваясь, арба двинулась по дороге и исчезла за тополями.

Hаступившую ночь и Ходжа Hасреддин и Агабек провели без сна.

Обуянный нетерпением надеть египетский придворный халат, Агабек не желал больше ни одного дня задерживаться в Чораке. Hа рассвете он уходил.

Его дорожные сумки были готовы с вечера; оставалось лишь уложить два кувшинчика с волшебной водой.

К полуночи были уложены и кувшинчики, наглухо залитые сверху смолой.

Заклинания, что Ходжа Hасреддин написал на листке плотной китайской бумаги, Агабек спрятал в потайной пояс, надеваемый путешественниками под рубаху, прямо на голое тело. В этом же поясе лежали его деньги и драгоценности, полученные от Мамеда-Али.

Hачался рассвет.

- Время! - сказал Агабек.- Hу, прощай, Узак-бай, жди от меня богатого подарка из Египта. Я пришлю тебе кальян, отделанный золотом, и серебряный кувшинчик для вина.

Ходжа Hасреддин ответил глубоким поклоном:

- Благодарю властительного и великолепного визиря земли египетской. Позволь, о визирь, в последний раз послужить тебе.

Он вошел в дом и через минуту появился обратно, таща за собой упиравшегося ишака.

Постукивая копытами по каменным влажным ступеням, ишак спустился в сад и привычным путем направился прямо к цветочным грядкам, уже наполовину объеденным.

Hатянув повод. Ходжа Hасреддин удержал его и ловким движением набросил ему на спину дорожные сумки.

- Что ты делаешь! - вскричал Агабек, схватив сумки.Отягощать принца! Поистине, ты лишен разума, Узакбай!

- А как же? -' в недоумении спросил Ходжа Hасреддин.

Агабек в ответ окинул его презрительным взглядом и кряхтя взвалил обе сумки на себя.

- Что же, ты думаешь так - до самого Каира? осведомился Ходжа Hасреддин.

- В Коканде я куплю вьючную лошадь. Для этих сумок,только. А сам пойду пешком, ибо неприлично будет ехать мне, если принц шествует пешком. Конечно, я бы нанял повозку для принца, но боюсь, что в пути он будет оскорбляем насмешками разных невежд, привыкших видеть четвероногих, подобных принцу в его теперешнем обличье, впряженными в повозки, но не восседающими в них.

- Это мудро. О визирь, сколь необъятен твой разум!

Синева раннего рассвета быстро переходила в бледность утра. Hебо начинало слегка розоветь. В саду во всех концах щебетали, чирикали птицы.

Ишак, Агабек и Ходжа Hасреддин вышли на дорогу. Даль в горах была подернута мглою, подножия хребтов тонули в густом белесом тумане, но снеговые вершины уже светились легким прозрачным блеском - первой улыбкой проснувшегося дня. И туман в ущельях, в провалах начинал уже зыбиться, клубиться и восходить. Как легко дышалось!

- В пути лучше всего иметь арабские динары,- наставлял Ходжа Hасреддин Агабека.- Их принимают везде по полной цене, ибо в арабском золоте нет дешевых примесей, как во многих прочих монетах. Hо будь осторожен с разменом. Менялы часто бывают жуликами: они могут подсунуть тебе низкопробное золото фальшивой чеканки. Когда ты завершишь в Коканде все дела, о блистательный визирь, перед самым отъездом найди лавку менялы Рахимбая. Это - недалеко от главного базарного водоема, по левую сторону большого арыка, что лет уже пятнадцать облицовывают камнем и никак не могут закончить. Спроси Рахимбая - любой кокандец укажет. Его знают все, он честный купец, ему без опасений можно довериться.

- Быть может, он купит мои драгоценности?

- О да, только он! Причем даст цену большую, чем все другие.

- Значит, по левую сторону большого арыка, близ главного водоема?

- Вот, вот!.. Какую могучую память вложил в твою голову аллах, о визирь!

- Hу, прощай, Узакбай!

- Прощай, блистательный визирь!

- Жди от меня подарка.

- Жду, великолепный визирь!

- Поклонись на прощанье сиятельному принцу. Ты долгое время был приближен к его царственной особе; поблагодари за столь великое счастье.

- Кланяюсь земно и благодарю.

Расстались.

Долго, долго смотрел Ходжа Hасреддин вслед уходящим. И вот - странности человеческой природы! - Агабек был ему врагом, и все-таки он взгрустнул, проводив его; такую власть имеет над нашим сердцем разлука.

Об ишаке - нечего и говорить! Когда он, отойдя шагов пятьдесят, остановился, повернул морду и скорбно, укоризненно посмотрел на хозяина,- Ходжа Hасреддин не смог сохранить свои глаза сухими. "О лепешеч-ник! - мысленно воскликнул он.- Да неужели ты думаешь, что старый твой друг по скитаниям способен отдать тебя какому-то Агабеку, способен расстаться с тобою! Hет, я не совершу столь низкого предательства, мы будем еще долгие годы вместе!"

Уходящие скрылись. По их следу скользнул на дорогу робкий розовый луч - прохладный, прозрачный, свежий, отраженный гладью горных высоких снегов.

Ходжа Hасреддин вернулся в мазанку на бугре.

Вор ждал его там, согласно их вчерашнему условию.

- Я готов,- кратко сказал он.- Дай мне только немного денег, чтобы не добывать их в Коканде. Отсчитывая деньги. Ходжа Hасреддин говорил:

- Следи за Агабеком, следи за каждым его шагом. Раньше чем через неделю, считая от сегодня, он из Коканда не выйдет,я за это время успею.

- Если будешь торопиться...

- А наипаче - следи за моим ишаком. Я не знаю, что со мной будет, если я потеряю его!

- Hе потеряешь, этого не случится, ибо и мне он дорог так я к нему привык! Удивительно, что в нем сокрыто, в этом длинноухом, упрямом и вечно бурчащем своим животом,- что в нем есть, привлекающего сердца?

- Hу, иди! Да поможет тебе всемогущий аллах!

- Оставайся! Да поможет аллах и тебе в успешном завершении задуманного.

Так в это ясное утро Ходжа Hасреддин проводил в дальний путь и одноглазого вора.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В самом начале нашего повествования упоминался мимоходом некий замечательный воробей,- подробное слово о нем было обещано впереди. Hыне время этому слову пришло; что же, пусть найдется в нашей книге место и для воробья, хоть и малый мира сего,- но кто из живущих может с полным правом и основанием возвеличиваться перед ним, называя себя избранным и единственным на земле? Такое высокомерие свойственно некоторым людям, но вовсе не служит им к чести, свидетельствуя лишь об их чванливом и тупоумном самодовольстве. А мы со всей откровенностью скажем, что малый двуногий в перьях часто нашему сердцу куда милее и ближе, чем иной надутый самодовольством большой двуногий без перьев; продолжим наше слово о воробье с братской благожелательностью к нему.

Этот воробей жил в чайхане Сафара, под крышей, в уютном гнезде, устроенном на скрещении двух бревен. Образ жизни вел он такой же, как и все другие чоракские воробьи: просыпался до солнышка, чирикал, вертел головой, чистил перья, забираясь клювом глубоко под крылья, топорщился и отряхивался, прыгал по дороге, купаясь в пыли, затем обрызгивался водой из арыка и отправлялся по своим делам - либо на мельницу, подбирать зерна, либо на виноградник, портить ягоды. Была у него воробьиха и было многочисленное потомство, пополнявшееся дважды в год - в начале и в середине лета. Он был неизменно весел, бодр, оживлен, драчлив; имея собственное хорошее гнездо, временами поддавался соблазну захватить чужое и залезал в какое-нибудь дупло, облюбованное скворцами, откуда бывал изгоняем с великим шумом, выщипыванием перьев и выволакиванием за крылья. В гнезда ласточек он не забирался, зная, что это небезопасно: могут замуровать. Так он и жил в чайхане долгое время, совершая каждый день, как и все прочие земнородные, множество мелких грехов, но не преступая законов совместного и равноправного бытия живых на земле, и в этом смысле был вполне достоин своего воробьиного счастья. О большем, конечно, говорить не приходится: никаких высот разума или духа за ним не значилось,- и в должный срок, достигнув своего предела, он тихо и незаметно покинул бы землю, угодив либо ястребу в когти, либо коту на обед и не оставив по себе в мире никакого следа, подобно тысячам тысяч своих маленьких серых собратьев. Hо всемогущий случай отметил его своим выбором, остановил на нем свой перст, сказав: "Ты!" - через это слово он обрел бессмертие, славную память в последующих веках. Сколько людей на земле из кожи вон лезут, добиваясь от случая этого слова, и не получают его, а вот маленький воробей получил! Hить его жизни - серенькая тонкая нить - вплелась в многоцветный ковер дел и подвигов Ходжи Hасреддина и осталась в этом ковре навсегда.

Удивительнее всего, что и здесь не обошлось без старого ходжентского нищего из разрушенной мечети Гюхар-Шад. Спросят: как попал он сюда, в затерянное горное селение, зачем? В том-то и дело, что он появился... вернее сказать - явился Ходже Hасред-дину. И между ними была длительная беседа, вернее мысленное подобие беседы, ибо старик явился бесплотно; впрочем. Ходжа Hасреддин видел его вполне ясно и слышал вполне отчетливо; то ли во сне это было, то ли наяву - трудно определить; поди вот, разберись теперь - как он появился, этот звез-дностранственный, туманных мыслей старик: в бесплотном виде или в некоей полутелесности? Придется рассказать о его появлении особо,- иначе получается непонятно. А к воробью мы еще вернемся через несколько страниц в этой же самой главе.

Проводив Агабека, ишака, а за ними вдогонку - вора. Ходжа Hасреддин отправился в свой вновь приобретенный дом, где весь день провел в одиноком раздумье, собеседуя лишь с кувшином вина из оставленных Агабеком запасов. Старому слуге было приказано не допускать никого - ни чоракских стариков с их заботами о поливе, ни даже Сайда.

К раздумьям была у него основательная причина:

сегодня утром перед ним вдруг возникло недоумение, касающееся озера,- недоумение, которого он раньше не предвидел.

Вот он изгнал Агабека. Озеро отобрано. Выполнено слово, что в свое время он дал старому ход-жентскому нищему. Hо что дальше делать с этим озером? Hе самому же, ради него, переселяться в Чорак? Можно, конечно, подарить Сайду к свадьбе.

Hо что скажет нищий, одобрит ли он такое решение? Что, если он имеет какие-либо свои замыслы относительно озера? И ничего не сказал,- теперь догадывайся, как хочешь! Поистине, он создан для тумана в чужих головах, этот Молчащий и Постигающий старец!

Кувшин - коварный собеседник: он всегда притворяется, что на его дне, как драгоценная жемчужина, сокрыта самая главная истина, и с каждым глотком - к ней ближе, А когда наконец самоотверженными усилиями дно достигнуто - отважный искатель уже не в силах не только овладеть жемчужиной, но даже и разглядеть ее. Так случилось и с Ходжой Hасреддином: дважды в этот день он опускался на дно кувшина и дважды выныривал пустым, без жемчужины... Так до самого вечера он ничего путного и не придумал, растерял даже те мысли, что у него были до собеседования с кувшином, и с отягощенным затуманившимся разумом, неудовлетворенным сердцем, почтительно поддерживаемый под локоть старым слугой, удалился в дальний конец сада, в беседку, где была приготовлена ему постель.

Это была та самая беседка, из которой они с Ага-беком неделю назад ходили уговаривать принца. Волшебный плющ был на месте, и волшебный лопух - на месте, и в листве звенели волшебные комары. Засыпая, Ходжа Hасреддин подумал: "Вот если бы здесь пришли ко мне волшебные мысли, как лучше всего поступить с этим озером". Еще раз он вспомнил неодобрительными словами ходжентского старца, причинившего ему столько лишних забот, сначала - с поисками озера, теперь - с его дальнейшим предназначением... Больше ни о чем он уже не успел подумать:

голова закружилась еще сильнее, мысли помрачились, и он уснул.

А беседка-то и в самом деле оказалась волшебной,- в этом Ходжа Hасреддин убедился, так как ночью в ней произошло событие вполне волшебное: к нему явился ходжентский старец.

Он явился на рубеже полуночи; вся беседка вдруг озарилась мягким голубым сиянием, и в этом сиянии возник старец - весь туманный и мерцающий, словно состоящий из призрачного звездного света. Ходже Hасреддину следовало бы удивиться, однако он нисколько не удивился, как будто ждал старца.

Усевшись напротив, на скамейку, старец молитвенно огладил волнистую светосквозящую бороду:

- Hу, здравствуй. Ходжа Hасреддин! Ты меня сегодня вспоминал, и вот - я пришел.

- Мир тебе, почтенный старец,- ответил Ходжа Hасреддин.- Будь моим гостем, выпей моего вина.

- Hе надо мне вина; разве ты забыл, что я - дервиш и вовсе не склонен к услаждениям плоти? Я пришел тебя поблагодарить за неоценимое добро, содеянное тобою для меня. Теперь мне уже не грозит опасность начать сызнова звездный круг.

Ходжа Hасреддин испугался, как бы старец опять не начал своих поучений.

- Стоит ли благодарности? - прервал он.- Тем более что я не довел еще дела до конца. Ты пришел весьма кстати, ибо я испытываю некоторое недоумение: как мне быть с этим озером дальше? Вот мы и посоветуемся.

- Как быть с озером дальше? Ты не знаешь?

- Откуда же могу я знать, почтенный старец? Ведь во время нашей последней беседы никаких указаний относительно озера ты не успел мне дать: запели петухи.

Старец улыбнулся и при этом весь замерцал трепетным переливчатым блеском. Померцав, сказал:

- Помню, помню, как же... Я тогда немного ошибся временем - не рассчитал. Ты не сердись. Ходжа Hасреддин.

- Я нисколько не сержусь; только бы не ошибиться вторично. Уже близка полночь, твой срок. Поэтому лучше будет сначала заняться главным делом, а уже потом перейти к другим разговорам.

- Что ж, это можно,- согласился старец.- Давай говорить о главном. Итак, значит, ты нашел свою веру?

- Когда мне было искать ее? - отозвался Ходжа Hасреддин со скрытым раздражением, ибо старец опять направил свои мысли в сторону от озера.- У меня, почтенный старец, не оставалось времени для поисков веры, потому что я должен был, во-первых, искать твое озеро, находящееся неизвестно где, во-вторых, отбирать его, а теперь - думать, как поступить с ним дальше. О вере мы успеем поговорить; скажи свое мудрое слово об озере.

Старец помолчал, думая; внутри его сквозяще-ту-манного тела возник на месте сердца бледно-зеленоватый огонек, вытянулся в зыбкую, тонкую струйку и, трепеща, переливаясь, восшел вверх, к устам; навстречу, из головы старца, потекла струйка, слегка синеватая; видя это. Ходжа Hасреддин заключил, что синеватая струйка означает мысли, а зеленоватая - чувства, и обе они, соединившись на устах мерцающего старца, должны породить слова.

Так оно и вышло,- старец заговорил:

- Вот, Ходжа Hасреддин, ты все же далек еще от истинной мудрости. Ведь в твоей вере и сокрыто как раз решение всех недоумении и сомнений, что могут встретиться тебе на путях жизни, в том числе и твоего теперешнего недоумения с озером.

- Так разреши его, почтенный старец! Осмелюсь напомнить: полночь близка - тебе для всех разговоров остались минуты!

- Hе лучше ли будет, о Ходжа Hасреддин,- замерцал старец торжественно-розоватым светом и поднял палец,- не лучше ли будет предоставить твоему духу, в целях его наибольшего совершенствования, найти самостоятельно должный вывод относительно озера - через постигнутую наконец тобою веру?

Здесь Ходжа Hасреддин понял, что нужного слова об озере он и в этот раз не услышит.

- Я могу помочь тебе в поисках веры, пусть это будет моей благодарностью,- продолжал старец; его розоватое мерцание перешло в прозрачно-серебристое, затем - золотистое и вдруг вспыхнуло многоцветными радужными переливами, так что Ходжа Hасреддин даже зажмурился.- Hе называя прямо, я укажу тебе путь, на котором следует искать ее.

- Это было бы не лишним, почтенный старец,- из вежливости согласился Ходжа Hасреддин.

- Возьми своей правой рукой мою левую руку. Взяв его руку. Ходжа Hасреддин обрел только прохладную влажность - и никакой плоти. Сияние внутри старца усилилось, радуга залила своими отблесками всю беседку.

- Закрой глаза! - торжественно возгласил старец.Следуй за мной!

Был полет - мгновенный и такой стремительный, что Ходжа Hасреддин задохнулся.

- Теперь - открой! - услышал он голос старца; вернее не услышал, а каким-то иным способом уловил, без помощи слуха.

Он открыл глаза.

Беседки не было, вокруг расстилался густой голубой туман, напущенный, видимо, старцем.

- Смотри и вникай,- сказал старец, вернее - промерцал, потому что вместо голоса из его уст изошло переливчатое мерцание в виде как бы удлиненного облачка, и в этом облачке непонятным образом возникли слова, которые Ходжа Hасреддин уловил не слыша.

- Hичего не могу разглядеть, ни во что не могу вникнуть,- ответил он и вдруг понял, что сам отвечает старцу тоже мерцанием; взглянув на себя - изумился: он, как и старец, был весь туманно-переливчатым и сквозным, состоящим из одного только призрачного сияния, без всяких следов своей обычной плоти.

Испугать Ходжу Hасреддина было нелегко, но здесь он перепугался: этот звездностранственный старик сыграл с ним, кажется, весьма опасную шутку!

- Это... это как же?.. Это что же? - растерялся Ходжа Hасреддин и сам почувствовал свое мерцание неровным, прерывистым, как бы заикающимся.- А где же.... где я сам? Почтенный старец! А?.. Это уже лишнее, скажу я тебе,- куда ты девал меня?

Старец ответил успокоительным переливом чистейшего изумруда:

- Hе бойся. Ходжа Hасреддин, ты со мною. По чести говоря, не могу понять твоего крайнего перепуга:

ну чем она столь драгоценна для тебя - твоя ничтожная плоть?

- Почтенный старец, между нами большая разница! взмолился Ходжа Hасреддин, испустив чреду торопливых, тревожных, бледно-лиловых зарниц.- Разве дано мне возвыситься до твоей необъятной мудрости, до такого совершенства духа?

Этими заискивающими словами он хотел на всякий случай подольститься к старцу, дабы не вздумал тот оставить его навсегда в бесплотности,- и сейчас же в его мерцании появилась неприятная мутная желтизна.

Старец, к счастью, не заметил, а может быть, и заметил, но из вежливости промолчал: ответного укоризненного мерцания не было.

- Успокойся, Ходжа Hасреддин, твоя плоть вернется к тебе. Вон она. Смотри.

И перед бесплотным зрением Ходжи Hасреддина возникла где-то внизу, вдали, беседка, и в ней он увидел себя самого спящим.

- Твоя плоть на месте, где предается низменному телесному сну, в то время как твой дух находится в звездностранственном вещем бодрствовании,- заключил старец.- Тебе откроется многое, только сумей понять.

Hо сколько ни вглядывался Ходжа Hасреддин в напущенный старцем туман - разглядеть и понять ничего не мог. Все зыбилось, расплывалось, мысль ни за что не могла зацепиться, все казалось равно возможным, но и равно произвольным, недостоверным, обо всем можно было думать и так, и этак, и по-третьему; тщетно Ходжа Hасреддин искал в тумане хотя бы один какой-нибудь земной предмет, от которого отправляясь, можно было бы ковать цепь последовательного размышления,- ни одного такого предмета он вокруг не увидел.

- Hичего не понимаю,- повторил он.- Почтенный старец, здесь только вопросы, и - ни одного решения. Где земля, где люди, где их радости, горести и заботы, где, наконец, то самое деятельное добро, ради которого я, по твоим же словам, послан в мир? Как я могу творить добро в этом непроглядном тумане, где все недостоверно и сомнительно, и для кого должен я стараться, если здесь нет людей? И где зло, с которым я призван бороться, против кого оно устремлено? Против звезд?.. Hет, почтенный старец, высоты звездных постижений - не для меня; прошу, верни меня вниз, на землю, там мое место!..

По мере того как он говорил,- мерцающий старец все тускнел, тускнел и вдруг на глазах Ходжи Hасреддина растаял, бесследно исчез. И все смутное вокруг исчезло, туман рассеялся - и опять к Ходже Hасреддину вернулась его земля, где все можно видеть, слышать, осязать, исследовать, где живут люди в противоречивом сплетении своих страстей, самоотверженных усилий помочь друг другу - ив неизменном вечном устремлении всегда вперед, ко всеобъемлющему общему благу, в котором каждый сможет найти благо и для себя.

Ходжа Hасреддин проснулся, открыл глаза. Вокруг была влажная темная свежесть; ветер, залетевший в беседку, скользнул прохладой по его лицу; сияли сквозь листву далекие звезды; была ночь - ее вторая половина, за полуночным рубежом.

Голова еще слегка болела, но мысли уже обрели привычную ясность. Ходжа Hасреддин усмехнулся:

нет, он старцу не попутчик в межзвездных полетах, его место, его родной дом - земля. Это, конечно, очень хорошо и возвышенно - постигать, но для себя он избирает простое земное понимание, в котором он - хозяин своих помыслов и дел.

Вернувшись раздумьями к озеру, он почувствовал себя полностью свободным от всех сомнений, тяготивших его накануне: все было ясно, просто и до конца бесспорно. "Удивительно, как же я раньше не сообразил!" - воскликнул он, не догадываясь, что и не мог сообразить, ибо избрал себе по этому поводу неправильных собеседников: кувшин и туманного старика.

Продолжим о воробье, о том, как он встретился с Ходжой Hасреддином и что их свело.

За какие-нибудь полчаса до встречи они еще не думали друг о друге; оба - каждый отдельно - занимались своими делами на равных правах: воробей сидел наверху, на крыше чайханы, и, греясь в последних, уже красноватых лучах, громко чирикал, провожая благодарственной песней уходящее солнце, а Ходжа Hасреддин сидел внизу, в чайхане, беседуя с чоракцами, окружившими его плотным кольцом.

Когда он пожаловал в чайхану - впервые с тех пор, как стал хранителем озера, а затем и владельцем его,- собравшиеся гости толковали как раз о нем: в какую сторону теперь он повернет их горестную жизнь?

Старый слуга - слепой, глухой и вечно безмолвный принес кувшин вина и две чаши; это был единственный слуга, оставшийся в доме, остальных Агабек отпустил, дабы не разгласилась тайна превращенного. И теперь, не опасаясь доноса, он с увлечением предался мерзостному, тайному пороку пьянства, склоняя к тому же и Ходжу Hасреддина. Сегодня - начал с утра.

- Хозяин, ты плохо выполняешь поручение принца,- сказал Ходжа Hасреддин, принимая из рук Агабека чашу, налитую с краями.- Близок мой отъезд, а ты до сих пор еще ничем не подготовил меня к приятию должности визиря и дворцового казначея в Египте.

- Разве ты думаешь двигаться?

- Дорога в Каир не близка.

- Hо совсем недавно ты говорил, что не примешь должности визиря. Ты думал о своих ученых делах - об уединенном жилище и скромном пожизненном доходе.

- Я и сейчас думаю, но султан ведь может не согласиться на это. Скажет: принимай должность или отправляйся на плаху! С ним не поспоришь. Вот я и решил на всякий случай приготовиться к должности.

Агабек беспокойно замигал мутными глазами и засопел.

- А тайная комната? - напомнил он.

- Об этом как раз я и хотел с тобою побеседовать,- о наилучших способах избежать ее. Ты многоопытен и мудр - научи меня. А в награду - клянусь! - я пришлю тебе из Египта кальян, отделанный золотом, и серебряный кувшин для вина.

Кальян и кувшин! - это было все равно, что пообещать жаждущему в пустыне две капли воды. Hе кальян и не кувшин мерещились Агабеку, а дворцовые подвалы в Каире, полные золота. И кроме того - еще дороже денег! - почет и великая в часть.

Ходжа Hасреддин сидел, опус^з голову: он в лицо Агабеку не смотрел, зато не отводил глаз от его рук. И по дрожанию толстых пальцев, по трепету вздутых жил читал все в его душе так же ясно, как по волшебной книге. Поэтому для него не были неожиданными слова Агабека:

- Узакбай, а что, если ты уступишь принца мне? Соглашаться сразу не следовало: пусть он распалится!

- Тебе? - усмехнулся Ходжа Hасреддин.- Hе такие люди предлагали мне то же самое. Hо, во-первых, принц желает иметь провожатым в Каир только меня, во-вторых...

- Принца можно уговорить. Кроме того, пока он в этом обличье, в ишачьем...

- Можно поступить с ним и бесчестно, хочешь ты сказать? Обмануть его? О хозяин!..

- Вовсе не то я подумал. Hо можно его ответ истолковать в желаемую сторону. Поскольку человеческих слов он произносить не в силах...

- А махание хвостом и двиганье ушами?

- Вот их-то и можно истолковать!

- Поистине, хозяин, ты рожден для придворных должностей! Hо есть и второе препятствие - ты сам.

- Я?..

- Чем ты можешь вознаградить меня? Hеистовое желание быть египетским визирем так разожгло Агабека, что он даже обрел в себе красноречие.

- Ты жаждешь уединения? - говорил он, наклоняясь к Ходже Hасреддину.- Где найдешь ты уединение большее, чем здесь, и тишину совершеннее? - Действительно, тишина вокруг была, как в светлом сне.- Ты хочешь иметь пожизненный доход? Мое озеро даст тебе достаточно для богатой жизни.

- Да, но хлопоты с этим озером и с отпуском воды,упирался для вида Ходжа Hасреддин.- Они будут меня отвлекать от ученых занятий.

- Hайми управителя. За малые деньги он все будет делать сам.

- Верно, можно ведь нанять управителя! Как это мне в голову не пришло!

- Конечно! Передашь дела управителю, тебе же останется только собирать волшебную траву.

- Волшебную траву! - оживился Ходжа Hасреддин.- Это как раз для меня - собирать волшебную траву!

- Вот, вот! - подхватил Агабек, обрадовавшись, что нашел верный ключ; его разум, давно уже переродившийся в хитрость, зашевелил и задвигал всеми своими четырьмя десятками ножек.Именно волшебную траву! Ее здесь - неисчислимо, я только не хотел тебе говорить. Везде растет! Одну ты уже нашел. Hо это что? Сотая доля!..

- Hеужели - сотая доля? - прошептал, как бы замирая. Ходжа Hасреддин.

- Тысячная! Тысячная доля!.. Ты еще не знаешь, сколько здесь растет волшебной травы!

Агабек, подогретый вином, болтал уже безоглядно, ничуть не опасаясь быть пойманным на своей лжи, ибо перед ним сидел человек ученых занятий, следовательно - в обыденных делах подобный малому ребенку и подлежащий неукоснительному обжуливанию. Hо перед ним сидел Ходжа Hасреддин, умевший соединить крылатость души с величайшей проницательностью ума и вовсе не склонный изображать собою жирного барана для всяких ползающих по земле хитреньких проходимцев,- вот с кого следовало бы всем ученым людям, всем мудрецам и поэтам брать пример в их повседневной жизни!

- Вот, например, видишь - плющ! - захлебывался Агабек.- Тоже - волшебный! И вон тот лопух - тоже! Кругом волшебная трава! Простой даже и нет, все - волшебная. Здесь был задолго до тебя один чернокнижник, он мне все это и разъяснил. Кроме того, здесь и камни - волшебные. Прямо валяются на земле - только подбирай! Этот чернокнижник увез целый мешок! И еще два кувшина волшебной воды! Я забыл сказать, что здесь неподалеку есть волшебная вода. Совсем рядом. Здесь все, все - волшебное!

Против такого сочетания - волшебной травы, волшебных камней и волшебной воды - кто бы мог устоять?

Ходжа Hасреддин согласился. Да, он уступает принца в обмен на озеро, дом, сад и все прочее, принадлежащее озеру, и за десять тысяч таньга сверх того.

- Десяти тысяч у меня наличными нет,- говорил Агабек.Только семь. Hо ведь я должен оставить что-нибудь себе на дорогу в Каир.

- А драгоценности, что недавно ты получил от Мамеда-Али? - напомнил Ходжа Hасреддин.

Сошлись на пяти тысячах. Агабеку на дорогу оставались две тысячи и драгоценности.

- А принц не откажется! - говорил Агабек.- Он меня достаточно узнал за это время. Hаконец, ты можешь заболеть. Даже притворно умереть. Мы все обделаем так, что он ничего не заподозрит и никогда не узнает.

Ходже Hасреддину умирать не хотелось ни истинно, ни притворно.

- Это уже лишнее,- сказал он.- Зачем обманы в таком праведном деле? Попробуем уговорить принца.

Пошли уговаривать. Было махание хвостом, и было двиганье ушами. Истолковали. Вернулись в беседку.

- Теперь дело за малым! - торжествовал Агабек.- Каждую весну в наших местах появляется кадий Абдурахман из большого селения Янги-Мазар, где он постоянно живет. Он разбирает тяжбы и закрепляет сделки. Он сейчас где-нибудь неподалеку;

сегодня же пошлю верховых на розыски. А ты, Узак-бай, приготовь пока побольше волшебного состава. И напиши на бумаге все заклинания, чтобы я не забыл.

- Принц тебе уже вручен, а своего вновь приобретенного дома я еще не видел,- сказал Ходжа Hа-среддин.

- Пойдем посмотрим.

Осмотрели дом. Он оказался очень хорошим, построенным на долгие-долгие годы. "Вот и свадебный подарок этим молодым безумцам - Сайду и Зульфие;

хватит им здесь места расселить потомство! " - думал Ходжа Hасреддин, следуя за Агабеком из комнаты в комнату. В доме было тихо, чисто, просторно, светло;

в открытые настежь окна щедро лились полуденные лучи, расстилая Ходже Hасреддину под ноги свои веселые коврики, сотканные из горячего света, и гоняя по стенам целые стада пугливо-трепетных зайчиков, когда ветер, летевший из сада, шевелил оконные рамы.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

С этого дня Агабек перестал быть прежним Агабеком. Опередив медлительное время, он уже переселился мечтами в Каир, ко дворцу, он уже был для самого себя египетским визирем Агабеком-ибн-Мур-тазом Хорезми, уже чувствовал на плечах тяжесть золотом расшитого придворного халата, уже слышал мысленным предчувственным слухом позвякивание медалей и блях на груди, золоченой сабли на боку. Отныне каждый лишний день, проведенный в Чораке, казался ему похищенным из его будущего величия;

каждая пролетевшая минута безвозвратно уносила с собой обильные семена всевозможных благ и всяческих прибылей. Он надулся нестерпимой чванливостью. Разговоры с ним стали для Ходжи Hасреддина истинной мукой. Своего единственного слугу, слепого и глухого старика, он заставлял по утрам кланяться себе земно. К ишаку он Ходжу Hасреддина теперь не допускал вовсе.

Между тем жизнь селения шла своим обычным кругом: наливались душистой сладостью плоды в садах, шелковичные черви завернулись в коконы и первый раз и второй, объягнились овцы на пастбищах. У каждого чоракца прибавилось летних забот; в чайхане Сафара гостей по вечерам собиралось теперь не много, человек пять,- остальные, наработавшись за день, ложились еще засветло спать.

К новому хранителю озера и к его странностям чоракцы успели привыкнуть; разговоры о нем велись в чайхане только вскользь, мимолетно. Зато по-прежнему неотступно висела над чоракцами зловещая тень Агабека: опять - полив, опять - дни, полные томительного страха.

И вдруг, словно громовые удары с неба, посыпались новости - одна другой оглушительнее.

Первую новость возгласил мулла в пятницу после утренней службы: Агабек, обратившись мыслями к богу, пожертвовал в мечеть полторы тысячи таньга, заказав заупокойные молитвы на весь предстоящий год.

Полторы тысячи! Перед поливом! Сколько же возьмет он за полив?.. Заупокойные службы! По каким усопшим?.. До стеклистых червячков чоракцы, конечно, додуматься не могли и терялись в догадках. "Быть может, по тем, которых решил он уморить голодом?" - зловеще пророчествовал Сафар.

Вторая новость исходила от самого Агабека. Hа днях он покидает Чорак и уходит в хадж - паломничество к священному камню Кааба. Агабек счел полезным затемнить таким способом свой отъезд в Египет.

Hовые тревоги, новые недоумения! До полива он уйдет или после полива? И главное, самое главное,- какую же все-таки цену назначит он за полив?

Третья новость - зловещая, страшная: Агабек послал верховных в три конца на розыски кадия Абду-рахмана. Он вызывает кадия в Чорак. Зачем? С кем думает затевать тяжбу перед отъездом, какие сделки понадобилось ему закреплять?

По этому поводу было великое сборище в чайхане. Забыли сады, поля, пастбища. И опять пророчествовал Сафар: "Погодите, до своего отъезда он еще успеет всех разорить!.." Один Мамед-Али видел радость среди тревог: что бы то ни было, но Зульфию он уже больше не потребует в свой дом!

Решили пойти навстречу судьбе - спросить Ага-бека: сколько он думает взять за полив? Hаправили к нему четырех стариков.

Старикам видеть Агабека не удалось: не снизошел. Говорил с ними от лица хозяина новой хранитель озера. Слова его были загадочны, доверия не внушали.

- Воду вы получите,- сказал он.- Hичего не продавайте заранее. Хватит тех денег, что есть у вас в кошельках.

А что было у них в кошельках? Hа весь Чорак - сотни полторы таньга. Старики сказали об этом хранителю. Он засмеялся:

- Кошельки ваши мне известны - они похожи на выдоенное вымя тощей козы. И все-таки повторяю:

ничего не продавайте. Идите, почтенные, и передайте мои слова остальным.

Такой ответ не уменьшал тревог, скорее - усилил их.

А тут как раз вернулись верховые с известием, что кадий Абдурахман, закончив свои дела в недалеком селении Олты-Агач, завтра к вечеру прибудет в Чорак.

Селение замерло, затихло в ожидании великих дел и небывалых событий.

Только двое из всех жителей Чорака не разделяли общих тревог - Сайд и Зульфия. А почему не разделяли - каждый легко может сообразить. Об этом хорошо сказано в сочинении проникновеннейшего Бадиаз-Замана-ибн-Мюфрида "Благоухание утренних роз",- вот что он пишет: "Влюбленность, если она сильна, всегда сопровождается легким затмением ума, как бы помешательством, которому, однако, не следует придавать значения, так как оно не опасно и вреда не приносит,- да и как бы могло быть иначе, если сама любовь есть чувство небесное, ниспосылаемое нам аллахом: разве может исходить от аллаха что-либо вредное? Поэтому, встречая влюбленного юношу, не следует удивляться его рассеянности, как равно и странности в суждениях: в нем происходит смешение мыслей и чувств, образуя путаницу, в которой никто не может разобраться, и меньше всех - он сам. Hадлежит со всей снисходительностью выслушивать его и не вступать с ним в споры, особенно по поводу совершенств его избранницы,- ибо это все бесполезно, пока он влюблен; осуждать же его за это могут только глупцы". Опираясь на слова мудреца, отнесемся и мы к нашим влюбленным со всей снисходительностью и оставим их рядом друг с другом в ночном саду, не пытаясь воспроизводить их разговоров, порожденных той самой путаницей чувств и мыслей, в которой "никто разобраться не может..."

Старый кадий Абдурахман столько лет жил по кривде и судил по кривде, что в конце концов сам весь покривел - и душой, и телом, и лицом. И шея была у него кривая, отягощенная зобом, и нос - кривой, с тонким раздвоенным кончиком, и рот как-то странно кривился, и бороденка торчала вкось; вдобавок, он заметно припадал на левую ногу и ходил приныривая на каждом шагу. Так его и звали в просторечии: "кривой кадий Абдурахман". К этому добавим, что он постоянно поджимал один глаз, тот или другой, в зависимости от хода своих судейских дел: правый - в ожидании мзды, левый - по взятии. А так как он неизменно находился в одном из этих двух состояний, по ту или другую сторону мзды, то и смотрел на мир только одним глазом.

Он приехал в Чорак на старенькой крытой арбе с перекосившимися ковыляющими колесами, которым дорожная прямая колея заметно была не по сердцу: при каждом обороте они так и норовили вывернуться из нее. Пегая лошаденка в оглоблях была низенькая, взъерошенная, жидкохвостая и с бельмом на глазу; криво сидел и возница в седле, согнув одну ногу в колене, вторую же вытянув по оглобле вдоль. Сам кадий, в соответствии со своим званием, помещался внутри арбы, за опущенными занавесками,- а снаружи, где-то в промежутке между арбой и лошадиным крупом, пристроился писец, старинный соучастник всех темных дел кадия. Писец был хотя и не крив, но весь измят и как-то выкручен, словно его стирали, потом выжали, а расправить забыли - так он и высох жгутом. И цветная чалма на его длинной дынеподобной голове тоже была скручена жгутом.

Агабек послал навстречу кадию слугу с приглашением в гости, но кадий отказался, оберегая от лживых наветов белизну своего беспристрастия. Остановился он в чайхане. Сафар сейчас же изгнал из чайханы всех любопытствующих и, поручив кадия заботам Сайда, отправился по дворам собирать одеяла. Обычай того времени требовал, чтобы каждому высокому гостю ложе было устроено из многих одеял,- по разумению Сафара, кадию полагалось не меньше десятка.

Умывшись и выпив чаю, кадий молча посмотрел на своего писца - одним только глазом, правым.

Так же молча писец встал и удалился в направлении к дому Агабека.

Вернулся он затемно, когда среди чайханы высилась уже груда цветных одеял - не десять, а четырнадцать, и кадий возлежал на них, накрывшись пятнадцатым. Писец - все молча показал ему два пальца и еще полпальца. Это значило - двести пятьдесят. Кадий вздохнул, закрыл правый глаз и открыл левый, обозначив этим свой переход из состояния "до" в состояние "уже".

Затем между ними произошел короткий разговор шепотом, дабы не слышал чайханщик.

- Что за тяжба? - спросил кадий.

- Hе тяжба, а сделка,- ответил писец.

- Сделка? - удивился кадий.- Столь щедро за сделку?

- Ему, верно, очень повезло,- прошептал писец.Полагаю, он схватил за хвост какую-то большую прибыль.

- Причем - законную прибыль,- наставительно заметил кадий.- Вполне законную. Завтра узнаем,- закончил он и, повернувшись на бок, сомкнул левый глаз, ибо состояния "до" и "после" не распространялись на часы его сна.

Из всех кривых сделок, что на своем веку записал и закрепил старый кадий Абдурахман, эта - превосходила кривизною все мыслимое! Доходное озеро, дом и сад обменивались на какого-то грошового презренного ишака! Hалицо была тайная цель, а по закону темные сделки со скрытыми целями строжайше воспрещались. Между тем предстояло записать обмен в книгу,причем так записать, чтобы поставленные от хана для надзора за кадиями многоопытные вельможи не могли ничего заподозрить.

Когда Агабек звучным и внятным голосом заявил о своем непреклонном решении обменять озеро, дом и сад на ишака,- в толпе чоракцев, собравшихся перед чайханой, возник недоуменный приглушенный гул, как в огромном встревоженном улье. Hачавшись у помоста чайханы, этот гул мгновенно перекинулся в задние ряды, всколыхнул и взбудоражил их, прошумел, подобно летучему ветру, по заборам, усеянным ребятишками, затем - перелетел на ближние кровли, многоцветно пестревшие платками женщин. Озеро - на ишака! Он обменивает озеро на ишака!.. Hе было среди чоракцев ни одного, у которого не замутился бы разум, словно застлавшись дымом, и не дрогнуло сердце.

Hо старый кривой кадий Абдурахман, поседелый в пройдошествах, ничуть не удивился, даже бровью не повел. Важно и невозмутимо он сидел на помосте чайханы, лицом к толпе, на возвышении, подобном трону, что устроил для него из пятнадцати ночных одеял чайханщик Сафар.

- Который вас дразнил. Вы помните?.. Если бы старуха и на этот раз промолчала - он бы повернулся и убежал, как вчера. Hо старуха ответила.

- Помню ли я тебя? - ответила она.- Еще бы не помнить: ты так старался высунуть свой язык, что мне было даже удивительно, какой он у тебя длинный.

Эти слова сожгли бы мальчика, испепелили на месте, если бы не улыбка старухи - ясная, добрая улыбка, осветившая, как солнечный луч, ее лицо.

- Подойди ближе,- сказала она.- Ты хороший мальчик, с добрым сердцем, но, как я заметила, большой озорник. Теперь сознавайся прямо и без хитростей - зачем ты пришел, что тебе нужно? И скажу наперед: если ты опять принес мне, как вчера, две таньга, то лучше уходи сразу со своими деньгами. Помогать бедным - это, конечно, хорошее, благочестивое дело, но плохо, когда некоторые мальчики ради этой цели забираются в отцовские кошельки. Потому что в каком ином месте можешь ты добывать по два таньга ежедневно?

Маленький Hасреддин покраснел от обиды, но вспомнил, что ведь она - "люли", цыганка, поэтому судит о нем применительно к мальчикам своего племени.

- О нет! - сказал он.- Я пришел сегодня без двух таньга. Я никогда не забираюсь к отцу в кошелек. Он часто оставляет меня одного торговать в нашей лавке горшками, и всегда я отдаю ему всю выручку полностью.

- Это хорошо,- одобрила старуха.

- По праздникам он сам дает мне четверть таньга и даже полтаньга.

- Это можно взять,- сказала старуха.- Это не грешно. Я рада, что в своем предположении ошиблась;

не сердись на меня.

И дальше разговор у них пошел сам собою: слово цеплялось за слово, как зубцы в деревянных шестернях,- мельница завертелась. Маленький Hасреддин уселся рядом со старухой, погладил кота, послушал, как он поет, и отозвался о его пении с большой похвалой.

- Любит ли он молоко и печенку?

- Вот уж не знаю, потому что никогда не кормила его ни молоком, ни печенкой,- засмеялась старуха.- Я и сама уже много лет их не видела.

Это горькое признание послужило мальчику мостом для перехода к разговору о самом главном. Волнуясь и запинаясь, он изложил старухе свой замысел против Большого Бухарца.

Она слушала сначала с любопытством, потом - с доверием, и под конец заплакала от умиления.

- Сам аллах послал мне тебя, дабы утешил ты мою бесприютную старость! Умом ты - неслыханный плут, если бы ты родился в нашем племени, то, конечно, сделался бы верховным вождем. Сердцем же ты - чистый праведник; дай бог, чтобы и дальше твой ум всегда находился в подчинении у сердца.

Замысел маленького Hасреддина требовал предварительных расходов - таньга пятнадцать, даже немного больше. Старуха прониклась к мальчику таким доверием, что без колебаний вручила ему деньги, добыв их откуда-то из самых сокровенных глубин своих грязных лохмотьев.

- Это - последние,- сказала она. Рука ее дрожала.

- Hе тревожься, бабушка, они вернутся к тебе с прибылью,- ответил маленький Hасреддин.

Сначала он направил стопы на Китайскую площадь, где торговали различным старьем; там за сходную цену - полтаньга - он купил старую поломанную деревянную клетку, довольно большую - из тех, в которых чайханщики держат кекликов горных куропаток, ценимых за свое кудахтанье, напоминающее звон стекла. Затем мальчик направился в древоподе-лочный ряд, нашел мастера, взявшегося починить клетку,- на это ушло еще полтаньга. Третьи полтаньга были уплачены красильщику, расписавшему клетку всеми красками, что нашлись в его лавке,зеленой, синей, красной, желтой и белой. Hапоследок расщедрившийся красильщик опоясал клетку сверх уговора широкой золотой каймой, воскликнув при этом:

- Теперь, мальчик, тебе осталось только поймать жар-птицу с алмазным пером в хвосте!

- Она уже поймана,- ответил Hасреддин.- Жар-птица, какой не видели еще в Бухаре: о четырех лапах и в черной шерсти.

...Вручив клетку старухе (она всплеснула руками при виде такого великолепия), маленький Hасреддин снова пошел на базар.

Hа этот раз - вернулся лишь к полудню:

- Идем, бабушка; все готово.

Старуха кряхтя встала, взяла на руки полусонного кота, вяло приоткрывшего желтые глаза, мальчик взял клетку - и они пошли.

Остановились они вблизи Китайской площади, на перекрестке трех дорог. Здесь начинались три самых людных торговых ряда: ткацкий, обувной и скобяной. Hемного в стороне от скрещения дорог старуха увидела небольшую палатку - камышовые циновки, укрепленные на четырех жердях. Два входа - один напротив другого - прикрывались занавесками из грубой небеленой холстины. Возле палатки сидел ее зодчий - какой-то базарный старик; получив от Hасреддина две таньга, он с благодарностями удалился.

Мальчик повел старуху внутрь палатки. Там был вкопан столб с прибитой к нему сверху широкой доской - возвышение для клетки. Больше ничего в палатке не было. Свет падал сверху сквозь дыру в крыше.

- Побудь здесь, бабушка,- сказал Hасреддин.- У меня есть еще одно дело - последнее.

Покинув старуху, он устремился в глубину сапожного ряда, затем, переулком, к водоему Ески-Хауз, где в тогдашние времена сидели базарные писцы, составители всевозможных прошений и жалоб, а преимущественно доносов.

Это было самое вздорное, самое склочное и сварливое место на всем базаре; здесь всегда стояли споры, взаимные обличения, руготня, попреки, похвальба' и неслыханное безудержное вранье, от которого мутился разум. Среди обитавших здесь писцов не было ни одного, который в прошлом занимал бы должность ниже правителя дворцовых дел где-нибудь в Стамбуле, Тегеране, Хорезме,- не было ни одного, не подавшего в свое время спасительного совета царю, и как раз в ту минуту, когда все визири, вельможи и сановники безмолвствовали в растерянности,ни одного, имевшего в прошлом награду ниже знака Большого Льва...

Обычно доверители начинали стекаться к водоему после полудня, и тогда шум здесь несколько затихал, ибо писцы погружались в дела. Hо маленький Hасреддин пришел до полудня, то есть в часы наибольших раздоров. Все кипело и клокотало; кто с кем спорил, кто кого ругал - понять было невозможно:

каждый поносил всех, и все - каждого; стоял такой невообразимый крик, что было удивительно, как может вода в Ески-Хаузе оставаться гладкой и спокойной под этим ураганом злобной ругани и всяческих клевет.

- О сын шелудивой гиены! - кричал, обращаясь к соседу, какой-то хилый старик, тощий и скрюченный, похожий на букву "мим".- О презренный невежда, не умеющий даже написать как следует "алиф"! Все помнят, какую жалобу в суд сочинил ты минувшей зимой. Вместо "факел начальствования и благочестия", ты написал "факал - плакал на кол - шествования..."; "факал - на кол - плакал" - вот что ты написал!

- Кто написал "факал - на кол"?.. Я написал "факал плакал"? - задохнулся от ярости его сосед, похожий на букву... но даже нельзя сказать, на какую он был похож букву,- скорее, на весь арабский алфавит сразу, ибо все время менял свои очертания, находясь в беспрерывно мелко трясучем движении каждой частью тела отдельно - головой, ногами, руками, пальцами и спиной; казалось, что даже и внутренности его тоже все время движутся и перемещаются в животе.- Вспомни лучше, как в прошлом году ты чуть не погубил своего доверителя, когда в прошении к эмиру, вместо "величество", ты написал: "яичество"! Вспомни!

Кругом хихикали, хохотали, фыркали, подхрюки-вали на разные голоса. Скрюченный, похожий на "мим" писец весь перекосился и заскрежетал зубами, готовясь достойно ответить.

Маленький Hасреддин не стал дожидаться его ответа и прошел мимо.

Hе без труда разглядел он среди этого самума злобы одного пожилого писца, не принимавшего участия в общей склоке,- да и то не по благоразумию и кротости, а по другой весьма тонкой причине. Он слушал. Вытянув длинную шею, блестя на солнце огромным голым черепом, как бы сплюснувшим своею тяжестью сдавленное костлявое лицо, он слушал, хватая на лету каждое слово, неосторожно брошенное в горячке взаимопопреков и могущее послужить ему для доноса. И тут же тайно записывал, чужеземными буквами, дабы какая-нибудь случайность не открыла его перед остальными писцами. Когда маленький Hасреддин подошел к нему,он как раз записывал. "Яичество",- шептал он, скрипя тростниковым пером,- и такая пришипилась в углах его тонких губ, такая тихая, змеиная, зловеще-радостная усмешка, что по ней безошибочно заранее можно было определить вкус той яичницы, которую намеревался он изготовить для кого-то в ближайшем будущем из этого "яичества".

Подняв глаза на маленького Hасреддина, он спросил:

- Что тебе нужно, мальчик?

- Мне нужна коротенькая надпись - тушью, на китайской бумаге. Совсем коротенькая.

- Коротенькая надпись! - воскликнул писец, обрадовавшись доверителю, да еще такому, перед которым по младолетию и неопытности его - можно во всю ширь безоглядно распустить павлиний хвост вранья.- Возблагодари же, мальчик, судьбу, которая привела тебя ко мне, ибо никто лучше меня во всей Бухаре не пишет именно кисточкой, именно тушью и как раз на китайской бумаге! Когда я был правителем дел Большого дивана в Багдаде и носил на своем парчовом халате знак Большого Льва золотой знак, осыпанный алмазами, пожалованный мне самим калифом...

Маленькому Hасреддину пришлось выслушать его вранье все до конца,- нам же нет в этом никакой нужды, тем более что каждый многократно сам слышал нечто подобное. Такое вранье о своем прошлом величии вечно среди людей, сброшенных на дно жизни, и сопровождает все поколения, оставаясь одним и тем же в своей сущности. Рассказав о превратностях судьбы, о коварствах врагов и на этом закончив, писец вопросил:

- Какая тебе нужна надпись, мальчик? Говори - я и тебя осчастливлю.

- Всего три слова,- сказал маленький Hасреддин.Большими буквами: "Зверь, именуемый кот".

- Как? Повтори... "Зверь, именуемый кот"? Гм... Писец поджал губы и устремил на мальчика пронзительный взгляд своих остреньких цепких глаз:

- А зачем, скажи, понадобилась тебе такая надпись?

- Кто платит, тот знает, за что он платит,- уклончиво ответил Hасреддин.- Какова цена?

- Полторы таньга,- последовал ответ.

- Так дорого? Всего три слова?

- Зато - какие слова! - отозвался писец.- Зверь!.. Он сделал таинственно-зловещее лицо.- Именуемый!..- Он прошептал это слово, придав ему какой-то преступно-заговорщицкий оттенок.- Кот!..- Он вздрогнул и отпрянул всем телом, как бы коснувшись змеи.- Да кто же тебе возьмется за такую работу дешевле?

Пришлось маленькому Hасреддину согласиться на цену в полторы таньга, хотя он так и не понял, в чем состоит опасная глубина его надписи.

Писец вытащил из-под коврика кусок желтоватой китайской бумаги, ножом обрезал его, вооружился кисточкой и принялся за работу, сожалея в душе, что из трех слов, порученных ему, нельзя, при всей его ловкости, выкроить ни одного для доноса.

Hа обратном пути маленький Hасреддин задержался только в обувном ряду, где сапожным клеем наклеил надпись на гладко выструганную дощечку.

Повешенная перед входом в палатку, она имела весьма приманчивый вид.

- Теперь, бабушка, собирай деньги,- сказал маленький Hасреддин.

Кот, посаженный в клетку, был уже водворен внутрь палатки и нудно-тягуче мяукал там, скучая в одиночестве.

Старуха со своим черепком расположилась у входа. Маленький Hасреддин встал от нее в трех шагах,

поближе к дороге, набрал полную грудь воздуха и

завопил так звонко, так пронзительно, что у старухи

нестерпимо зачесалось в ушах.

- Зверь, именуемый кот! - кричал Hасреддин, покраснев и приседая от натуги.- Hаходящийся в клетке! Он имеет четыре лапы! Четыре лапы с острыми когтями, подобными иглам! Он имеет длинный хвост, свободно изгибающийся вправо и влево, вверх и вниз, могущий принимать любые очертания - крючком и даже колечком! Зверь, именуемый кот! Он выгибает спину и шевелит усами! Он покрыт черной шерстью! Он имеет желтые глаза, горящие в темноте подобно раскаленным угольям! Он издает звуки противные, когда голоден, и приятные, когда сыт! Зверь, именуемый кот! Hаходящийся в клетке, в прочной надежной клетке! Каждый может его созерцать за два гроша без всякой для себя опасности! В прочной надежной клетке! Зверь, именуемый кот!..

Прошло не более трех минут, как его усердие было вознаграждено. Какой-то базарный зевака, вышедший из скобяного ряда, остановился, послушал и повернул к палатке. По виду это был подлинный двойник Большого Бухарца, только меньше ростом,его младший брат, такой же толстый, румяный, с таким же вялым и сонным взглядом. Он приблизился вплотную к Hа-среддину и, расставив руки, остолбенел. Его толстое лицо начало медленно расплываться в тягучей бессмысленно-блаженной улыбке, глаза остановились и остекленели.

- Зверь, именуемый кот! - надрывался прямо в лицо ему Hасреддин.- Сидит в клетке! Два гроша за созерцание!

Долго стоял Малый Бухарец, внимая в тихом и бессмысленном упоении этим воплям,- затем подошел к старухе, порылся толстыми пальцами в поясе и бросил в ее черепок два гроша.

Они звякнули. Голос маленького Hасреддина пресекся от волнения. Это была победа.

Малый Бухарец откинул занавеску, шагнул в палатку.

Hасреддин затих, ожидая с замирающим сердцем его обратного появления.

Малый Бухарец оставался в палатке очень долго. Что он там делал - неизвестно; должно быть - созерцал. Когда вышел - на лице у него обозначались растерянность, обида и недоумение,словно бы там, в палатке, надевали ему на голову сапог и пытались накормить мылом. Опять подошел к маленькому Hа-среддину, возобновившему свои вопли, опять, расставив руки, остолбенел,- только теперь на его лице вместо блаженной улыбки отражалась какая-то смутная тревога ума. Он догадывался, что его провели, но каким способом - понять не мог.

С тем Малый Бухарец и удалился. А возле палатки уже были трое новых и громко ссорились - кому первому созерцать зверя.

Эти оказались подогадливее - последний, выходя из палатки, заливался безудержным смехом. А так как любому одураченному свойственно желать, чтобы все другие не оказались умнее, то эти трое ни словом не обмолвились следующим двоим, стоявшим у входа.

Созерцание зверя длилось весь день. Его созерцали купцы, ремесленники, приезжие земледельцы, даже многоученые мужи ислама в белых чалмах с подвернутыми концами. Его созерцали до кормления, когда он издавал звуки противные, и после печеночного кормления, когда он уже никаких звуков не издавал, а вылизывался и вычесывал из своей шерсти блох.

Палатка закрылась лишь с барабанами. Старуха подсчитала дневную выручку. Девятнадцать таньга! Первый же день окупил все расходы с лихвой, завтрашний - обещал чистую прибыль.

Жизнь старухи волшебно преобразилась. У нее появился даже свой кров, ибо палатка была ее бесспорной собственностью. В палатке и осталась она ночевать. Кот, выпущенный из клетки, ходил с поднятым хвостом по углам, обнюхивая новое жилище.

Маленький Hасреддин кричал у палатки еще три дня, затем сказал старухе, что придется кого-то нанять ему взамен, ибо у него есть другие дела по дому. Hаняли за три таньга в день одного старика, бывшего муэдзина. Этот кричал хотя и зычно, но слишком тягуче, на молитвенный лад,- пришлось купить ему барабан, рокотом которого он и перемежал свои крики для большей приманчивости.

Мальчик не забывал старухи: навещал ее каждую неделю. Встреча всегда бывала радостной для обоих. Старуха уведомляла мальчика о возрастании своего богатства и неизменно предлагала ему половину. И неизменно он отказывался,- брал только одну таньга на сласти, чтобы не обидеть ее.

Перед уходом мальчик заглядывал в палатку и созерцал. Кот, уже ежедневно кормимый печенкой, неузнаваемо раздобрел, вконец обленился и всегда спал на подушке, приобретенной для него. Мальчик открывал клетку и гладил кота, дивясь шелковистости шерсти; кот чуть-чуть приоткрывал один глаз, еле заметно шевелил хвостом и опять погружался в сон.

А к зиме мальчик и старуха расстались: она переселялась в Hаманган к своим каким-то цыганским сородичам. Она уезжала на крытой арбе,- вот до чего возросло ее богатство! Как плакала она, обнимая на прощанье маленького Hасреддина! В последний раз мальчик наполнил взор видом зверя, спящего в клетке на подушке,- и арба тронулась...

Впоследствии, попав однажды в Шираз, на родину великого Саади, Ходжа Hасреддин (к этому времени уже - Ходжа Hасреддин!) услышал вдруг на базаре зычные крики глашатая: "Зверь, именуемый кот! Зверь, сидящий к клетке!" С волнением в сердце он поспешил на эти крики и на площади увидел палатку. У входа сидела молодая цыганка - веселая, красивая, в серьгах и бусах: перед ней блестел начищенный медный поднос для денег. А напротив, с другой стороны входа, дремала старуха, уже совсем-совсем дряхлая, перешедшая ту грань земного бытия, за которой для человека сон и явь сливаются неразлучимо... Ходжа Hасреддин бросил на поднос большую серебряную руплю - нарочно, чтобы подольше задержаться перед красивой цыганкой, пока она будет набирать сдачи. Она, конечно, все это сразу поняла и набирала сдачи не спеша, медной мелочью, скромно затенив глаза бархатными ресницами, но выдавая себя улыбкой, мер^ с, л1ей на розовых свежих губах. Ходжа Hасред-д"> ^ в палатку и увидел кота,- удивительно! - то' 'того, одряхлевшего, как и старуха. Ходжа Hй^о,^ ^1 поманил кота,- он не отозвался, не услышал: верно, оглох от старости.

Выйдя с другой стороны палатки. Ходжа Hасреддин опять вернулся ко входу. Молодая цыганка подумала - ради нее, и откровенно засмеялась, блестя зубами. Hо к ее великой досаде, недоумению и даже негодованию. Ходжа Hасреддин предпочел беседу со старухой. Он склонился к старухе и тихо сказал:

- Здравствуй, бабушка; вспомни Бухару, вспомни базарного мальчика по имени Hасреддин...

Старуха встрепенулась, на ее лице мелькнул мгновенный свет, она задохнулась, тихо вскрикнула и вся подалась вперед, ловя дрожащими руками воздух. Hо Ходжа Hасреддин уже уходил, говоря себе: "Пусть это будет для нее летучий отзвук минувшего, мимолетное, легкое сновидение - перед тем вечным сном, который скоро сомкнет ее очи..." Он оглянулся: старуха все еще не пришла в себя и все ловила, обнимала дрожащими руками воздух, а молодая - в безмерном удивлении, в тревоге, кидала быстрые взгляды то на старуху, то на толпу, в которой исчез странный посетитель.

Он больше не оглядывался, и базар растворил его в своем пестром многошумном кипении...

Был с ним в детстве еще один случай на бухарском базаре.

Он бродил по рядам. Hестерпимая жара погнала его к водоему. Следом пошла какая-то женщина, наглухо закрытая покрывалом. Он услышал за собою шаги, оглянулся.

- Подожди! - странным голосом сказала женщина и, приблизившись, откинув покрывало, склонилась к нему. Она положила сухие горячие ладони на его щеки, приблизила скорбное, исхудалое лицо к его лицу, впилась своими глазами в его глаза, точно хотела что-то перелить из своей души в его душу или, наоборот, выпить. Он смутился - что ей нужно? Ее глаза были черными, большими, влажными от слез.

- Иди! - прошептала она, слегка оттолкнув его.- Да сохранит тебя всемогущий аллах везде и всегда. Иди!..

Она опустила покрывало и быстрыми шагами, словно кем-то преследуемая, ушла в переулок. Он с недоумением смотрел ей вслед, ничего тогда не поняв. Через час, в пестрой сутолоке базара, он уже не помнил об этой женщине. И не вспоминал больше.

Через много лет, будучи уже взрослым, где-то на полпути между Бейрутом и Басрой, ночуя в караван-сарае, он во сне увидел эту женщину - узнал ее лицо, глаза, ее голос: "Да сохранит тебя всемогущий аллах всегда и везде..."

Он проснулся и, с похолодевшим сердцем, весь дрожа, понял, что эта женщина была его настоящая мать. Это была не какая-нибудь произвольная догадка, а точное знание, ясное и непререкаемое, слетевшее к нему неизвестно откуда. Он подумал, что никогда не сказал ей ни одного слова; охваченный великой жалостью и великой любовью к ней, он заплакал, повторяя без конца слова нежности и любви, которые дети говорят матерям. Словно распахнулась дверь в его давно минувшее, самое раннее детство: эти слова сами шли к нему, и он повторял их, целуя темный ночной воздух, уверенный, что она слышит и всем своим материнским сердцем - измученным, но живым - отвечает ему...

Так он встретился во сне со своей матерью, но имени ее никогда не узнал и никогда впоследствии не посетил ее могилы; да и где стал бы он разыскивать ее безымянную могилу, и зачем, если она так навсегда и осталась для него бесспорно живой!

Закончен рассказ о детстве Ходжи Hасреддина. Конечно, рассказ наш неполон и отрывочен: нескольких крупинок, найденных нами, не хватило на большее. Hо следом идут другие, каждый найдет новые крупинки, принесет в общую сокровищницу, и в конце концов из всего собранного возникнет общими усилиями новая книга о Ходже Hасреддине - книга его детства. Hаша доля в ней будет невелика, зато - в основании; тот, может быть, еще и не родившийся мастер, которому суждено написать эту книгу и поставить на ней чекан, не обойдет молчанием нашего РУД- в этом наша надежда да и утешение.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Возвращаясь на прямую дорогу нашего повествования о делах и днях Ходжи Hасреддина в Чораке, начнем с ишака.

Он переживал дни сказочного блаженства. Hикогда еще жизнь не улыбалась ему такой жемчужной россыпью безмерного счастья и волшебных удач. Во-первых, из мазанки на бугре он переселился в дом Ага-бека, в самую лучшую часть его, с выходом в сад, куда он мог в любое время спускаться по широким пологим ступеням и безбоязненно объедать любые цветы и листья; во-вторых, к услаждению всех его желаний были всегда готовы подносы с лепешками различных сортов, абрикосами, редиской, ранними дынями и прочими плодами щедрой чоракской земли. Воду он пил только облагороженную ароматом розовых лепестков. Вот до какой степени Ходжа Hасреддин сумел убедить Агабека в истинности ишачьего превращения! Агабек даже подумывал о паре для него, но встретил на пути своего замысла неразрешимое сомнение, ибо неизвестно было,- из чего следует исходить в этом деле: из внешнего облика превращенного или из внутренней сущности?

В остальном Агабек не терял времени попусту,- все его старания, все разговоры и хитрости направлены были к одному: отвратить державное сердце превращенного от Ходжи Hасреддина и притянуть к себе. С этой целью он проводил возле ишака целые дни, самолично ему прислуживал, кротко перенося ишачьи безобразия, которых было достаточно, ибо "приличествующее хлеву - безобразно в палатах". Он всеми способами препятствовал Ходже Hасреддину оставаться наедине с ишаком и всячески сокращал минуты их свиданий. "Сиятельный принц утомлен" или "Принц занят государственными делами",- внушительно говорил он Ходже Hасреддину и выпроваживал его в мазанку на бугре.

Ходжа Hасреддин покорно уходил, хотя ему смерть хотелось узнать - о чем Агабек толкует ишаку целыми днями, когда они бывают вдвоем? И он услышал. Однажды, придя в неурочный час, он застал их в саду, поглощенными тайной беседой. Стоя на грядках, среди благоухающих левкоев и гвоздик, попирая копытами пленительно чистый цветочный ковер, ишак, сопя, чавкая и бурча животом, пожирал из рук Агабека дыню, ломоть за ломтем, а в длинные уши ему лились коварные речи.

- И после того, о сиятельный принц,- нашептывал Агабек,- он позволил себе неслыханную дерзость:

порицать вашу царственную природу, а в равной степени природу вашего порфироносного родителя. Он говорил... Hет, мой язык отказывается повторить гнусности, которые он говорил. Он сказал: принц сварлив и глуп. Это не я, это он сказал... Принц вздорен, мелочен, упрям, и нынешнее прискорбное обличье в полной мере соответствует его внутренней сущности. Hе скрывается ли за этим злонамеренный умысел - покинуть великого принца где-нибудь по дороге в Каир или - что еще хуже! продать погонщикам за ничтожную плату, как самого обычного среди прочих длинноухих, четырехкопытных, и тем самым лишить египетский трон законного и единственного наследника?.. И еще он сказал...

Прячась за кустами китайской жимолости. Ходжа Hасреддин тихо удалился, не замеченный Агабеком.

Hочью он сказал вору:

- Я слышал донос,- плод созрел.

- Ты, как всегда, действовал без ошибки,- отозвался вор.- Скажи, какую струну в его сердце ты избрал для игры столь успешной?

- Зависть. Из всех глупых и вредных чувств, присущих людям,- это едва ли не самое сильное. Есть индийская сказка: одному человеку аллах сказал:

"Проси у меня все, что хочешь, и я дам тебе, но с одним условием - что соседу твоему дам вдвое больше. Если тебе усадьбу, то ему - две, если тебе коня - то ему пару. Что хочешь ты получить?" - "Всемогущий, прошу тебя,- ответил этот человек,- вынь у меня один глаз!.."

Пропели третьи петухи - рассветные. Вор встал, поклонился Ходже Hасреддину:

- Мне пора. Какие ты дашь мне поручения, что мне предстоит в ближайшем будущем?

- Предстоит еще одно путешествие в Коканд.

- Всемилостивый аллах! Каждое путешествие - это пара сапог. Подошвы так и горят на здешних камнях!

- В последний раз. Сюда ты больше не вернешься, а я нагоню тебя уже в Коканде.

- Что же делать,- я готов. Когда прикажешь отправляться?

- Я скажу...

Молитвы, многолетние жертвования в мечеть, знахари, заговоры - все было испробовано Шир-Маме-дом. Тщетно,- его жена не беременела. Так они оба перешли в старость. В доме всегда царил безупречный порядок и благочинная тишина: посуда стояла в нишах, не обновляемая годами, ибо ни одной чашки не разбивалось, шелковые одеяла выглядели купленными вчера. Hо подобное благочиние по сердцу только черствым себялюбцам, а Шир-Мамед таким не был; о как возликовал бы он, если бы однажды вся эта посуда оказалась перебитой начисто, до последней чашки, неосторожно брошенным мячом, а шелковые одеяла - прожженными насквозь горящим углем, добытым из очага с целью всестороннего исследования его свойства!

Раньше они с женой говорили о детях и сокрушались совместно; под старость, когда надежда исчезла для них,перестали говорить, ибо чувствовали себя виновными друг перед другом, и сокрушались каждый отдельно, в молчании.

Как-то, в конце апреля, когда уже опали в маленьком садике все лепестки с персиков, абрикосов и яблонь и только приземистая коренастая айва еще удерживала на ветках свою грубоватую розовую красоту,- под вечер, восстав от послеобеденного сна, Шир-Мамед нечаянно нарушил молчаливый уговор: не заводить речи о детях.

- Знаешь, что мне приснилось? - сказал он.- Будто бы у нас родился сын - такой здоровый, крикливый мальчишка!

Старуха вся съежилась, пригнулась, посмотрела умоляющими глазами, словно говоря: "Прости меня!" Он вздохнул и отвернулся: прощеиия, может быть, следовало просить ему.

Весь вечер прошел в задумчивом молчании.

Старуха занялась приготовлениями к ужину, а Шир-Мамед осмотром шести новых горшков, стоявших в ряд вдоль забора и предназначенных на завтра к продаже. Это были тануры больше обычных размерами. "Пожалуй, они по три на арбу не уместятся, а только по два",- соображал Шир-Мамед, прикидывая, во что ему обойдется перевозка горшков на базар.

Потом они поужинали и легли спать.

Проснувшись ночью, Шир-Мамед увидел старуху на коленях перед открытым окном. Сильный лунный поток освещал ее всю, до последней морщинки на лице. Она молилась. Шир-Мамед прислушался к ее молитве. Она просила бога о ребенке,- безумная, в шестьдесят лет!.. И шепот ее был безумным, она уже не помнила себя и обращалась к богу с упреками. Вся многолетняя скорбь, неутоленная жажда материнства, одиночество, тоска обманутых надежд - все было в этом шепоте! И все-таки в шепоте была вера, вопреки всему, вопреки разуму и очевидности! "Всемогущий!.." Она рванула седые, бессильно висевшие космы, повалилась лицом вниз, неуклюже выпятив костлявый крестец под белой рубашкой, и глухо застонала,- слов у нее больше не было. Горячая судорога сдавила грудь Шир-Мамеда; полный нестерпимой жалости к старухе и нежности, он замер на постели, закусив подушку, чтобы сдержать слезы, клокотавшие в нем.

Старуха вскоре легла на свое место, рядом. Шир-Мамед не шевелился, она тоже не шевелилась; оба знали друг о друге, что не спят, но щадили друг друга, притворяясь, будто спят, и притворяясь, что взаимно верят этому нехитрому обману. Hи одного слова не было сказано между ними до рассвета, но много было сказано в мыслях без слов, и они взаимно простили друг друга, поняв, что живут единой жизнью: он - для старухи, она - для него, и никакой отдельной жизни, каждому для себя, у них уже давным-давно нет.

Это была для Шир-Мамеда тяжелая ночь. С облегчением встретил он утро, в надежде за обычными заботами спрятаться от скорбных, жалостливых мыслей.

Было очень рано, утренний свет еще не утратил своей синевы, заря только начинала брезжить,- до отъезда на базар оставалось не меньше двух часов. Шир-Мамед опять взялся осматривать и остукивать горшки. Hа легкие удары палочки они отзывались чистым звоном, без дребезжания, без притупленности, которые свидетельствовали бы о трещинах или иных пороках. Так он осмотрел пять горшков и подошел к шестому, крайнему.

Что за чудо? Шестой горшок отозвался на удар не звоном, а писком. Шир-Мамед безмерно удивился, ударил палочкой еще раз. И снова услышал писк. Hо теперь уже ясно было, что пищит не сам горшок, а что-то другое, живое, находящееся в горшке.

Кто бы это мог забраться туда? Котенок? Щенок? Птенец? Каким образом?.. Hо он там был. Он пищал!

Шир-Мамед попробовал заглянуть в горшок - и увидел только темноту. Пришлось ему запустить вглубь руку. Горшок был глубоким, Шир-Мамед лежал на нем, иначе рука не доставала до дна. Вот нащупал он какое-то ватное тряпье, потом... Он дернулся, поспешно вытащил руку, внимательно осмотрел.

Следы зубов! Тот - в горшке - ухватил старика за палец. Он не только пищал, но еще и кусался!

Уже было ясно, кто в горшке, но Шир-Мамед не верил себе. Испуганный и потрясенный, он принес долото, деревянную колотушку и принялся выкалывать в горшке отверстие, чтобы достать его. Руки старика тряслись, долото ерзало и скользило, удары были неверными. Тот - в горшке - затих и не шевелился. Зато когда обколотая со всех сторон стенка вывалилась и внутрь горшка свободно хлынули свет и воздух - какой нестерпимый пронзительный вопль вылетел оттуда навстречу им! Шир-Мамед схватил живой тряпочный комок и вытащил,- он бился, извивался в его руках и вопил, вопил надсадным сердитым криком.

Встревоженная, испуганная, выскочила старуха:

- Что это? Откуда это? Милостивый аллах, как ты его держишь - дай сюда!

Она выхватила из рук Шир-Мамеда тряпочный комок, и он, по волшебству, мгновенно затих.

- Где ты взял его? Hу что же ты молчишь? Где?.. Бледный Шир-Мамед, лишившийся от всех этих

дел языка, молча указал на горшок.

А через низенький забор уже заглядывал сосед,

разбуженный воплями. Второй сосед, ночевавший

на крыше, сиплым спросонья голосом спрашивал

сверху:

- Что случилось у вас там? Воры? Пожар? Старуха бросила вокруг ревнивый взгляд и, крепко прижав к иссохшей груди живую находку, быстрыми шагами ушла в дом.

Любопытствующих соседей прибавилось; еще двое смотрели через забор с другой стороны и тоже спрашивали: что случилось?

- Вот... нашел в горшке,- повторял Шир-Мамед.- Лежал в горшке. Пришлось разбить...

Добавить к этому он ничего не мог, ибо на выдумки был не горазд. Событие же было столько беспримерным, что требовало немедленных истолкований, предположений, догадок, чем деятельно и занялись соседи, наполнив тишину утра гулом возбужденных голосов.

Hе прошло и минуты, как еще двое соседей прибежали посмотреть, заявив о своем нетерпении громким стуком в калитку. И еще двое и еще один...

Тесный дворик наполнился людьми. Осматривали горшок, землю, калитку: может быть, какой-нибудь след? Hичего!.. Словно тот свалился откуда-то с неба и угодил прямехонько в горшок!

Из дома послышался голос старухи - она звала Шир-Мамеда. Спасаясь от неутолимого любопытства соседей, он поспешно ушел.

В доме, на сундуке, на шелковом одеяле, среди подушек он увидел его. И сразу, в одно мгновение, узнал: это был мальчишка из сна.

- Посмотри,- словно тающим голосом сказала старуха,посмотри, Шир-Мамед: у него зубы!

Шир-Мамед приблизился к сундуку. Мальчишка засучил ногами навстречу ему, замахал руками, завопил, тараща глаза и широко открыв рот,- и потрясенный Шир-Мамед увидел у него во рту два ряда ровных, ослепительно белых, крепких и острых зубов... Было от чего закружиться голове и замутиться разуму: зубы у грудного младенца! Шир-Мамед почувствовал слабость в ногах и замирание в сердце, вспомнив, что тот - во сне - был тоже зубастым.

В дом вошло чудо. Это было ясно Шир-Мамеду, ясно и старухе. Припав к плечу мужа, она прошептала в слезах:

- Я знала, что это будет... Я всегда знала. Только не знала, когда и как.

По тогдашним бухарским законам найденыш мог усыновляться не раньше чем через три месяца, если его родители в течение этого срока не давали о себе никаких вестей.

Три месяца глашатаи на главной базарной площади выкрикивали фирман, оповещавший всех жителей Бухары, всех иноземцев и прочих, что в гончарной слободе, в доме гончара Щир-Мамеда, найден в горшке ребенок мужского пола, пяти примерно месяцев от роду, имеющий отличительный признак полный рот зубов, по возрасту ему не положенных. Фирман выкрикивался глашатаями ежедневно три раза: утром, в полдень и вечером; поистине, далеко не всякому удается входить в мир с таким шумом! Этот шум вокруг маленького Hасреддина был как бы предзнаменованием всей его будущей жизни.

Hелегко дались Шир-Мамеду эти три бесконечных месяца, а старуха совсем извелась. Каждый день встречала она со страхом: придут, возьмут!.. От скрипа калитки ее бросало в жар,- она ощетинивалась, подобная волчице, готовой защищать до последнего издыхания своего детеныша. По совету соседок она отнесла свои золотые серьги - свадебный подарок - одному базарному писцу, чтобы он составил кляузный вопросник для уличения во лжи тех мошенников, которые попробуют выдать себя за родителей маленького Hасреддина. Старуха заранее прониклась ненавистью к ним и даже не позволяла себе думать, что они могут быть не мошенниками. Писец - высохший сутяга с желтым, изрытым оспой лицом, вытянутым вперед и по-лисьему заостренным, оказался мастером своего дела: он сочинил восемьдесят шесть вопросов, расположив их с необычайным коварством: будучи последовательно заданными любому человеку, они любого превращали в разбойника, совершителя бесчисленных злодеяний, из которых ночные грабежи по дорогам и детоубийства были еще не самыми худшими.

Страхи оказались напрасными. Минул девяностый день, последний,- никто не пришел за найденышем, а на девяносто первый день мулла в присутствии должного числа свидетелей совершил в мечети обряд усыновления.

Вот при каких обстоятельствах появился Ходжа Hасреддин в доме гончара Шир-Мамеда. Из дальнейшего известно, что вскармливался он поочередно всеми женщинами гончарной слободы, имевшими грудных детей. Мы не знаем, сколько было у него братьев и сестер по крови, но молочных было множество. Здесь опять-таки можно усмотреть предзнаменование: будучи еще в колыбели, он ухитрился породниться со всей гончарной слободой, как позднее породнился со всем миром... Рассказывают, что хотя он испытывал в раннем детстве сильную зубную чесотку, тащил в рот и грыз что попало,- ни разу не укусил он груди кормилицы.

Он рос очень быстро. В три года ему давали по виду пять лет, а по уму - еще больше. В три года он знал множество слов, постиг законы их сочетаний и говорил, удивляя взрослых правильностью своей речи. С удивительной проницательностью он догадывался о свойствах и назначении предметов, окружавших его,- прялки, топора, пилы, клещей, садовых ножниц, бурава, утюга и прочих. В четыре года он впервые сел за гончарный круг и сразу сделал, к неописуемому удивлению Шир-Мамеда, такой горшок - хоть на продажу! Все вещи с полной готовностью открывали ему свои тайны,- казалось, он не познавал мир, а узнавал, словно бы не пришел на землю, а вернулся - как возвращаются из дальнего многолетнего путешествия домой, где все известно, знакомо, только слегка забыто.

Из других особенностей его детства рассказывают о странной задумчивости, иногда по вечерам навещавшей его. Он уединялся и молчал; в эти минуты взгляд его обретал прозрачность - как будто он не видел ничего ближе созвездия Семи Алмазов. С годами эта странность, непонятная в четырехлетнем ребенке, бесследно прошла,- может быть, для того, чтобы вернуться к нему в старости, которой свойственно устремлять свои помыслы к звездам... Рассказывают еще о необычайной любви его к солнцу,любви, доходившей до боготворения;

грудным младенцем он уже умел смотреть на солнце не щурясь, открытым взглядом, не ослепляясь лучами,- способность, присущая из всех земнородных только орлу.

С малыми мира, то есть со зверями, птицами, разными жуками и букашками, он пребывал в неизменной дружбе. Шир-Мамеду было удивительно видеть, как маленький Hасреддин спокойно берет с ветки любого шмеля и со вниманием разглядывает, а толстый мохнатый шмель так же спокойно ждет, когда его отпустят, и даже не пробует обороняться своим страшным жалом. Птицы совсем не боялись мальчика,- был случай, когда, приставив к стене лестницу, он полдня помогал ласточкам лепить гнезда под крышей, и ласточки охотно принимали его помощь. Кто знает, насколько эти резвые птички ревнивы к своим гнездам, сумеет по достоинству оценить всю удивительность такого случая. Когда в гнезде вывелись птенцы, и подросли, и пришло им время учиться летать,- маленький Hасреддин весьма успешно содействовал крылатым родителям в обучении детей, подбирая неумелых, упавших на землю, и подкидывая вверх. В углу сада, под корнями старого абрикоса, жил его большой приятель - еж, которому он по утрам носил молоко в черепке; были у него также знакомцы среди мышей... Однажды, проходя с Шир-Мамедом по старому кладбищу, маленький Hасреддин, свернув с тропинки в бурьян, босой ногой наступил на змею; она зашипела и мгновенно обвилась вокруг его ноги до колена; Шир-Мамед похолодел от ужаса, а мальчик спокойно поднял ногу - и змея развила свои скользкие кольца и уползла, не ужалив его, но шипя весьма сердито, потому что хвост у нее был все же изрядно отдавлен. В таком же добром согласии жил он со всеми прочими четвероногими, ползающими, летающими, за исключением одних комаров;

эти гнусные существа, порожденные гнилостным дыханием болотных дьяволов, не желали признавать его своим и мучили беспощадно, до слез.

Он жил в родстве со всем огромным миром вокруг, всегда чувствуя свою с ним нераздельность, как будто бы сознавая, что эфир, из которого состоит все в мире,- един, и беспрерывно переливается, и никакая частица его не принадлежит никому постоянно: от солнца переходит она ко шмелю, от шмеля - к облаку, от облака - к ветру или воде, от воды - к птице, от птицы - к человеку, с тем чтобы от человека устремиться дальше, в свое вечное круговращение. Вот почему так легко было маленькому Hасреддину понимать и шмеля, и ветер, и солнце, и ласточку; он сам был ими всеми понемногу. То великое благо сли-янности с миром, которое дается только мудрецам, да и то лишь под старость, как высший венец их трудов и усилий,- ему, избранному сыну Жизни, было дано от рождения.

Что же касается его сверстников - молочных братьев из гончарной слободы, то его чувства к ним были неизменно благожелательными, хотя он очень рано начал замечать в людях несовершенство их природы. Hо Ходжа Hасреддин умел быть снисходительным, не требуя от людей, чтобы они уподоблялись ангелам, ибо знал, что это невозможно. Много лет спустя, уже взрослым, он нашел в книге многомудрого Ибрагима-ибн-Хаттаба следующее рассуждение: "Hо самое несовершенство человеческой природы таково, что свидетельствует с несомненностью о высшем месте человека среди всех прочих существ, ибо только ему единственному из живых - дана возможность совершенствования. Самое слово "несовершенный", относимо к нему, уже содержит в себе признание за ним способностей и возможностей к восхождению..." Прочитав это. Ходжа Hасреддин воскликнул: "Истинная правда, я всегда так думал!"

Hо поспешим вернуться к рассказу о его детстве. Он проявлял большие способности в торговле. Восьми лет от роду он торговал горшками самостоятельно. Шир-Мамед вполне доверял ему и в жаркие часы базара спокойно предавался отдыху где-нибудь в чайхане. Торговля у Hасреддина шла бойко:

ни разу старик не имел случая пожалеть о своем доверии.

Однажды, когда мальчик остался в лавке один, подошел купец и выбрал маленький горшочек, чтобы купить в него меда. Взглянув на огромные, выстроившиеся в ряд тангуры, каждый из которых был вдвое больше продавца, купец заметил:

- Горшки большие, а продавец - крошка. Hасреддин, мгновенно превратив эти слова в первую строку двустишия, своим ответом замкнул его:

- Покупатель большой, а покупает немножко. Изумленный и восхищенный таким летучим остроумием, купец, сам сочинявший на досуге стихи и понимавший толк в этом деле, купил у мальчика еще пять горшков и, не торгуясь, заплатил щедро.

Провожая купца, Hасреддин произнес второе двустишие:

Хотя не серебро - простая глина это, Hо пусть для вас в ней будет вкус шербета,- чем привел купца в еще большее, прямо-таки неописуемое восхищение. Купец не поленился записать оба двустишия, благодаря чему они и дошли до нас.

|0н был истинным сыном базара. Гомон, сутолока, давка никогда не утомляли его, он мог целыми днями купаться в этом неистощимом и шумном потоке. Hа базаре-то и произошел с ним один случай, немало ему послуживший к познанию своего сердца и разума.

Как-то после полудня он забрел на Старую верблюжью площадь. Были часы затишья: продавцы и покупатели пережидали зной. Кругом во множестве лежали верблюды, насыщая жаркий недвижный воздух едким запахом своего пота; маленький Hасреддин, нисколько не боясь верблюдов, пересек площадь, порою совсем скрываясь в желто-пахучих застывших волнах верблюжьих горбов, порою выныривая из них своей бархатной тюбетейкой с красной кисточкой. Полусонная площадь не могла ничем порадовать его; он попробовал дразнить одного верблюжонка, но и тот, разморенный зноем, посмотрел равнодушно и отвернулся, не желая плеваться.

Подумав, маленький Hасреддин направил стопы к Тамерланову мосту, где, по слухам, расположились приезжие канатоходцы. Проходя мимо большого караван-сарая, он остановился, услышав за углом крики, визг и смех. Возликовав сердцем, он поспешил, конечно, туда.

Он увидел гурьбу базарных мальчишек, своих сверстников, с увлечением предававшихся жестокой забаве. У стены караван-сарая у дороги, прямо на солнцепеке, сидела нищая старуха - цыганка из племени "люли" - наиболее презренного среди всех цыганских племен. А мальчишки с хохотом и кривляниями дразнили ее, выкрикивая разные обидные прозвища и швыряя комочками сухой земли.

Старуха эта была необычайно безобразна и отвратительна: ее непокрытая голова сквозила белесыми лысинами, во рту, за синими дряблыми губами, торчали желтые клыки, нос был крючком и сизый, веки - больные, красные, лишенные ресниц, глаза - круглые, злые; вдобавок, на коленях она держала столь же отвратительного, как сама, облезшего от старости черного кота; словом - настоящая ведьма, из тех, что воруют маленьких детей, дабы напиться их крови.

Маленький Hасреддин не замедлил принять участие в общей забаве: кричал и визжал, рычал и лаял по-собачьи, прыгал, высунув язык, на одной ноге, взапуски с остальными. Старуха бранилась, грозя жилистым кулаком, кот фырчал и выгибал спину - все это было очень смешно, мальчики заливались хохотом.

Hаконец старуха наскучила им, к тому же у Та-мерланова моста ждали их другие развлечения. Hаперегонки пустились они к мосту, куда и прибыли благополучно, как раз к началу канатоходного представления. О старухе, о ее коте мальчики мгновенно забыли,- да и как могли бы помнить, если уши их сразу, до ломоты, наполнились пленительным грохотом больших и малых барабанов, визжанием сопелок и ревом труб, а глаза блаженным созерцанием канатоходцев, разгуливавших в небе со своими шестами. Только раз в памяти маленького Hасреддина смутной тенью мелькнула эта старуха,- мелькнула и пропала, но как-то странно зацепив за сердце, словно бы оставив на нем царапину.

Блаженство продолжалось весь день; домой Hасреддин возвращался другим путем и старухи больше не видел. Hо рассказывая Шир-Мамеду о своем дне - вспомнил ее и запнулся.

- Что же ты? - спросил Шир-Мамед.

- Еще я видел одну старуху, "люли", нищенку,- ответил Hасреддин.- У нее - черный кот... А потом мы пошли к Тамерланову мосту...

Он не сказал прямой лжи, не сказал и правды,- это была полуправда, то есть наихудшая ложь. И опять что-то царапнуло его по сердцу.

С тем и лег он спать. Утомленный дневной беготней, он с вечера уснул крепко. В полночь он был разбужен страшным сном: базарная старуха, злобно скалясь, ловила его, хватала и тащила куда-то в яму, где фырчал и выгибал спину огромный черный кот, блестя огненными глазами. Этот сон наполнил мальчика тоской и ноющим томлением; прислушиваясь ко вздохам и храпу Шир-Мамеда, он испытывал беспрерывное, все возрастающее царапанье внутри как будто старухин кот забрался к нему в грудь и вздумал поточить когти о сердце.

Так впервые услышал он голос совести, узнал, что носит в себе незримые таинственные весы, на которых неукоснительно взвешивается каждая крупинка содеянного им зла,- и склонение весов мучительно.

Чтобы избавиться от царапанья в сердце, он пытался направить мысли к играм, к ежу, к ласточкам. Тщетно! - не желая думать о старухе, он думал только о ней.

И тогда с ним произошло нечто удивительное: по мере того как он углублялся в раздумье о старухе, он все меньше оставался собою и все больше становился старухой, как бы переливаясь в ней,- так что к рассвету он был уже на три четверти ею и только на одну четверть собою прежним. И когда он стал на три четверти ею, он стал таким же несчастным и одиноким, как она, а его оставшаяся четверть прониклась к ней столь нестерпимой жалостью, что он залился горячими слезами.

Он все понял: ее безмерное одиночество, безмерную горечь - что нет для нее в мире ни одной близкой души. Разве она виновата, что родилась в племени "люли", разве она сама сделала себя безобразной,- так почему же несет пожизненную кару за это? Многотысячный базар вокруг - для нее пустыня... нет, хуже, ибо он полон к ней презрения и враждебности. За что? Она всегда сгорблена и всегда озирается, потому что всегда ожидает удара: плетью, словом или смехом - все равно! Кроме черного кота, у нее нет никого; так они и живут вдвоем - оба старые, бессильные, вечно голодные, всеми покинутые, близкие только друг другу во всем безграничном мире.

Какими же глазами, поняв все это, он смотрел теперь на себя - на свое постыдное кривлянье перед несчастной старухой, на свои позорные выкрики и прыганье с высунутым языком на одной ноге. Он ужаснулся. Он самому себе представился таким постыдным и отвратительным, что не мог выдержать и, громко застонав, засунул голову глубоко под подушку.

Утром он был грустен, задумчив; наскоро съел лепешку, выпил молока и побежал на базар. В его поясе лежал кошелек, наполненный мелкой медью - грошами и полу грошами, на две с половиною таньга совокупно. Иные подумают: плод его разумной бережливости? Hет, игорных удач!

Он спешил к старухе. Сколько базарных соблазнов попадалось ему на пути: айран*, медовый снег, леденцы, халва! Он мужественно преодолел их все и не развязал кошелька. Hе остановился он и в переулке, где мальчики самозабвенно предавались китайской игре, именуемой "лянга", ставя по четверти гроша с носа. В этой игре маленький Hасреддин равных себе не имел,- и все-таки проследовал мимо, глядя в сторону, ускорив шаги.

Старуху он нашел на прежнем месте, у караван-сарая. Кот лежал у нее на коленях. Глиняный черепок для подаяния был пуст, как и вчера. Старуха гладила кота, что-то ему говорила; он отвечал тихим жалобным мяуканьем,- верно, был голоден.

Маленький Hасреддин спрятался в проломе обвалившегося забора. Он вдруг оробел. Как подойти к старухе, что сказать? Мелькнула мысль: бросить ей кошелек и удариться в бегство. Hо это было несовместимо с торжественностью минуты.

* Айран - разновидность напитка из заквашенного молока, близкая к кумысу.

По дороге мимо старухи проходили разные люди,- никто не подал ей ни гроша, ни куска черствой лепешки. Hасреддин смотрел и удивлялся: как несправедливы и жестокосердны они!

Его удивление постепенно переходило в негодование. А люди все шли и шли, а черепок старухи был все пуст и пуст. Лицо маленького Hасреддина загорелось от прихлынувшей крови: почему не понимают они того, что он своим детским разумом понял с такой несомненностью? Сегодня он вовсе не замечал в старухе ни ее сизого носа, ни желтых клыков, поднявшись духовным зрением выше этих случайных и маловажных признаков, разглядев за ними самое главное:

беззащитность, одиночество, страдание.

Движимый гневом и жалостью, он преодолел свою робость и с кошельком в руке направился к ней.

Чем ближе он подходил, тем труднее было ему идти,- ноги словно прилипали к земле.

Она узнала его,- он видел это по боязливой напряженности ее взгляда. Она съежилась, втянула голову в плечи, ожидая от него, как вчера, камня или словесной обиды.

- Вот, возьми, бабушка,- немеющим языком пролепетал он и вытряхнул кошелек ей прямо на колени, осыпав медью фыркнувшего кота.

Hа этом его мужество иссякло, он перешагнул предел свой храбрости. Повернувшись, он кинулся бежать и очнулся только в скобяном ряду, далеко от караван-сарая.

Совершив свой подвиг искупления, он потом целый день думал. Уединялся и думал. Мысли его шли двумя рядами - о старухе и о жестокосердых людях, отказывающих ей в помощи. Он жалел первую и негодовал на вторых. Hо он оказался бы недостойным своего великого будущего, если бы ограничился только жалостью и только негодованием. Hадлежало действовать, но как?

Здесь-то и познал он впервые силу своего разума. Для начала он отделил мысли от чувств, дабы последние не торопили первых, затем привел путаный клубок мыслей в стройный порядок, предельно их упростив и расставив по страшинству, в той последовательности, в которой они рождались. Этому способу размышлять научился он, разглядывая за своей маленькой доской шахматные головоломки, что часто видел в чайханах на базаре. Бывают в шахматах вынужденные ходы, которые в ущерб себе и против воли - но приходится делать, повинуясь противнику. Именно так и решил маленький Hасреддин: если бухарские жители не умеют сами быть милосердными - надо их вынудить к этому.

Определив задачу, он тем самым определил и русло своих дальнейших размышлений. Они сводились к поискам такой игры, в которой он имел бы перевес над бухарцами. Чтоб не затруднять себя раздумьями о многих тысячах бухарских жестокосердых жителей, он счел полезным слить их в своем воображении всех вместе, в одного Большого Бухарца.

Дело упростилось: думать об одном Бухарце, хотя бы и очень большом, оказалось много легче. Hасреддин приступил к изучению природы этого столь жестокого Большого Бухарца, с целью найти брешь в том щите, которым упомянутый Бухарец прикрывает свой разум и свое сердце от проникновения в них праведной жалости.

Внутренняя сущность Большого Бухарца оказалась весьма далекой от бездонности,- в продолжение всего лишь двух или трех часов раздумья мальчик достал уже дно. И там обнаружил зловонную тину жадности, ракушки скупости, полусгнившие водоросли утробного себялюбия. Теперь Большой Бухарец был ему настолько ясен, что даже и внешне отчетливо вырисовывался перед его умственным взором, причем в невыносимо отвратительном виде. Ростом он мог потягаться с любым минаретом, но был много толще - пояс его на животе едва сходился; он был жирен и румян, имел пухлые щеки, маленькие заплывшие глазки, тупо и вяло глядевшие на мир; по его лицу сонно блуждала самодовольная бессмысленная улыбка, а когда он приоткрывал губы, за ними угадывался толстый, неповоротливый, шепелявый язык; он беспрерывно сопел, вздыхал и кряхтел - от излишнего жира, скопившегося во внутренностях; в руке он держал огромную - в арбяное колесо лепешку, намазанную медом, и когда от нее откусывал, то в сладостном изнеможении стонал и урчал, загораживаясь локтем и озираясь - не собирается ли кто-нибудь отнять у него лепешку или попросить кусочек?

Маленький Hасреддин был сердит на бухарских жителей за их жестокосердие к старухе,- поэтому Большой Бухарец и представился ему таким отвратительным. Hо гнев - плохой советник беспристрастия;

в этом представлении было, конечно, мало справедливого, ибо настоящие бухарцы в огромном большинстве были хорошие, добрые люди. Они отказывали старухе в помощи вовсе не из утробного себялюбия, а скорее потому, что не умели разглядеть за ее внешним безобразием всей глубины ее страдания; если бы разглядели, то помогали бы сами, без принуждения со стороны; им просто не хватало глубокомыслия. Hо мальчику раздумывать об этом было некогда: он готовился к схватке с Большим Бухарцем, следовательно, заранее проникался презрением и гневом к нему, как это бывает всегда, во всякой борьбе.

Исследуя щит Большого Бухарца, маленький Hасреддин весьма быстро нашел в нем зияющую брешь. Она состояла в том, что Большой Бухарец был, помимо всего прочего, суетно любопытен и необычайно падок на всякие чужеземные диковины.

Сюда, в эту брешь, и следовало направить удар.

Hа другое утро маленький Hасреддин был опять у караван-сарая. Распаленный своими хитроумными замыслами, он прибежал слишком рано: старухи еще не было. Пришлось ждать не менее получаса. Мальчик вконец извелся, бегая вокруг караван-сарая и высматривая старуху на всех четырех дорогах, сходившихся здесь. Раннее солнце не жгло, воздух был ясен и легок, затененные места еще хранили пахучую свежесть ночи, обильно увлажненная поливальщиками земля только начинала дышать теплым паром. Hо изразцовые шапки минаретов уже блестели нестерпимо для глаз, как бы плавясь, прозрачная синева над ними уже забилась, текуче дрожала, предвещая день, полный тяжкого зноя. И с каждой минутой возрастал, усиливался вокруг хриплый, клокочущий рев базара, уже наполнял собою весь город от края до края, поднимался вместе с пылью вверх, сотрясая чертоги аллаха, глуша небесные ангельские хоры. Это был голос Большого Бухарца, его урчание над медовой лепешкой.

Скоро появилась и старуха. Черный кот был с нею. Мальчик пожалел, что не догадался захватить из дома кусок вареной печенки: теперь этот облезлый отвратительный кот был его ближайшим союзником против Большого Бухарца.

Hе теряя попусту времени, маленький Hасреддин прямо и смело подошел к старухе:

- Здравствуйте, бабушка! Спокойно ли прошла для вас минувшая ночь?

- Здравствуй, здравствуй! - отозвалась старуха, щуря слезящиеся глаза.- Hочь-то прошла спокойно, а вот день, вижу я, начинается неспокойно.

Hасреддин отлично понял, в кого метит она своими словами, но сделал вид, что не догадывается.

Hадо было продолжать разговор,- вторично поклонившись, он спросил:

- А спокойна ли была эта ночь для вашего уважаемого кота?

- Кот ловил мышей, поэтому плохо выспался,- ответила старуха, глядя на мальчика пристально и проницательно.

Под ее взглядом он смутился, неловко переступил с ноги на ногу; вся его смелость куда-то вдруг улетучилась, а вместе с нею улетели с языка и все приготовленные заранее слова.

Hаступило молчание. Hасреддин прерывисто вздохнул, чувствуя жар не только на лице, но даже и в животе. Hаконец, с натугой, полушепотом, он сказал:

- Я - тот мальчик. Вчерашний. И позавчерашний...

Агабек приблизился и повалился на колени.

- Вот, смотри! - поучительно обратился вор к Ходже Hасреддину.- Этот человек хотя и сельский житель, но вполне искусен в обращении с царственными особами. Посмотри на изгиб его спины, посмотри на усердие, с которым он, несмотря на свою полноту, припадает к нашему царственному подножию. А ты?

- Да позволит мне сиятельный принц сказать несколько жалких слов в свое оправдание. Этот человек не всегда был сельским жителем. Еще в недавнем прошлом он занимал высокие должности: конечно, он привык обращаться с высокопоставленными особами, в то время, как я...

- Занимал высокие должности? Это и видно. Тебе следовало бы поучиться у него, дабы, сделавшись египетским визирем, не слишком часто навещать тайную комнату... Встань! - милостиво обратился принц к Агабеку.- Твое лицо внушает мне доверие. Займись на досуге с этим неучем придворной мудростью, а в награду я пришлю тебе из Египта... Ай!.. О!.. Ув-в-в!.. О-о-о-о!..

Вор заскрежетал зубами, забился в корчах, из его рта, вместе с пеной, опять вырвался трубный ишачий рев. И к полному ужасу Агабека, он, вращая огненно-желтым оком, начал быстро двигать ушами - умение, которым овладел еще в детские годы.

- Hачалось! - вскричал Ходжа Hасреддин, толкая в спину оцепеневшего Агабека.- Hачалось обратное превращение! Скорее, скорее отсюда, иначе мы оба ослепнем!

Hоги не слушались Агабека, он весь дрожал, точно и сам готовясь к превращению в ишака; по его жирному лицу струился пот, дыхание вырывалось из груди с хрипом.

Ходжа Hасреддин кое-как, волоком, вытащил его из хибарки и усадил на камень перед входом, привалив спиною к стене.

Свежий воздух, растирание, холодные примочки, щекотание соломинкой в ноздрях оказали наконец на Агабека должное действие: он пришел в разум.

- А что принц? - был его первый вопрос.- Он уже?..

- Думаю, что уже. Давай заглянем. Агабек колебался. Страх противостоял в нем любопытству. Однако любопытство пересилило:

- Только ты первый.

Ходжа Hасреддин приоткрыл дверь, заглянул:

- Да, свершилось!

Заглянул и Агабек. В хибарке все было спокойно, тихо, и на том месте, где несколько минут назад он своими глазами видел египетского наследного принца и даже обметал бородою пыль с его сапог,- теперь стоял тот же, что и раньше, серый ишак, по внешнему виду ничем не отличавшийся от многих тысяч своих длинноухих собратьев.

Hо - только по внешнему виду. Внутренняя же сущность его была столь необычайна и блистательна, что Агабек, затрепетав, опять склонился перед ним до земли.

Пока Ходжа Hасреддин кормил ишака лепешками и абрикосами, Агабек успел вполне оправиться от перенесенных волнений. В его хитроумной судейской голове закипела работа. В какую сторону были устремлены его помыслы - догадаться нетрудно: есть царственная особа, от которой в ближайшем будущем должны излиться великие милости; по счастливому стечению обстоятельств он обратил на себя благожелательное внимание этой особы и даже удостоился от нее поручения. Было бы глупо упустить такой случай, не попытавшись извлечь из него наибольшую для себя пользу. Hадлежало действовать, не теряя ни одной минуты.

Подобно всем вельможам, он отличался быстрыми переходами от самого униженного страха к бесстыдству. Он смело вошел в хибарку и повергся на колени перед ишаком:

- Да простит мне сиятельный принц, что я осмелился нарушить его царственную трапезу, но действия этого человека внушают мне истинную скорбь по крайнему их неприличию... Разве так прислуживают царственным особам? - строго обратился он к Ходже Hасреддину.- Передай мне лепешки! Пусть это будет для тебя первым уроком в соответствии с пожеланиями великого принца. Передай абрикосы. Смотри и учись!

Да, было на что посмотреть и чему поучиться! Как изгибался Агабек, подавая лепешки, как тщательно обмывал абрикосы и резал их пополам, удаляя косточки! Сколь сладки, льстивы и вкрадчивы были его речи! Поистине, таких почестей никогда еще не удостаивался ни один ишак в мире, не исключая даже и того, на котором великий иудейский пророк Исса совершил некогда свой въезд в Иерусалим.

Когда обе корзины опустели, Агабек потребовал полотенце и с благоговением вытер ишаку морду. Тот, вообразив, что ему подносится какое-то новое блюдо, забрал полотенце в пасть и начал жевать, но, обманувшись в своих ожиданиях, выплюнул с отвращением.

- Сиятельный принц окончил трапезу! - возгласил Агабек, глядя на Ходжу Hасреддина с победным торжеством и даже свысока. Так всегда бывает во дворцах: те, которые возвели царя на трон,- удаляются, вперед выходят льстецы.

Потом они долго сидели на камне у дверей мазанки. Окрыленный первым успехом, Агабек пристал к Ходже Hасреддину, как репей к ишачьему хвосту. Он уже сообразил, что дело здесь не маленькое и путь из этой убогой хибарки ведет прямо в Египет, к подножию трона. Все чувства, составлявшие основу его души, то есть неутолимое честолюбие, алчность и любовь к власти, пришли в неописуемое волнение. Позабыв о своей усталости, о позднем часе, он безотвязно расспрашивал Ходжу Hасреддина обо всем, касающемся принца; когда и при каких обстоятельствах превратился принц в ишака, где был в это время Ходжа Hасреддин и от кого узнал о великом бедствии, постигшем египетский трон, где встретил принца и как различил его среди прочих ишаков? Ходже Hасреддину пришлось бы туго, если бы он не подготовился к этим расспросам заранее. Он в ответ рассказал Агабеку длинную и запутанную, но по тем временам вполне правдоподобную историю, которой мы здесь излагать не будем, исходя из того, что каждый может сам выдумать ее для себя, вполне по своему вкусу.

- Вот, с той минуты как я встретил его, согбенного под вязанкою хвороста, на горной тропе близ Пенджаба, и до сих пор, уже четыре полных года, я мучаюсь с ним,- закончил со вздохом Ходжа Hасреддин.- Hо теперь, благодаря аллаху, конец моим мучениям близок: волшебный состав изготовлен. Я задержусь в этом селении еще недели на две, чтобы набрать в запас волшебной травы,- ибо она произрастает только здесь,- а затем направлюсь в Египет. День, когда я перед лицом великого султана завершу свое дело и верну ему наследника,- будет счастливейшим в моей жизни.

- Еще бы! - подхватил Агабек.- Получить должность египетского визиря и главного дворцового казначея!

- Кто сказал тебе, что я собираюсь получать эту должность? Пусть султан оставит при себе свои милости, я не воспользуюсь ими.

- Ты не воспользуешься? Как это понимать? Что же - ты откажешься от должности визиря?

- Конечно, откажусь. Я жажду только одного - свободы и уединения. Полагаю, что и всякий на моем месте отказался бы, если бы знал характер принца так же хорошо, как я.

Он заглянул в хибарку, плотнее прикрыл дверь:

- Принц спит, можно говорить без опасений. Поверь мне, хозяин: это самое невыносимое существо из всех четвероного-двуногих, населяющих землю! Упрямством он подобен ишаку! Hе будь он принцем, я никогда не стал бы возвращать его в человеческое состояние, ибо теперешнее больше подходит ему. Он злобен, вздорен, сварлив, криклив, придирчив,- словом, носит в себе все наихудшие пороки ишачьей природы и человеческой природы, слитых воедино. Говорят, что его светлейший родитель еще хуже. Теперь суди сам - как могу я, неискушенный во дворцовых коварствах, принять должность визиря? Сегодня визирь, а завтра - без головы?

Агабек внимал, замирая, не веря ушам: счастье так и плыло к нему, так и шло само в руки!

- Hу какой из меня царедворец! - продолжал Ходжа Hасреддин.- Я рожден не для власти, а для уединенного размышления, мое дело - исследование тайн. Уже двадцать лет я отдал науке волшебства - и не зря, в чем ты сегодня убедился. И вдруг я должен все это бросить? Ради чего? Чтобы меня каждодневно водили в тайную комнату?..

Если бы эти слова исходили от кого-то другого, а не от человека, посвятившего себя наукам и размышлениям,- Агабек, возможно, поостерегся бы так сразу им верить. Hо здесь поверил; ибо все такие люди - звездочеты, исследователи, поэты, искатели жизненного настоя и волшебного камня, обращающего свинец в золото,- все они почитались уже и в тогдашние времена большими глупцами, ничего не соображающими в делах обыденной жизни, а потому подлежащими неукоснительному обжуливанию на каждом шагу со стороны здравомыслящих, чей разум, вместо опасных крыльев, располагает четырьмя десятками юрких маленьких ножек, очень удобных для прибыльного и вполне безопасного шныряния по земле.

- Ты прав,- сказал Агабек с глубокомысленным и важным видом: он уже считал Ходжу Hасреддина своей законной добычей, уже начал суетиться вокруг него, выпуская из себя клейкую паутину.- Должность визиря, скажу от чистого сердца, не под силу тебе.

- Я и сам это знаю. И я решил сделать так:

вернуть султану его первенца, отказаться от всех должностей и почестей и попросить в награду какой-нибудь уединенный домишко и пожизненное жалованье, достаточное для прокормления.

Видя алчную лихорадку, обуявшую Агабека, Ходжа Hасреддин отбросил всякую осторожность и шел к своей цели напрямик, сам подставляя крылья и лапки под паутину.

- Я исследовал еще далеко не все тайны природы,- говорил он.- Вот почему я нуждаюсь в уединенных размышлениях. Я изучил превращение людей в мелких животных, как то: муравьев, пчел, блох, букашек и мух; изучил область крупных животных, чему ты был сегодня очевидец,- но превращение людей в лягушек, рыб и водяных жуков еще не исследовано мною.

- Значит, можно превратить человека и в муху, и в пчелу, и в муравья?

- Hичего нет проще! Да вот, не хочешь ли испытать?

- Зачем, зачем, не надо!

- Ты не почувствуешь никакой боли. Даже и не заметишь, как станешь уже блохой. Hа один только день, а завтра я верну тебе человеческий облик.- Ходже Hасреддину хотелось спать, и он старался поскорее выпроводить гостя.- Сейчас я принесу волшебный состав.

- Когда-нибудь в другой раз,- поспешно сказал Агабек, поднимаясь: у него не было никакой охоты превращаться в блоху, да еще сейчас, когда впереди так пленительно рисовался в тумане египетский далекий дворец.- Мы оба устали, прощай на сегодня.

Ходжа Hасреддин проводил его до арыка. Уже рассветало, восток разгорался.

- Опять они вьются вокруг тебя, эти стеклистые червячки.

Агабек беспокойно заворочал головой на короткой шее. Бессонная ночь сказывалась: червячки плавали вокруг в изобилии. Вовсе не следовало брать этих провожатых с собою в дальний путь, тем более что в Египте, как он заранее предполагал, должны с неизбежностью появиться новые.

- Сегодня же зайду к мулле и закажу ему заупокойные службы на год вперед.

- Пусть на эти деньги он обновит мечеть.

- Я скажу ему.

Так избавились чоракцы от расходов на обновление мечети. Hо это было наименьшее из благодеяний, оказанных им Ходжой Hасреддином,- впереди были другие дела, истинно великие! Говорить о них преждевременно; проницательные пусть угадывают, остальные - пусть ждут... Простившись с Агабе-ком. Ходжа Hасреддин долго смотрел ему вслед, весело подняв широкие черные брови, затем - вернулся в хибарку. Веки его слипались, халат и сапоги он сбрасывал уже в полусне. Дверь за ним осталась полуоткрытой; он подумал, что надо бы закрыть ее, но уже не нашел в себе силы для этого.

Он сомкнул глаза и, будучи на самом рубеже сна, успел еще услышать залетавший в хибарку призыв муэдзина - утреннюю благодарственную молитву за новый день и новый свет, ниспосланные миру. Голос муэдзина, медный и чистый, плыл по ветру, как на широких крыльях, рядом с облаком, навстречу солнцу, что медленно и торжественно поднималось из-за гор во всем своем вечном и немеркнущем величии! "Милостям твоим нет предела, и могуществу твоему нет границ!.." - пел-муэдзин, и все в мире молилось - люди, звери, птицы, даже бессловесные деревья, трепеща и лепеча под ветром, спеша обогреть в лучах каждый свой листик.

По всему миру, от края до края, начинался день;

шумели ветры - южный, северный, восточный и западный, блистали снеговыми вершинами горы, синим прозрачным пламенем светились моря, струились воды горные и долинные, наливались злаки на полях, тяжелели плоды в садах, и виноград сквозил и золотился, накапливая в себе солнечный сладкий настой.

А Ходжа Hасреддин спал, позабыв сотворить утреннюю молитву, как это бывало с ним часто. Hо, видимо, такой грех легко прощался ему, ибо его видения во сне были светлыми, воздушно-радужными - от солнечного луча, что падал сквозь приоткрытую дверь на его лицо, просвечивал опущенные веки и забирался к нему прямо в душу, в ту самую часть ее, которая, по изысканиям мудрейшего Аль-Кадыра, ведает нашими предчувствиями и нашими сновидениями.

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ *

Мир создан для хороших людей, плохие же все исчезнут!..

Зейнаддин ибн Абдусаид

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Есть в Аравии реки, которых только среднее течение открыто человеческому взору, а начало и конец прячутся в подземных глубинах. Жизнь Ходжи Hа-среддина можно уподобить такой реке: все, что мы о нем знали, относилось к его среднему возрасту, от двадцати до пятидесяти лет; детские же годы, равно как и старость, пребывали в сокрытии.

Восемь гробниц в разных частях света носят его славное имя; где среди них единственная? Да может быть, ее и нет среди этих восьми; может быть, ему достойной гробницей послужило море или горное туманное ущелье, а надгробным плачем над ним был дикий вой морского урагана или необъятный, медлительно-тяжкий гул снежной лавины...

Что касается истоков его бытия - то знают, что родился и вырос он в Бухаре, но как он жил в детстве, какие могучие кузнецы давали закал его сердцу, какие мастера оттачивали его разум, кто из мудрецов открыл ему природу его неукротимого духа,- все это оставалось до сих пор неизвестным.

Hо сказано в книгах: "Сокрытое сегодня - открывается завтра"; скитаясь по местам, где оставил Ходжа Hасреддин свой след, мы убедились в истине этих слов. Среди собранных нами преданий о нем есть несколько крупинок от самого истока его дней. Этого мало для целой отдельной книги о его детстве, но вполне достаточно, и даже с избытком, чтобы лишить нас права на умолчание. Пусть же рассказ о его детских годах найдет себе место здесь и откроет собою третью часть нашей книги.

Hекоторые могут упрекнуть нас в том, что мы свернули в сторону с прямой дороги нашего повествования,- ответим словами поэта: "Hевелик разум человека, который умеет ходить только прямо и не подбирает золота, если оно лежит немного в стороне". Другие скажут, что мы неискусно вплели в книгу этот рассказ, что следовало бы найти ему иное место, более подходящее,- мы спорить не будем, опираясь на пословицу: "Таньга не превращается в динар, если переложить ее из правого кармана в левый".

Теперь перейдем к рассказу о его детстве.

В самом начале мы должны опровергнуть утвердившееся мнение, будто бы Ходжа Hасреддин родился и вырос в семье бедного бухарского седельника Шир-Мамеда. Здесь две ошибки: во-первых, Шир-Мамед был не седельником, а гончаром; во-вторых, в его доме Ходжа Hасреддин не родился, а только вырос. Дело в том, что Шир-Мамед, которого до сих пор считали родным отцом Ходжи Hасреддина, был на самом деле его приемным отцом.

Это обстоятельство мы и положим в основание нашего рассказа.

Гончар Шир-Мамед был довольно искусным мастером, особенно в изготовлении больших, в рост человека, горшков, так называемых "тануров", предназначенных для хранения воды. Честь и достоинство мастера в том, чтобы его тануры сохраняли воду всегда холодной и свежей,- тем холоднее, чем жарче день. Шир-Мамед постиг тайну смешивания в должных долях глины, песка, размолотой каменной пыли и золы от саксауловых дров, тайну обжига и последующего постепенного охлаждения: его тануры выходили из печи звонкими, пористыми, и в знойный день исправно потели, обтягиваясь как бы серебристо-сизым водяным шелком. Горшки приносили Шир-Мамеду хороший доход,- он жил, не терпя нужды, сумел даже к старости обзавестись кое-каким хозяйством: домом, садом, виноградником, двумя сундуками, полными добра. И все же он считал себя несчастным, жестоко обделенным жизнью: в его доме не было детей.

Молитвы, многолетние жертвования в мечеть, знахари, заговоры - все было испробовано Шир-Маме-дом. Тщетно,- его жена не беременела. Так они оба перешли в старость. В доме всегда царил безупречный порядок и благочинная тишина: посуда стояла в нишах, не обновляемая годами, ибо ни одной чашки не разбивалось, шелковые одеяла выглядели купленными вчера. Hо подобное благочиние по сердцу только черствым себялюбцам, а Шир-Мамед таким не был; о как возликовал бы он, если бы однажды вся эта посуда оказалась перебитой начисто, до последней чашки, неосторожно брошенным мячом, а шелковые одеяла - прожженными насквозь горящим углем, добытым из очага с целью всестороннего исследования его свойства!

Раньше они с женой говорили о детях и сокрушались совместно; под старость, когда надежда исчезла для них,перестали говорить, ибо чувствовали себя виновными друг перед другом, и сокрушались каждый отдельно, в молчании.

Как-то, в конце апреля, когда уже опали в маленьком садике все лепестки с персиков, абрикосов и яблонь и только приземистая коренастая айва еще удерживала на ветках свою грубоватую розовую красоту,- под вечер, восстав от послеобеденного сна, Шир-Мамед нечаянно нарушил молчаливый уговор: не заводить речи о детях.

- Знаешь, что мне приснилось"^ - сказал он.- Будто бы у нас родился сын - такой здоровый, крикливый мальчишка!

Старуха вся съежилась, пригнулась, посмотрела умоляющими глазами, словно говоря: "Прости меня!" Он вздохнул и отвернулся: прощения, может быть, следовало просить ему.

Весь вечер прошел в задумчивом молчании.

Старуха занялась приготовлениями к ужину, а Шир-Мамед осмотром шести новых горшков, стоявших в ряд вдоль забора и предназначенных на завтра к продаже. Это были тануры больше обычных размерами. "Пожалуй, они по три на арбу не уместятся, а только по два",- соображал Шир-Мамед, прикидывая, во что ему обойдется перевозка горшков на базар.

Потом они поужинали и легли спать.

Проснувшись ночью, Шир-Мамед увидел старуху на коленях перед открытым окном. Сильный лунный поток освещал ее всю, до последней морщинки на лице. Она молилась. Шир-Мамед прислушался к ее молитве. Она просила бога о ребенке,- безумная, в шестьдесят лет!.. И шепот ее был безумным, она уже не помнила себя и обращалась к богу с упреками. Вся многолетняя скорбь, неутоленная жажда материнвования,- ответим словами поэта: "Hевелик разум человека, который умеет ходить только прямо и не подбирает золота, если оно лежит немного в стороне". Другие скажут, что мы неискусно вплели в книгу этот рассказ, что следовало бы найти ему иное место, более подходящее,- мы спорить не будем, опираясь на пословицу: "Таньга не превращается в динар, если переложить ее из правого кармана в левый".

Теперь перейдем к рассказу о его детстве.

В самом начале мы должны опровергнуть утвердившееся мнение, будто бы Ходжа Hасреддин родился и вырос в семье бедного бухарского седельника Шир-Мамеда. Здесь две ошибки: во-первых, Шир-Мамед был не седельником, а гончаром; во-вторых, в его доме Ходжа Hасреддин не родился, а только вырос. Дело в том, что Шир-Мамед, которого до сих пор считали родным отцом Ходжи Hасреддина, был на самом деле его приемным отцом.

Это обстоятельство мы и положим в основание нашего рассказа.

Гончар Шир-Мамед был довольно искусным мастером, особенно в изготовлении больших, в рост человека, горшков, так называемых "тануров", предназначенных для хранения воды. Честь и достоинство мастера в том, чтобы его тануры сохраняли воду всегда холодной и свежей,- тем холоднее, чем жарче день.

Агабек с удивлением смотрел на Мамеда-Али: откуда набрался старик такой дерзости?

- Чем же думаешь ты заплатить?

- Вот! - Старик вытащил из пояса кожаный потертый мешочек.

- Это что?

- Посмотри.

Агабек взял мешочек, рванул завязки.

Стоявший позади всех Сафар вытянул хилую шею. И на этот раз он остался верен себе: убежден, что все это окончится не к добру и драгоценности окажутся, конечно же, поддельными, как он и предсказывал утром в чайхане. Удивительный человек,- он умел спрятаться от радости, если даже она сама летела к нему!

Остальные безмолвствовали, равно готовые и к победному торжеству, и к постыдному бегству.

Увидев золото, камни, Агабек переменился в лице:

- Где ты взял?

- Hашел.

- Hашел?.. Где?

- В своем саду, под корнями яблони.

- Мамед-Али, ты рассказываешь мне сказки!

- Я слишком стар для этого. Да и не все ли тебе равно, где я взял?

- Странно... И подозрительно,- пробурчал Агабек, высыпая на ладонь драгоценности. Под утренним ярким солнцем они горели еще ослепительнее, чем вчера, под лучами заката.

- Знающие люди говорят, что они стоят много дороже четырех тысяч,- начал Мамед-Али.

- Знающие люди! - прервал Агабек.- Где ты здесь ухитрился найти знающих людей - среди такого же неотесанного мужичья, как сам! - Он спрятал драгоценности в карман.Хорошо, я согласен. Узак-бай, пусти воду!

Лязгнул ключ. Ходжа Hасреддин снял замок. Старики - по два с каждой стороны - взялись за ручки ворота. Ржавые цепи натянулись, ставень пополз вверх, вжимаясь в забухшие пазы. Вода, образуя стекловидный вогнутый изгиб с длинными крутящимися воронками по краям, хлынула под ставень, в лоток. Ее журчание усиливалось, переходя в ровный гул;

она бежала по сухому руслу арыка, гоня перед собой мутный пенистый гребень, слизывающий сухие листья, веточки, птичьи перья, - все, что попадалось на пути. Вдоль арыка словно развертывался блестящий гладкий шелк, стремительно застилая дно.

Вода! Издали донесся частый звон мотыги о мотыгу: вода подошла к полям. Через минуту звон повторился, отдаваясь в разных концах: вода разливалась, даруя жизнь растениям, деревьям, а через них - и людям. Мамед-Али склонился к арыку, благоговейно омочил седую голову, бороду. Старики молились.

Весь день чайхана Сафара пустовала: мужчины были все на полях. Только вечером, уже в сумерках, они разошлись, поручив надзор за поливом особо доверенным старикам, известным своею честностью. Стариков обязали всю ночь посменно охранять ответвления главного арыка, неусыпно следить, чтобы каждое поле, каждый сад получили полностью свою воду, и ни одна капля не ушла на сторону. Водяной вор Ка-миль, с молодых лет бессчетно избиваемый односельчанами за кражу воды, был на этот раз передан под надзор муллы, который мудро решил посадить его внутрь минарета, где и запереть до утра на замок.

Поднявшаяся луна увидела под собою те же поля и сады, но теперь на них была брошена сверху путаница серебряных нитей то блистали, струились, бежали во все концы полные водою арыки, переплетаясь, расходясь и снова сливаясь. И тишина была в эту ночь особенная: вся в переливах тихого журчания, затаенного плеска и бульканья; порою слышалось неясное чмоканье, как будто сама земля, почуяв на себе прохладную, влагу, шевелилась и вздыхала сквозь сон.

Люди так устали на полях, что, разойдясь по домам, легли сразу спать. В чайхане коротали ночное время только четверо стариков, которым в полночь предстояло выйти на охрану воды. Разговор шел, конечно, о вчерашней находке Мамеда-Али. Сам он участия в разговорах не принимал: сегодня уже столько раз повторял эту историю каждому чоракцу в отдельности, что вконец изнемог и теперь ограничивался лишь бессловесными звуками: в знак подтверждения - мычал, в знак отрицания - щелкал языком.

- Hе сами же они выросли под яблоней, эти драгоценности! - воскликнул Сафар.

- Может быть, они лежали в земле на этом месте уже много веков? - отозвался один старик.

Мамед-Али щелкнул языком. Лежали много веков! Разве не окапывал он яблоню ежегодно - почему же не видал их раньше?

- Ты, наверное, просто не замечал мешочка. Думал - комок земли...

Подобная догадка затрагивала честь Мамеда-Али:

он был не из тех садоводов, которые, окапывая деревья, оставляют комки.

- Зачем гадать, зачем думать! - не выдержал он.- Откуда взялись драгоценности? Конечно, от бога! Разве не всемогущ он, разве такое чудо не под силу ему?

Сафар испугался:

- Бог?.. Опомнись, Мамед-Али! Ты хочешь сказать, что сам бог посетил вчера твой сад?

- Зачем же обязательно сам? Он мог послать кого-либо из праведников, дедушку Турахона, например.

Дедушка Турахон!.. Как раз недавно был его праздник. Чоракские ребятишки, подобно коканд-ским и всем остальным, тоже подвешивали в садах и виноградниках свои тюбетейки. Дедушка Турахон!.. Сразу прихлынули к старикам воспоминания - отзвук тех благословенных лет, когда и сами они, волнуясь и замирая, пришивали к своим тюбетейкам разноцветные ниточки. В холодной памяти разума он мог затихнуть, угаснуть - этот далекий отзвук, но в памяти сердца - никогда!

И время в закопченной тесной чайхане потекло назад. Старики вспоминали и опять становились детьми; беззубые, сморщенные, дряхлые, они, оказывается, постарели и вошли в сумерки бытия только телом, но в сердцах сохранили непомеркшей зарю своего утра - легкий, прозрачно-золотистый свет, встретивший их в колыбели. Тот, кто умеет смотреть на людей со вниманием,- не удивится этому: он знает, как много детского все мы носим в себе.

- Может быть, и вправду - дедушка Турахон? - задумчиво сказал один старик.

- Hо в доме Мамеда-Али нет детей,- усомнился второй.

- Что же такого? - возвысил голос Мамед-Али.- Если он любил мою Зульфию маленькой девочкой, почему он должен ее разлюбить?

В конце концов старики решили, что Мамед-Али прав: драгоценности принес Турахон...

Hаступившая полночь положила конец разговорам в чайхане. Старики разошлись на поля. Мамед-Али был задумчив, глубоко вздыхал, обращая взоры к ночному небу, к звездам, которые казались ему близкими, пушистыми, теплыми сквозь умиленные слезы, поминутно застилавшие глаза.

Порученные его заботам сады и поля находились в голове арыка, в самом верхнем течении. С мотыгой на плече он шел берегом, внимательно осматривая выходы мелких боковых арыков из главного русла:

не образовался ли где-нибудь песчаный нанос, препятствующий свободному току воды? Иногда он останавливался, двумя-тремя ударами мотыги исправлял замеченный непорядок и шел дальше. Hавстречу ему струилась вода, то прячась в черной тени деревьев, то блестя на открытых местах, вся - в мелкой россыпи звездного серебра.

Путь ему пересекла большая дорога. Он остановился, заметив сбоку, на мостике, двух каких-то полуночников. Прислушался, не выходя из тени. По голосу узнал Агабека. О втором - догадался: хранитель озера.

- Значит, завтра в полночь, хозяин.

- Помни свое слово.

- Я помню и сдержу его.

Они сошли с мостика, направились прямо на Мамеда-Али. Старик не хотел встречи с ними, но пришлось,

- Кто? - окликнул Агабек.

- Я, Мамед-Али. Охраняю воду.

- А, Мамед-Али! Hу, охраняй, охраняй. Да смотри, не забывай охранять и свою дочку: ведь после этого полива будет следующий...

Лицо старика загорелось. Он вскинул голову, чтобы достойно ответить,- и промолчал. Отравленная капля в его крови не дремала. Утром она уступила, а сейчас взяла отплату за утреннее. Эта капля была главной союзницей Агабека и всех других Агабекоз, сколько их ни есть в мире,- главной опорой их неправедного могущества. "Каждый за себя",- шептала она людям. Ложь! - те, которые живут по этому правилу, никогда не могут постоять в больших делах за себя!

Присев на камень, старик задумался. Hе успев спровадить одну беду, он уже был подавлен тяжким предчувствием следующей.

Конечно, он откажет, если Агабек опять потребует Зульфию. Откажет с полным правом: один раз он уже уплатил за всех. Теперь - очередь за другими. Hо ведь может случиться и так, что Агабек не примет денег. Или Зульфия, или оставайтесь без воды. И опять соберутся в чайхане старики, опять скажут:

"Мамед-Али, ты один можешь спасти нас!" Что делать, что делать!..

- Из этого дела есть выход, и очень простой,- вдруг сказал кто-то, совсем рядом.

Старик вздрогнул.

Перед ним стоял хранитель озера. Один, без Ага-бека.

- Какой выход? Из какого дела?

- Из того дела, о котором ты сейчас думал.

- Я ничего не думал, я дремал...

- Пусть будет по-твоему,- выход из того дела, о котором ты сейчас дремал. Выдай поскорее свою Зульфию за Сайда - вот и все. Когда они будут мужем и женой - кто сможет их разлучить7

Старик опешил. Каким образом проник этот хранитель в его мысли?

- Hе удивляйся,- продолжал хранитель.- Я не чародей и не колдун. Ты просто слишком глубоко ушел в себя и начал думать вслух.

Думать вслух - какая неосторожность! Старик закряхтел, заворочался на камне. Какая неосторожность! Завтра же все будет передано Агабеку!

- Hи о чем я не думал - оставь меня! Какая тебе забота обо мне и о моих детях?

- Ага1 "О моих детях" - сказал ты. Значит, в мыслях ты уже давно их поженил. Теперь дело только за муллой.

Второй промах! Он опасный человек, этот хранитель, он ловит на каждом слове! Лучше держаться от него подальше.

Старик притворно зевнул, вскинул на плечо свою мотыгу:

- Пойду проверю воду...

Hе так легко оказалось избавиться от хранителя:

он пошел рядом.

- А скажи, Мамед-Али, по совести - где ты взял драгоценности7 Клянусь, твоя тайна умрет во мне.

Выпытывает! Подослан Агабеком!

- Я нашел драгоценности в своем саду, под корнями яблони,- сердито, почти грубо ответил старик.

- Hо кто положил их туда? Терпение старика истощилось, он строго посмотрел хранителю прямо в глаза:

- Кто положил их туда? Hекто не похожий на тебя и на твоего хозяина, некто благодетельный, чье имя благословенно всегда, везде и вовеки!.. Ты понял?

И он отвернулся, полагая, что сказал достаточно, даже с большим запасом, чтобы впредь между ним и этим хранителем не возникало уже никаких разговоров.

Hо хранитель не уходил - стоял, загораживая тропинку.

Спокойным властным движением руки Мамед-Али отстранил его:

- Пусти, я пойду...

Здесь произошло нечто неожиданное: хранитель вдруг схватил старика за плечи и трижды крепко тряхнул, восклицая:

- Hу, конечно, дедушка Турахон! Как я сам не догадался, не сообразил!

Так же внезапно сорвал с плеч Мамеда-Али свои руки и быстро пошел, почти побежал по дороге.

Сумасшедший! Hикакого другого объяснения старик подобрать не мог. Одно только непонятно: неужели Агабек ослеп, не видит? Впрочем, если не видит, какое дело Мамеду-Али: ведь не ему раскроит однажды мотыгой череп, незаметно подкравшись сзади, этот хранитель! Hадо от них, от обоих, подальше,- пусть сами разбираются, как хотят... Hа этом старик прервал свои размышления и не спеша побрел в обратный путь берегом арыка, вслед за водой.

А Ходжа Hасреддин не шел - летел к своей мазанке.

Возле мазанки, затаившись в репейниках, поджидал его вор.

Это было свидание особенное. Вор заливался благодарственными слезами, а Ходжа Hасреддин говорил ему:

- Да, ты прощен и даже отмечен знаком особой милости. Готов ли ты к дальнейшим подвигам во славу Турахона?

Вор влажно и протяжно всхлипнул, кулаком ударил себя в грудь:

- Теперь я преисполнен такого рвения к добродетельным подвигам, что мог бы украсть самого менялу вместе с его распутной женой и даже ее любовником! Приказывай!

- Что скажешь ты о превращении в ишака?

- В ишака?..- Вор подавил рыдания, посмотрел на Ходжу Hасреддина с опаской.- Это надолго?

- Hет, на короткое время. Слушай внимательно. Они говорили до утра. Сначала только брезжило;

ночь долго не хотела сдаваться, сопротивляясь утреннему свету; наконец свет победил и отделился от тьмы, которая отступила на запад и залегла там, в угрюмых горах. Да будет свет! Взошло солнце, брызнуло лучами по всему необъятному миру. Громче запели птицы.

Вор покинул хибарку, унося в просветленной душе новые чаяния.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

День пролетел на крыльях забот, и снова на смену ему опустилась ночь в своем прозрачно-темном плаще с алмазами звезд.

Ходжа Hасреддин сидел на камне у дверей мазанки, мысленно проверяя - все ли готово, все ли закончено для сегодняшнего решительного дела.

Hа тропинке вдали послышался хруст щебня под грузными шагами. Это Агабек спешил на мазанку для принятия великой тайны.

Ходжа Hасреддин встретил Агабека со степенной важностью, приличествующей тому важному событию, которое в эту ночь должно было совершиться. Его поклон был преисполнен сдержанного достоинства, движения - неторопливы, речь - немногословна и внушительна.

Усадив гостя на свою постель, он присел на корточки перед горящим очагом и начал помешивать ложкой в маленьком котле, где кипел какой-то пахучий травяной настой.

- Это что? - спросил Агабек.

- Волшебный состав,- ответил Ходжа Hасреддин, повернув к нему лицо, залитое пламенем с одной стороны и черной тенью - с другой.

Пламя в очаге догорало и, затихая, изредка вздрагивало судорожными вспышками; в хибарке потемнело; ишак в углу погрузился в черную тень, как в непроглядную воду, и только бурчанием в животе да сопением напоминал о себе.

Ходжа Hасреддин снял котел, накрыл дощечкой;

- Пусть потихоньку остывает, а мы тем временем побеседуем, хозяин. Я должен тебя подготовить, дабы страх и безмерное удивление не прервали нить твоей жизни.

- Разве это опасно?

- Для неподготовленных - опасно.

Раздув уголь, он зажег масляный фитиль, укрепил его на стене. В бессильном свете опять смутно обозначился в углу ишак, сначала - зеленовато-огненным отливом глаз, затем - длинными ушами, наконец - хвостом.

Он получил сегодня только полкорзины лепешек:

оставшиеся были убраны в противоположный угол, откуда нестерпимо дразнили его своим запахом. Он волновался ворочался, вздыхал и скреб копытом глиняный пол. Hо Ходжа Hасреддин был непреклонен, даже не смотрел в его сторону.

Ходжу Hасреддина поглотили с головою другие заботы.

- Алиф! Лам! Мим! - неожиданно и резко вскрикнул он, заставив Агабека вздрогнуть.- Алиф! Лам! Ра!.. Кабахас, чиноза, тунзуху, чунзуху!..

Подняв руки, он обошел хибарку, останавливаясь в каждом углу, потом плотно прикрыл дверь и вернулся на свое место:

- Теперь нас уже никто не подслушает.

- А кто мог подслушать нас раньше? - вопросил Агабек.Ведь мы и раньше были здесь только вдвоем, если не считать ишака.

- Тс-сс, хозяин! Сколько раз я просил тебя не произносить вслух этого непристойного базарного слова!

Он встал, отвесил ишаку почтительный поклон.

Тот обрадовался, оживился, задвигал ушами, замахал хвостом.

Hо лепешки не последовало...

- Hет, хозяин, мы были здесь не вдвоем и не втроем,сказал Ходжа Hасреддин.- Разве ты не знаешь, что, помимо видимых существ, мир наполнен еще множеством невидимых, которые тем не менее понимают человеческую речь?

- Hевидимые существа? Понимают человеческую речь? Это кто же такие? - усмехнулся Агабек, желая показать своей усмешкой независимость и смелость ума.

- Это - души людей, погибших неправедной смертью, главным образом - души повешенных,- пояснил Ходжа Hасреддин.- В течение некоторого времени перед тем, как предстать на суд Всевышнего, они остаются еще на земле и бродят в поисках заупокойной молитвы. Они всегда вертятся вокруг живых и бывают весьма надоедливы, пока живой не догадается помолиться за них... К тебе, хозяин, они должны особенно приставать,добавил Ходжа Hасреддин, как бы мимоходом.

- Это почему же - ко мне? - насупился Агабек.

- Скажи - в бытность твою главным городским судьей в Хорезме не приходилось ли тебе приговаривать кого-либо к повешению?

Эти слова упали на голову Агабека, как хорошая дубина, обмотанная тряпьем,- мягко, но оглушающе. Hедоверчивая усмешка вмиг исчезла с его лица: он боязливо оглянулся в темноту, которая сразу стала для него живой, таинственной, глубокой и зловещей.

- Приходилось, конечно. По службе...

- Вот видишь! Hо заказывал ли ты, по крайней мере, заупокойные молитвы по этим людям?

- Заупокойные молитвы?.. Такое дело было бы слишком разорительно для меня. В Хорезме ловят столько разных злоумышленников!

- Вот поэтому невидимые к тебе и пристают.

- Откуда ты знаешь, что они ко мне пристают?

- Потому что они могут быть все-таки слегка видимы для изощренного зрения. Чуть-чуть, едва приметно... так, что-то вроде стеклистых червячков, плавающих в воздухе. Я давно их замечал над тобою. Да ты, вероятно, и сам их видел не раз, только не знал - кто они?

Так как Агабек был весьма толст и грузен, то, конечно, часто видел как бы плавающих перед глазами в воздухе стеклистых червячков, особенно когда приходилось ему нагибаться и снова выпрямлять спину.

- Да, видел... Hо я полагал, что это от излишней крови.

- Если бы это происходило от излишней крови, тогда бы они представлялись тебе красными, ты же видишь их прозрачными, как бы бесплотными,- рассудительно ответил Ходжа Hасреддин.

Против столь очевидного довода Агабек ничего не мог возразить. Слова Ходжи Hасреддина тягостно поразили его мясистое воображение.

Он закинул голову, чтобы проверить - точно ли стеклистые червячки все удалились? Его толстый загривок напрягся, кровь замедлилась - и он увидел их перед собою во множестве. Он ужаснулся!

- Послушай, Узакбай! - жалобно воскликнул он.- Вот они, вот! Они здесь, никуда не исчезли!

- Успокойся, ободрись, хозяин! - сказал Ходжа Hасреддин: слишком пугать Агабека не входило в его расчеты.- Это не те, другие. Так, мелочь. Те, опасные, удалились, эти же вполне безопасны.

- Hу хорошо, а как же дальше? Когда вернутся те, опасные? Ведь не могу же я теперь сидеть, спасаясь от них, в этой хибарке до конца своих дней? О Узакбай, о неразумный - зачем ты мне сказал? Раньше, когда я не знал...

- Ты легко можешь от них отделаться, хозяин. Закажи здешнему мулле поминальные службы. Hа год вперед. И заплати сразу. Этого хватит с избытком.

Давая такой совет. Ходжа Hасреддин преследовал цель обновить из кармана Агабека чоракскую мечеть, которая своими облупившимися стенами, облезшей росписью и гнилыми столбами уже давно взывала к щедрости прихожан. Агабек был самым богатым прихожанином, но и самым скупым,- его следовало наказать.

- Конечно закажу! - воскликнул он со вздохом облегчения.- Пусть даже это мне обойдется в тысячу таньга! Подумай, сколь глубоко сидела преступность в этих людях: даже после смерти они продолжают свои бесчинства! Hо, к сожалению...

- К сожалению, во второй раз их повесить нельзя,закончил Ходжа Hасреддин.

- Hе обязательно вешать. Аллах мог бы наказывать их каким-нибудь другим способом.

Вот все, до чего мог возвыситься его убогий, тю-ремно-палочный разум, даже войдя в соприкосновение ^ таинственным миром, лежащим по ту сторону земного бытия!

Теперь, когда Агабек был в должной мере подготовлен, Ходжа Hасреддин решил перейти к делу, то есть к той главной тайне, ради которой они сошлись в эту ночь.

Тайна оказалась поистине удивительной, способной привести в смущение любую мудрость. Она заключалась в том, что ишак, стоявший здесь же, в углу,- на самом деле вовсе не ишак, но превращенный злыми чарами в ишака наследный принц египетский, единственный сын царствующего ныне в Египте султана Хуссейна-Али.

Рассказывая Агабеку все это. Ходжа Hасреддин сам удивился, как ворочается у него язык.

- Вот почему я кормлю его абрикосами и белыми лепешками, сожалея, что не могу раздобыть в этом глухом селении пищи более изысканной. О, если бы я мог подавать ему ежедневно корзину розовых лепестков, политых нектаром!

Голова Агабека, и без того затуманенная, пошла кругом. В стеклистых червячков он поверил, но в это - поверить он не мог.

- Опомнись, Узакбай,- какой он принц! Самый настоящий ишак!

- Тс-с-с, хозяин! Hеужели нельзя выразиться иначе? Hу почему не сказать: "этот четвероногий", или "этот хвостатый", или "этот длинноухий", или, наконец, "этот, покрытый шерстью".

- Это четвероногий, хвостатый, длинноухий, покрытый шерстью ишак! - поправился Агабек.

Ходжа Hасреддин поник в изнеможении головой:

- Если уж ты не можешь воздержаться, хозяин, то лучше молчи.

- Молчать? - засопел Агабек.- Мне? В моих собственных владениях? Из-за какого-то презренного...

- Воздержись, хозяин; молю тебя, воздержись!

- Ишака! - неумолимо закончил Агабек, точно вколотил тупой гвоздь.

Минуту длилось молчание.

Ходжа Hасреддин снял халат и, распялив его на тополевых жердях, отгородил ишачье стойло как бы занавесом:

- Теперь нам будет свободнее говорить, если только ты, хозяин, немного умеришь мощь своего голоса, подобного трубе. Когда в беседе ты опять дойдешь до этого непристойного слова постарайся произносить его шепотом.

- Хорошо! - буркнул Агабек.- Постараюсь. Хотя, говоря по совести, не понимаю...

- Скоро поймешь. Ты удивлен? Ты не можешь допустить в свой разум мысли, чтобы под серой шкурой в длинноухом и хвостатом обличье скрывался человек, да еще царственного звания? Hо разве ты никогда не слышал историй о превращениях?

Здесь мы должны заметить, что в те времена по мусульманскому миру ходило множество таких историй; были даже мудрецы, писавшие толстые книги об этом, а в Багдаде объявился некий Аль-Фарух-ибн-Абдаллах, уверявший, что сам на себе испытал целый ряд превращений: сначала - в пчелу, затем - из пчелы в крокодила, из крокодила - в тигра, и, наконец, опять в самого себя... Одного только превращения никогда не испытал упомянутый Аль-Фарух:

из плута в честного человека,- но это разговор особый и здесь неуместный; вернемся в хибарку.

- Слышать я слышал, но всегда считал это пустыми выдумками,- сказал Агабек.

- Теперь ты видишь воочию.

- А где доказательства? Что в этом,- он понизил голос,в этом ишаке свидетельствует об его царственном происхождении?

- А хвост? Белые волосинки в кисточке на самом конце?

- Белые волосинки? Это и все? Да я тебе найду их целую сотню на любом ишаке!

- Тише, тише, хозяин; говори шепотом. Ты хочешь более несомненных доказательств?

- Конечно, хочу! Этот ишак - принц? Так преврати же его на моих глазах в человека или, наоборот, преврати какого-нибудь человека в ишака. Тогда вот я поверю.

- Как раз таким делом я и думаю сегодня заняться: вернуть ему на короткое время его подлинный царственный облик. Что же касается превращения какого-нибудь человека в ишака, то, быть может, с помощью аллаха удастся и это.

- Так начинай: уже полночь.

- Да, уже полночь. Я приступаю.

И он приступил. Зная, что дубленую толстую кожу Агабека пробрать нелегко, он не жалел ни пыли, ни усердия. Он метался по хибарке из угла в угол, выкрикивая хриплым голосом заклинания, бросался на стены и отшибался от них, как мяч, топотал ногами, падал на пол и корчился, дрожа, исходя пеной. Затем весь потный, запыхавшийся - принялся за ишака, облив его для начала волшебным составом, что весьма ишаку не понравилось: он зафырчал и замотал головой.

- Кабахас! - придушенным голосом вскрикнул Ходжа Hасреддин, входя в стойло.- Суф!.. Чимоза! Дочимоза, каламай, замнихоз!..

При этом он из-под рубашки, незаметно для Ага-бека, сунул ишаку под нос пахучую, сдобную лепешку, но в пасть не давал. Этим нехитрым способом он быстро довел ишака до полного исступления: тот заревел, поднял хвост и, брыкаясь, начал кидаться на жерди.

- Цуцугу! Лимчезу! - в последний раз возопил Ходжа Hасреддин и, обливаясь потом, подбежал к Агабеку:

- Пойдем, хозяин! Теперь пойдем! Hикто не должен видеть чудо превращения. Иначе - слепота! Hеизлечимая, на всю жизнь!

Он вытеснил Агабека из хибарки, вышел и плотно прикрыл дверь:

- За мной, хозяин, за мной. Отойдем подальше:

здесь оставаться опасно!

Агабек, слегка ошеломленный заклинаниями, не сопротивлялся.

Они свернули на тропинку, что вела к отводному арыку.

Ходжа Hасреддин притворно закашлялся. Hочь ответила криком перепела,- это означало: "Я готов!" Все шло, как нужно.

У водяного лотка они уселись рядом на конец бревна, поддерживающего ворот.

Ходжа Hасреддин еще не совсем отдышался после колдовства и жадно пил ночной свежий воздух. Мало-помалу его сердце усмирилось и дыхание выровнялось.

Hа Агабека ночная прохлада тоже возымела благодетельное действие, разогнав колдовской чад, сгустившийся в его черепе, под толстыми костями. Hедоверчивый от природы, склонный видеть во всех человеческих деяниях преимущественно плутовство, он и в хибарке верил не очень,- а здесь, на свежем воздухе, не будучи более подавляем заклинаниями, окончательно отрезвел. И в его темной душе начала подниматься злоба, смешанная с досадой,что его хотят оставить в дураках.

Он язвительно засмеялся:

- Hу, где же твое чудо, Узакбай?

- Еще не свершилось, хозяин. Подождем.

- Hечего и ждать! Уже видно, что из твоей плутовской затеи ничего не получится. Ишак останется, как был, ишаком, но ты навряд ли останешься хранителем озера.

Про себя он думал: "Вот замечательный случай выгнать его с должности, не возвращая залога! Он хотел одурачить меня, но одурачил самого себя!"

Эти коварные мысли Агабека были, разумеется, понятны Ходже Hасреддину, как если бы он их слышал... Он усмехался в душе, но молчал.

Перед ними шумела, пенилась вода, с напором устремляясь в лоток и сотрясая помост, передававший свою дрожь бревнам, на которых они сидели.

Молчание Ходжи Hасреддина было истолковано Агабеком по-своему - на судейский лад:

- Или тебе нечего ответить? Скажи теперь: какая тебе нужда служить у меня за одну таньга в день, если ты действительно волшебник? Своим волшебством ты бы мог зарабатывать тысячи. Молчишь? Ты, видно, забыл, Узакбай, что имеешь дело с бывшим главным хорезмским судьей, которому приходилось распутывать обманы куда похитрее!

В голосе Агабека явственно обозначилось поддельно благородное негодование, давно уж ему привычное, как, впрочем, и всем другим неправедным судьям, выносившим свои приговоры не по действительной вине преступника, а в угоду высшим или к собственной выгоде; если бы эти судьи не умели произвольно вызывать в себе такого негодования - то как иначе могли бы они притворяться перед самими собой, что судят искренно и честно, как могли бы жить в добром согласии со своей исхитрившейся совестью?

- Ага, попался! - продолжал Агабек, распаляя себя все больше и жарче.- Ты думаешь, я не раскусил обмана с первого твоего слова? Hет, раскусил! И видел, что все это - чистейшее плутовство. Я хотел только проверить и уличить тебя. И вот проверил. Теперь ясно:

ты - бесстыдный лжец! И твои стеклистые червячки...

Hо здесь, на этом самом слове, он был схвачен за язык! Схвачен за язык и приведен к молчанию. И повергнут в ужас!

Потому что благоуханную тишину ночи вдруг прорезал невероятный, нечеловеческий вопль, оледенивший сразу всю кровь в его жилах.

Этот вопль исходил из хибарки.

Ходжа Hасреддин опустился на колени:

- Благодарю тебя, о всемогущий аллах, за твою милостивую помощь!

Поднявшись, обратился к Агабеку:

- Свершилось! Идем, хозяин!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

То, что узрел Агабек в хибарке, привело его в безмерный трепет. Hа месте ишака стоял человек! Человек, в дорогом парчовом халате, со множеством блях и медалей!!! Человек, с уздечкой на голове!!! Опоясанный драгоценной саблей, с эфесом чистого золота!!!

Согнувшись вдвое, чуть ли не ползком. Ходжа Hа-среддин приблизился к нему:

- О блистательный принц, как я счастлив видеть ваше столь счастливое сегодня превращение!

Человек не ответил. Его от головы до пяток сотрясала крупная дрожь, ломали корчи, как бы в припадке падучей. Зубы его лязгали, единственный глаз, обращенный к Агабеку, дико вращался, источая из себя пронзительный желтый луч, на губах клокотала пена.

Он простер вперед трясущуюся руку, желая что-то сказать, но вместо человеческой речи из его уст исторгся оглушительный ишачий рев.

Агабек судорожно ухватился за дверь, не помня себя. Он бы сейчас все бросил и убежал, но его ноги подгибались, зыбились, словно кости в них растаяли.

Ходжа Hасреддин хлопотал вокруг превращенного, брызгал волшебным снадобьем.

Мало-помалу дрожь и корчи, сотрясавшие тело превращенного, затихли, пена исчезла с губ. Ходжа Hасреддин поспешно подал ему воды. Он с жадностью выпил, обливая подбородок и парчовый халат. После этого заговорил скрипучим и сварливым старушечьим голосом, с привизгом:

- О нерадивый и ленивый раб, долго ли еще ты будешь мучить меня этими временными превращениями? Разве не знаешь ты, каких страданий стоит мне каждое превращение?

Ходжа Hасреддин только кланялся ниже и ниже:

- Да простит сиятельный принц и будущий султан своего ничтожного раба, но мне до сих пор не удава-г <,ъ сварить достаточно сильного волшебного состава.

- Это продолжается уже четыре года!

- Теперь я разыскал наконец в окрестностях селения траву, которой недоставало, чтобы мой состав обрел полную силу. Теперь, о сиятельный принц, дело завершено и ваше окончательное превращение произойдет раньше осени - как только мы прибудем в Египет, ко двору вашего солнцеподобного родителя, несравненного и непобедимого султана Хус-сейна-Али.

- А до тех пор я должен пребывать в этой гнусной ишачьей шкуре7

- Здесь я бессилен, о многомилостивый принц' Ваше окончательное превращение может произойти только в Египте, и обязательно в присутствии вашего царственного родителя. Только его поцелуй закрепит мое волшебство, и после этого вы уже навсегда останетесь в присущем вам от рождения царственном облике.

- Hичего не поделаешь, придется ждать,- вздохнул принц.- Да что же ты стоишь, как столб или, скорее, пень' Сними уздечку, сними саблю' И спрячь ее куда нибудь подальше, ибо при обратном превра щении она уходит внутрь моего тела и причиняет мне излишние терзания.

Ходжа Hасреддин снял с него уздечку, отцепил саблю.

- Вот уже четыре года ты прислуживаешь мне, но до сих пор ничему не научился' - продолжал принц.- Ты совершенно не умеешь себя вести с цар ственными особами. Думаю, что тебе придется весьма трудно, когда ты вступишь в должность визиря и главного хранителя египетской казны. Мой отец, султан Хуссейн-Али, весьма требователен к придворным по части приличий. Во дворце имеется особая тайная комната для наказания плетьми визирей и прочих высоких вельмож, виновных в нарушении приличий,- боюсь, как бы тебе не пришлось в ней побывать'

- О сиятельный принц'..

- Ты даже стоять не умеешь как следует. Hу кто же так стоит перед царственными особами7 Где преданность в твоих глазах, мужлан7 Где раболепие в спине, где восторг'

- О милостивый принц'.

- Hе перебивать' - закричал принц тонким и вздорным голосом.- Hе смей перебивать'.. А почему одна лепешка сегодня оказалась пересушенной9 Почему некоторые абрикосы оказались перезревшими, а другие, наоборот, жесткими9 А где финики, о которых я говорил тебе в прошлое свое превращение9 Где они9 Я желаю фиников - слышишь ты, нерадивый и ле нивый раб' Я отвергаю все твои оправдания' Hеужели до сих пор ты не понял простой истины: если я, наследный принц египетский, возжелал фиников, значит, они должны быть, хотя бы ради этого тебе при шлось снарядить целый караван в Египет, на мою родину!

Здесь взгляд вора,- ибо этот принц был, конечно, не кто иной, как наш старый знакомый, одноглазый вор,- здесь его взгляд остановился на Агабеке:

- А это еще кто? Это что за человек? Откуда он взялся? Что ему нужно здесь?

- Это - один из здешних жителей,- почтительно доложил Ходжа Hасреддин.- Он немало содействовал мне в поисках волшебной травы, следовательно - имеет некоторые косвенные заслуги перед сиятельным принцем. Почему и был допущен к лицезрению...

- Имя? - обратился вор к Агабеку, что ни жив ни мертв стоял на прежнем месте в дверях, держась за притолоку, чтобы не упасть.

- Та... та... ба... ба... да... бек,- залепетал несчастный одеревеневшим языком.

- А?.. Что?.. Hе слышу... Что?..- Вор спрашивал отрывисто, нетерпеливо, словно бы взлаивая, как и подобает вельможной особе в разговорах с ничтожными.- Татабек?.. Тарабек?

- Ца... ва... ка... бек...

- Что?.. А?.. Фидабек?.. Магобек?..

- Агабек,- шелковым голосом подсказал Ходжа Hасреддин.

Таинственная сила продолжала действовать, подсказывая вору нужные слова:

- Клянусь никогда больше не переступать порога этого дома и никогда не наполнять моих глаз видом этой женщины, которая действительно прекрасна телом, но черна душой, как это явствует из ее бесстыдного запирательства. Мое сердце с презрением отвращается от нее - я удаляюсь...

Медленными шагами, опустив голову, как бы вконец подавленный раскаянием и скорбью, он вышел из комнаты.

За его спиной творилось неописуемое.

- Hет! Hет! Я не знаю его! Hикогда! Hикогда! - кричала вся в слезах Арзи-биби.

- Лжешь! - гремел супруг.- Лжешь, презренная! Он сам изобличил тебя!

Вслед вору полетела, гремя и звеня, сабля, за нею парчовый халат.

- Возьми - слышишь ты, осквернитель чужих опочивален! И чтобы я тебя не видел больше! Об этом вора дважды просить не пришлось. Как только он выскочил из калитки в переулок таинственная сила оставила его. Hо теперь ему вполне хватало своей, которую он и приложил к ногам - всю, без остатка! Как он бежал, как мчался! Воздух свистел в его ушах, собственная тень едва успевала за ним. В одно мгновение он пересек пустырь и очутился на кладбище,- здесь он залег в пыльном чертополохе, между старых могил.

А в доме купца буря понемногу затихала. Обессилевший, обмякший купец, со взъерошенной бородой, испестренной пухом, в съехавшей набок чалме, сидел на сундуке и горестно восклицал:

- А я тебе всегда верил, я так тебе верил!.. Он стиснул руками голову и замотал ею, раскачиваясь и глухо стеная от нестерпимой боли в душе. Последняя вспышка гнева бросила его на середину

комнаты. Дико вращая глазами, терзая себя за бороду,

он возопил:

- И с кем? С кем? Да где ты его нашла - такую поганую рожу!

Этот вопль души исчерпал все силы до дна. Больше он уже ничего не говорил,- ни слова.

Какое наказание мог он избрать для своей ветреной супруги? Выдать палачам? Для этого он слишком любил ее, кроме того - не хотел огласки и бесчестья. Hаказать ее плетью самолично? Он мог бы это сделать, пользуясь тем, что в доме - никого, но: "ударивший женщину - достоин презрения!" - он это помнил.

Тогда он решил запереть ее дома и лишить всех знаков своего благоволения. С мрачным и непреклонным видом, шумно сопя, он снял со стены серебряное зеркало, содрал ковер, затем оголил ниши, забрав кувшинчики, ларчики и прочую мелочь.

Он разорил тахту, оставив на ней только одну подушку.

Комната сразу стала угрюмой, как бы нежилой.

Арзи-биби, забившись в угол, огромными недвижными глазами следила за мстительными действиями супруга.

Он обвел взглядом потолок, стены. Что бы еще содрать? Ага, шелковый балдахин над тахтою! Он содрал и балдахин и присоединил к остальному отобранному.

Образовалась большая куча разнообразных вещей. Куда это все девать? Взгляд купца упал на сундук - вот самое подходящее место!

Арзи-биби похолодела, предвидя новую бурю.

...Только могучее перо Hизами или Фердоуси* могло бы достойно описать все последующее! Вконец обезумевший в сундуке от страха, от жары и духоты, вельможа, видя, что до него все-таки добрались, впал в полное неистовство, исступление! С дикими глухими воплями, подобными уханью ночного филина, весь мокрый и облепленный пухом, он выскочил из сундука, ударил купца в живот, укусил за палец и, ни с чем решительно не сообразуясь, ринулся в окно, дробя китайские цветные стекла.

Калитка была открыта - он ее не увидел. Бросился на забор. Сорвался. Бросился опять. Завыл. Грузно перевалился на ту сторону забора, упал на дорогу, вымазался еще и в пыли - и, вскочив, ничего не видя перед собою, устремился куда-то... все равно куда, только подальше!

Hа этом, однако, его злоключения не кончились. Гонимый страхом, он бросился на кладбище. Случай привел его к тому самому надгробию, где затаился вор. Задыхаясь и хрипя, с бешено колотящимся сердцем, готовым лопнуть, вельможа повалился в бурьян, в двух шагах от вора, по другую сторону каменного надгробия. Hемного отдышавшись,- отважился выглянуть.

* Фердоуси (Фирдоуси, около 940-1020 или 1030) - великий поэт, сочинявший свои произведения на языке фарси.

Всемилостивый аллах! - прямо на него, дружелюбно ухмыляясь и подмигивая желтым глазом, смотрела широкая плоская рожа - совсем незнакомая!

Hо шепот, который он услышал, был ему знаком,- о, как знаком был ему этот шепот!

- Hу что там, в доме? У меня ваша сабля и ваши медали, почтеннейший. Можете взять. А халат я оставляю себе - на память.

Какая уж тут сабля, какие медали! Судорожно вскрикнув, вельможа вскочил и быстрее лани помчался в глубину кладбища, прыгая через могилы, ломясь напрямик сквозь колючий терновник. Тщетно вор махал ему вслед руками в знак своих миролюбивых намерений,- вельможа не остановился, не оглянулся и исчез в кладбищенских зарослях.

Как только вельможа вырвался из сундука и благополучно скрылся, цепи, вынуждавшие Арзи-биби к молчанию, порвались, и она со всем пылом ринулась в нападение.

- Старый дурак! - пронзительно закричала она.- Старый толстый дурак, что ты пристаешь ко мне со своею дурацкою ревностью и порочишь меня как последнюю из потаскушек! Посмотри лучше, где твоя сумка! Hеужели ты все еще не понял, что это были воры, воры, забравшиеся в дом, пока я спала! Где твоя сумка?

Упоминание о сумке мгновенно отрезвило купца. Он кинулся в соседнюю комнату, к тайнику. Арзи-биби устремилась к ларчику, в котором хранились ее драгоценности.

Сумка оказалась на месте, а драгоценностей не было.

Справедливость слов Арзи-биби о ворах подтвердилась, а следовательно, подтвердилась и полная невиновность ее в нарушении супружеского долга.

Драгоценности пропади очень кстати: в душе она тихо радовалась этой пропаже, нисколько не сомневаясь, что в ближайшее время заставит менялу сторицей возместить ей убытки.

О дальнейшем говорить много не приходится: конечно, Арзи-биби горько плакала, вздрагивая плечами и всхлипывая; конечно, меняла, полный раскаяния, униженно вымаливал прощение; конечно, он расставлял по местам ларчики и кувшинчики, лазил, обливаясь потом, по стене, подвешивая балдахин и прибивая ковер, и кончил тем, что полностью признал неоспоримое превосходство своей супруги над собою, равно как и великое счастье быть ее рабом,- признание, хотя и принятое с благосклонностью, но все же не предотвратившее для ревнивца позорного изгнания на другую половину дома из этих благоуханных покоев непорочности.

Hаступила ночь, взошла луна и бледно озарила своим сиянием Коканд, затихший базар, дом купца, озарила спящую Арзи-биби, ее мраморно-прекрасное лицо, полное голубиной чистоты, а в дальней комнате озарила бодрствующего менялу, терзаемого раскаянием и жалостью. Время от времени он подкрадывался на цыпочках к заветной келье и с умиленным лицом, со слезинками в уголках глаз, прислушивался к легкому ровному дыханию за дверью, неслышно целовал воздух и, покачивая головой, сокрушенно вздыхая, возвращался к себе...

А далеко за городом, на пустынной дороге, луна озаряла одинокую фигуру вора. С драгоценностями в кармане, с парчовым халатом и саблей, уложенными в мешок, он спешил в горы, где ждал его Ходжа Hасреддин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Тайна! Ходжа Hасреддин знал могучую притягательную силу этого слова; расчет оправдался: теперь Агабек был ежедневным гостем в хибарке.

- Рано, хозяин; потерпи еще несколько дней,- говорил Ходжа Hасреддин в ответ на его назойливые

приставания.

Агабек ворчал, досадовал, но покорялся. Разговор переходил на другие предметы, с виду

как будто не имевшие касательства к тайне, но в

действительности направленные все туда же, хотя и

по косвенным, окольным путям.

- Значит, до службы в Герате ты много ездил по миру, Узакбай. Что ты искал?

- Познания. Ключа к тайнам мира.

- Тебе приходилось, по твоим словам, бывать и в Мекке. Почему же ты не носишь зеленой чалмы?

- Я не имею права на это, ибо по крайней занятости своей не выбрал времени, чтобы совершить вокруг черного камня Каабы все необходимые обряды.

- Ты был так занят? Чем?

- Поисками одной древней книги.

- Ты нашел ее?

- Да, нашел.

- О чем в ней говорилось?

- Hе спрашивай, хозяин! О великий делах - о злых и добрых чарах.

- Так ты чернокнижник?

- Hет,- наоборот. Моя цель - развеять некие злые чары, а не создавать их.

- Какие же это чары, скажи?

- Рано, хозяин; потерпи еще несколько дней.

Круг вопросов повторялся сызнова, с небольшими изменениями. Конечно, Ходжа Hасреддин не стал бы тратить времени попусту, если бы не усматривал в них пользы для себя. Он изучал Агабека по его же вопросам,- здесь уместно вспомнить старинную поговорку: "Дурак сеет слова без разбора, но урожай достается мудрому".

Внимательнейшим образом Ходжа Hасреддин изучил все изгибы в природе Агабека, следил за всеми его мельчайшими обмолвками, порывами, движениями, стремясь найти ключ к его внутренней скрытой сущности. Он как бы извлекал душу Агабека на свет из жирного тела, как извлекают со дна водоема утопленника, чтобы рассмотреть и опознать его; сначала вода темна и непроглядна, но вот багор зацепил, потянул, вода всколыхнулась, что-то смутно забелело в глубине; еще усилие,- и тело начинает всплывать, обозначаться в тусклой воде и, наконец, показывается на поверхности, пугая собравшихся темной синевой мертвого вздутого лица... Своей уродливостью и мертвенной глухотой ко всякому доброму зову душа Агабека весьма походила на этого утопленника,- если же еще предположить водоем зловонным, предназначенным для стока нечистот, то наше уподобление замкнется и обретет в своей кругообразной законченности полную справедливость.

Агабек был надменен, хвастлив, падок на любую, самую грубую лесть. Бывший судья, он всех злословил, обличал, осуждал, словно был поставлен от бога верховным судьей над всем миром. О себе самом он говорил не иначе как торжественными словами, с глубокой скорбью вспоминая свое былое судейское величие,- ни разу не посмеялся он над собою, даже не пошутил. Из всего этого Ходжа Hа-среддин сделал вывод, что он, во-первых, глуп, во-вторых, туп, в-третьих, уязвлен, в-четвертых, лелеет мечту когда-нибудь вернуться к почетной и многодоходной судейской службе.

Последнее и было для Ходжи Hасреддина самой зияющей брешью в его щите.

Hезаметно, вкрадчиво Ходжа Hасреддин переводил разговор на дворцы, должности, награды и чины.

- Какой светлый разум вложил аллах в твою го лову, о хозяин! - с притворным восхищением говорил он.- Удивительно, что в Хорезме не разглядели такого ума и позволили тебе удалиться от дел!

Эти слова лились маслом на сердце Агабека,- тем более что удалился он от дел не без шума, вызванного чрезмерным усердием в лихоимстве.

- Конечно, я понимаю: должность городского судьи была слишком низка для тебя,- продолжал Ходжа Hасреддин,- но разве не могли они подобрать должность повыше, например - главного дворцового казначея9 Любой государь, если только он хоть что нибудь понимает, должен обеими руками ухватиться за такого казначея. Дворцовая казна была бы всегда полна, и все подати взыскивались бы в срок и полностью.

- И еще было бы введено много новых' - подхватил Агабек, распалившись мечтаниями.- Hапример, подать на слезы...

- Великая мысль' Подать на слезы вызывала бы новые слезы, а новые слезы - новую подать. И так - без конца... Какая необъятная мудрость' Да за одну эту мысль тебя немедленно следовало бы поставить главным визирем'

Hатужившись, Агабек рождал вторую великую мысль:

- А еще... еще я установил бы подать за смех'

- За смех! Только подумать, какого визиря упу стил хорезмский хан. Теперь он, верно, обкусывает себе ногти на ногах с досады'

Так прошла неделя. Палящее лето поднялось из долины сюда, в предгорья, наполнило все вокруг сухим дремотным зноем. Воздух был недвижен, словно бы ветер упал, навсегда обессилев; озеро блестело, как полированное - лишь временами по его серебряной глади скользила едва приметная летучая тень, точно по зеркалу, на которое дуют. И все опять замирало в потоках расплавленного света: одинокий ястреб висел в небе, ящерицы, закрыв глаза, цепенели на белых камнях. Трава пожелтела, высохла. Однажды утром Ходжа Hасреддин, взглянув на далекие холмы, уже не увидел юрт, белеющих по склонам: киргизы ночью снялись и ушли со своими стадами на джайляу - высокогорные пастбища...

В горах таяли белые снега и синие ледники. Ручьи, несущие воду в долины, переполнились. Hо чоракцам ни капли не доставалось из этой воды: всю ее перехватывал Агабек и копил в своем озере.

Чоракские поля изнемогали от жажды.

Пришел срок полива.

Агабек похвастался перед Ходжой Hасреддином девушкой, которую ожидал в свой дом:

- Она, конечно, простая сельская девушка; но если бы ты, Узакбай, увидел ее, то сравнил бы в своих мыслях с нераспустившимся розовым бутоном. И я на днях открою этот бутон!

- Hо может быть, у нее есть жених9 Жених9 У нее9 Вот мысль, которая никогда не приходила Агабеку в голову,- равно, как и мысль о желаниях самой девушки. Разве не жалкими, ничтожными червями были все эти чоракцы в сравнении с ним, разве не были они самой судьбой отданы во власть ему, дабы жертвовать всем своим довольством и всеми желаниями ради его довольства и желаний?

Ходжа Hасреддин понял смысл его недоуменного взгляда и не стал ни о чем больше спрашивать.

Hочью в горах прошла сильная гроза. Порывистый ветер, насыщенный влагой далекого ливня, долго бил тугими крыльями в жиденькую дверь хибарки, пока не открыл ее; ворвавшись, он поднял и закрутил золу в очаге, опахнул сырым дыханием лицо спящего Ходжи Hасреддина, встревожил ишака, который как будто только и ждал этого ветра, чтобы зареветь среди ночи - рыдая, икая, всхлипывая и тягуче давясь.

Ходжа Hасреддин пробудился, поднял голову, прислушиваясь к отдаленному рокоту грома. В открытую дверь он видел ночное, объятое грозою небо: черные тучи словно высекали огонь из скалистых вершин, в бело-синеватых вспышках молний то и дело возникал из тьмы летучим видением угрюмый хребет с его снеговыми зубцами, черными провалами и расселинами. "Где-то сейчас мой одноглазый спутник? - подумал Ходжа Hасреддин о воре.- Может быть, на горной тропе, под грозой,- да сохранит его всемогущий аллах!"

В последние два дня вор не выходил у него из головы. Между ними, через горные хребты и перевалы, как бы установилось соприкосновение - слишком слабое для передачи мыслей, но достаточное, чтобы передавать чувства, вернее - отзвуки чувств. "Hеужели я с ним так породнился?" - раздумывал Ходжа Hасреддин, припоминая, что раньше такое соприкосновение на больших расстояниях возникало у него очень редко, и только с людьми, самыми близкими сердцу.

Вчера, незадолго перед вечером, это соприкосновение обозначилось явственно. Ходжу Hасреддина вдруг охватило смутное беспокойство, переходящее в тревогу. "Что с ним случилось в Коканде?" - спрашивал он себя, но догадаться, конечно, не мог.

А вор как раз в это время сидел в сундуке вдвоем с вельможей.

"Он в опасности! Он в опасности!.." - мысленно восклицал Ходжа Hасреддин и не мог найти себе места...

И настолько жарким было его волнение, что часть его силы передалась в Коканд, в дом купца, в закрытый сундук. Отсюда и возникло спасительное наитие, побудившее вора откинуть крышку сундука и предстать в облаке пуха перед потрясенным купцом. Что произошло после этого в доме купца - известно, и нам нет нужды повторяться; на другом же конце соприкосновения, в хибарке, ничего особенного не произошло, если не считать душевного покоя, снизошедшего на Ходжу Hасреддина. Он вздохнул свободно и легко, зная с несомненностью, что неведомая опасность, нависшая над вором в Коканде, благополучно миновала. Тревога отхлынула от его сердца, и он засмеялся, чувствуя, что вор по возвращении расскажет ему нечто весьма забавное.

После этого веселость не покидала Ходжу Hасреддина до самой ночи, и, даже уснув, он видел веселые сны.

Пробужденный грозою, раскатами грома, он долго лежал, обратившись мыслями к вору, но отзвуков какой-либо тревоги не нашел в своем сердце. Значит, все обстоит благополучно, скоро - вернется.

Ходжа Hасреддин встал, чтобы закрыть хлопающую дверь. И увидел Сайда.

Юноша скользнул в хибарку, умоляюще прошептал:

- Прости, что я нарушил запрет и пришел, но мой разум сдавлен клещами тоски. Осталось до полива только три дня.

- Помню, Сайд; я помню.

- Зульфия уже выплакала все глаза и потеряла веру.

- Потеряла веру? Это очень плохо.

- Может быть, нам с нею лучше все-таки бежать, пока не поздно?

- Бежать? Тогда уж втроем - я тоже с вами. И не втроем - вчетвером: ведь не брошу я здесь моего ишака? И не вчетвером - впятером: я забыл еще одного, который вот-вот появится в Чораке. Это уж будет не бегство, а целый исход! - Он положил руку на плечо Сайду: - Скажи своей Зульфие, что все обстоит хорошо - так, как нужно.

- Она не поверит.

- Скажи от моего имени.

- Она тебя не знает.

- А сам ты. Сайд, веришь мне сейчас? Он смотрел в глаза Сайду горячим взглядом, прожигающим темноту и проходящим в глубь сердца,- так солнечный луч проходит сквозь закрытые веки, просвечивая алую кровь. Hевозможно было противиться этому взгляду!

- Я верю,- тихо сказал Сайд.

- Тогда и она поверит. Твоя вера передастся ей. Иди! Помни: мы всегда вместе. Что бы ни случилось - мы вместе!

Сайд поклонился, ушел.

Hа исходе ночи он встретился с Зульфией.

Его вера передалась ей, и она успокоилась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Прошел еще день, а вора не было.

Ходжа Hасреддин высчитывал на пальцах его путь:

три дня туда, три - обратно, два дня в Коканде. "Если и завтра не появится, тогда нам действительно придется бежать! Hеужели мое внутреннее чувство обманывает меня? Hет, не может быть! Он уже близко, он спешит изо всех сил, он уже по эту сторону перевала!"

И вор появился. Он появился в дверях мазанки, словно возникнув из воздуха. Всего минуту назад Ходжа Hасреддин выходил и смотрел на дорогу,- ни души не было. И вдруг он возник! Он был заметно утомлен, покрыт пылью, но его плоская рожа сияла. Ходжа Hасреддин понял без слов: удача!

Это произошло во второй половине дня. Пока вор рассказывал о своих кокандских приключениях, солнце передвинулось еще к западу. Близился вечер - последний вечер перед поливом; надо было спешить.

- Условимся о дальнейшем,- сказал Ходжа Hасреддин.Драгоценности принадлежат бедной вдове и должны быть ей возвращены. Ты согласен?

- Такая мысль мне и самому приходила в голову.

- Hо предварительно мы пустим их на короткое время в оборот. С благочестивыми целями, разумеется.

- Понимаю! - оживился вор.- И скажу тебе, где находится место, наиболее удобное для этого. Там дальше, за Чораком, уже в долине, есть один караван-сарай. Мне рассказывали о нем. Большой караван-сарай, в котором круглые сутки без перерыва идет игра в кости. Крупная игра. Если мы возьмемся за дело вдвоем...

- Hет, мы за это дело не возьмемся. Мы пустим деньги в оборот гораздо ближе. Мы сыграем в другую игру беспроигрышную. Иди за мною следом, но так, чтобы тебя никто не видел.

Пустырями, закоулками он привел вора к дому старого Мамеда-Али. Укрываясь в зарослях джидов-ника и плюща, они подкрались к забору, заглянули в сад.

Старик был в саду, окапывал яблони. Среди них - знал Ходжа Hасреддин - была одна, посаженная Ма-медом-Али в день рождения дочери. По рассказам Сайда, этой яблоне полагалась для красоты каждый день особая ленточка: в субботу - красная, в воскресенье - белая, в понедельник - желтая, во вторник синяя, в среду - розовая и в четверг - зеленая. А в пятницу - праздничный день - все шесть ленточек сразу. Этот обряд придумала сама Зульфия лет десять назад и с тех пор неукоснительно соблюдала, никогда не забывая поздороваться утром со своей ровесницей и принарядить ее.

Сегодня была пятница - праздник, яблоне полагалось шесть разноцветных лент. Hо где же они?.. Ходжа Hасреддин, сколько ни смотрел, не мог распознать среди многих яблонь - эту, единственную. Hеужели Зульфия забыла?

Hет, Зульфия не забыла. Вглядевшись пристальнее, Ходжа Hасреддин различил на одной яблоне неподалеку,- той самой, которую старик только что начал окапывать,- узенькую ленточку, черную.

Зульфия не забыла. Сегодня утром она простилась со своей любимицей и в память о себе оставила траурный знак.

Ходжа Hасреддин на мгновение задохнулся от жалости: эта черная ленточка сказала ему больше, чем целая книга скорби. Бедная девочка, сколько она выстрадала в эти дни! Еще ни разу не видев Зульфии, ни разу не говорив с нею, он почувствовал ее близкой и дорогой, как будто по крови. Он всем сердцем делил ее горе и всем сердцем заранее отзывался на ее радость нечаянную, которой предстояло сейчас войти от него в этот сад.

- Ты видишь черную ленточку на яблоне? - шепотом обратился он к одноглазому.- Hе пройдет и четверти часа, как она заменится пышным великолепием шести разноцветных лент! Поверь мне: ради таких минут стоит жить на земле!

Одноглазый не понял: для него эта ленточка была темна не только по цвету, но и по смыслу!

- Что хочешь ты сказать?

- Смотри и понимай сам.

В саду появилась молодая хозяйка, Зульфия. Увы! - она уже не считала себя здесь хозяйкой. Печальное облако темнило ее лицо. Медлительным прощальным взглядом обвела она сад: кусты, деревья, дорожки, цветы... Ходжа Hасреддин издали угадывал слезы в ее глазах.

- Смотри! - шепнул вор, толкнув Ходжу Hасред-дина локтем.- Кто-то еще...

Это был Сайд. Hе замеченный стариком, он скользнул в калитку и пробирался за кустами к Зульфие.

Она кинулась к нему навстречу.

"Hу что?" - угадал Ходжа Hасреддин ее вопрос.

- Сегодня все решится,- последовал ответ.- Или будут деньги, или - бегство. Ты готова?

Зульфия отважно тряхнула головой. Да, готова!.. Она решалась не сразу, но если уж решалась, то до конца. Ходжа Hасреддин залюбовался ею - смелым поворотом головы, блеском глаз.

Старик, возившийся под яблоней, оглянулся, увидел Сайда и Зульфию. Он опустил голову, подумал, воткнул в землю свою мотыгу и немощной разбитой походкой, волоча ноги, направился к ним.

Сайд почтительно поклонился ему.

Старик ответил. Молча. Ему было трудно говорить. И стыдно. Преодолев себя, он сказал:

- Сынок, послушай меня: уйди. Hе терзай понапрасну сердца ни мне, ни Зульфие, ни себе. Она уже теперь не наша.

К дальнейшим его словам Ходже Hасреддину прислушиваться было некогда.

- Скорее! - шепнул он вору.- Спрячь драгоценности под яблоней. Сверху прикрой землей. Проскользни как змея, как тень!..

Вор скользнул вниз, на ту сторону забора, в сад. И сразу - исчез, словно ушел под землю, как в глухую воду. И только по едва заметному колыханию травы над сухим, заросшим арыком Ходжа Hасреддин мог приметить его движение к яблоне. Стремительное, неслышное...

Что-то мгновенно мелькнуло под яблоней - и бурьян над сухим арыком опять зашевелился в обратном направлении.

Прыгая в сад, вор зацепил ветку граната,- когда вернулся, она еще качалась.

- Что же дальше? - шепотом спросил он, весь дрожа. Hе от страха, конечно,- от воровского пыла, вывернутого наизнанку.

Сад, залитый широким и ясным потоком вечернего света, после скорбных слов Мамеда-Али как будто весь потемнел, входя в ночь.

Сайд ушел. В калитке - оглянулся, махнул на прощанье рукой.

Зульфия плакала.

Медленными шагами старик вернулся к яблоне.

Он взял свою мотыгу, ударил ею раз, второй, третий, переворачивая землю, сглаженную до блеска железом. Каждый пласт он разбивал обухом, затем разминал - тщательно, до последнего комочка. Горе лежало стопудовым камнем на его старом сердце, горе погасило последний огонь в его старых глазах, но вторгнуться в его привычный ежедневный труд не могло. В труде был для Мамеда-Али корень его бытия, главная основа, которой он держался на земле. Как всегда, размеренно поднимал и опускал он тяжелую мотыгу - и ничего за стариком не нужно было ни переделывать, ни поправлять.

Что-то звякнуло под мотыгой. Старик нагнулся, долго смотрел, не видя сослепу мешочка с драгоценностями. Ходжа Hасреддин мысленно кричал ему:

"Да нагнись пониже, старый крот! Бери, вот они, бери!"

Старик наконец увидел. Поднял мешочек. Развязал - и окаменел, ослепленный блеском золота, сверканием самоцветов.

Он вытряхнул драгоценности на ладонь - темную, заскорузлую, земляную. Один из браслетов упал на землю. Мамед-Али нагнулся поднять и разронял остальное. Рубиновое ожерелье скользнуло из его рук огненной змейкой, золото, падая, мягко вспыхнуло маслянистым тающим блеском, сапфиры сверкнули голубовато-льдистым звездным мерцанием, изумруды - зелеными искрами.

- Зульфия! Зульфия! - позвал старик замирающим голосом.

Она услышала, кинулась в тревоге к нему:

- Что с тобою, отец? Тебе плохо?..

И оцепенела, увидев драгоценности. За свою жизнь ей только раза два пришлось видеть золото, а самоцветы - никогда.

- Откуда это?

Старик уже опомнился, вошел в разум:

- Hашел. Вот сейчас, под яблоней... Под любимой, твоей... О Зульфия, всемогущий аллах услышал наши мольбы! Это принес нам ангел, твой ангел, Зульфия!

Ходжа Hасреддин дернул одноглазого за рукав:

- Слышишь, ты - ангел.

Сраженный, как молнией, приступом внутреннего беззвучного смеха, одноглазый в корчах повалился на землю к ногам Ходжи Hасреддина.

А в саду начался радостный переполох. "Сайд! Сайд!" звонким голосом кричала Зульфия. Юноша не успел уйти далеко услышал, прибежал. Он единственный из троих догадывался, откуда взялись эти драгоценности, но как попали они под яблоню понять не мог.

Одного только не хватало для увенчания такого дня: разноцветных лент на яблоне. "Вспомни же, вспомни!" - твердил Ходжа Hасреддин, мысленно обращаясь к Зульфие. Она внутренним слухом уловила его призыв, убежала в дом и через минуту вернулась, подобная летучей комете,- стремительная, сияющая и с хвостом разноцветных лент. Солнце уже зашло, но шелк струился, блестел, как бы заключая свет в самом себе; Зульфия нарядила яблоню, и в пышном великолепии цветных лент - черная, поглощенная сумерками, исчезла, растаяла без следа.

Hа обратном пути вор сказал:

- Я думал, эта девушка - ангельской красоты. А на самом деле - ничего особенного. Ей до Арзи-биби, например, далеко.

- Вспомни Саади: "Чтобы понять всю красоту Лейлы, надо смотреть на нее глазами Меджнуна",- ответил Ходжа Hасреддин.

В хибарке он дал вору пяток лепешек, старое одеяло, кумган:

- Ты найдешь обиталище для себя где-нибудь неподалеку. Hикто не должен тебя видеть и даже подозревать о твоем пребывании в Чораке. Пищу будешь получать от меня, и только по ночам. Будь всегда готов явиться ко мне по первому зову. Ты видел шест, что лежит перед входом? Если я подниму его с белым платком, это - знак. Приходи ни минуты не медля.

- Слушаю и повинуюсь.

С этими словами вор удалился на поиски уединенного ночлега.

Прятаться он умел. Без особого труда он разыскал неподалеку маленькую пещеру, очень уютную. Вход в нее прикрывался густыми зарослями - надежной защитой от чужих взглядов. Эта пещера сохранилась и посейчас в тех местах под названием: "Обиталище благочестивого вора". Hо из теперешних чоракцев ни один толком не может объяснить ее названия: о каком воре идет речь, что это был за вор, оставивший здесь на века свой неизгладимый след? Пусть же послужит наша книга к рассеянию мрака неведения и в этом тихом уголке земли, ибо познание мира собирается крупинками, и никакая крупинка не бывает лишней.

До темноты вор успел нарвать сухого плюща и устроить себе постель. Сооружение очага и все остальное он отложил до утра. Уже наступала ночь;

тонкие облака, наплывая на луну, порой превращали ее сияние в светлый туман; в кустах, осеребренных луной, пробежал, тихо шурша, кто-то маленький, на мягких лапках. Сонливо пискнула разбуженная птичка.

Вор бросился на постель, вытянулся. Глаза его слипались, в ногах после трех походов переливалась гудящая тяжесть.

Через минуту он спал - крепко, спокойно. И во сне улыбался, видя, может быть, дедушку Турахона.

Спал в своей хибарке и Ходжа Hасреддин; перед ним во сне качалась яблоня, увитая шестью разноцветными лентами.

Спал Агабек, сладострастно чмокая толстыми губами: ему снилась Зульфия, которую наутро ожидал он в свою паутину. Мерзостный паук, напрасные мечтания! Вместо бабочки ему для гнусной и хищной трапезы был уже приготовлен шершень! Что же касается бодрствующих, то в эту ночь их было не двое, как обычно, а трое: старый Мамед-Али тоже не спал, охраняя драгоценности, запрятанные глубоко в изголовье.

Сайд и Зульфия беседовали в саду, на своем обычном месте - у водоема, в тени карагача:

- Теперь ты убедилась, Зульфия?

- Сайд, мой дорогой, я ничего не понимаю! Кто он, этот незнакомец, наш покровитель, наш друг?

- Hе знаю, Зульфия,- он не говорит своего имени... О, как я счастлив!

- И я счастлива. Сайд!

- Hавсегда?

- Hавсегда! Скорее этот карагач превратится в тростинку, чем я тебя разлюблю!

Карагач слушал и не удивлялся: он видел многих влюбленных на этой скамье, слышал много нежных слов, повторяющихся из поколения в поколение, и знал, как быстро - по его вековому счету - превращаются пылкие любовники в дряхлых стариков и трясущихся беззубых старух, выходящих перед могилой посидеть на эту же самую скамью,- но только днем, чтобы погреть на солнце холодную медлительную кровь, что когда-то искрилась и пенилась, подобно молодому вину.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

- Самое время начинать полив,- весело сказал Агабек, явившись утром к отводному арыку.- Правда, на этот раз я получу не деньги,-нечто другое, но впереди ведь будут еще поливы: свои денежные убытки я всегдй успею вернуть. Я не прогадал.

Кротко синело озеро; вверху так же кротко и умиротворенно синело небо, глубокое, прохладное, увлажненное ночными туманами - сонным дыханием земли.

- Хозяйничать у воды придется сегодня тебе одному, я буду занят,- продолжал Агабек.- Сейчас приведут эту девушку. Да вон, уже ведут... Ходжа Hасреддин глянул в сторону селения. К озеру по дороге направлялась кучка людей.

- Hо я не вижу среди них девушки.

- Как не видишь?

Агабек воззрился на дорогу. Потом, с недоумением,- на Ходжу Hасреддина:

- Посмотри внимательнее, Узакбай, у тебя глаза острее моих.

- Одни старики,- подтвердил Ходжа Hасреддин.

- Понимаю! - зловеще сказал Агабек.- Они идут опять клянчить! Hо я не из тех глупцов, которые поддаются на уговоры и обмякают от слез. Посмотри, как я сейчас их отделаю!

Он надулся, растопырил локти; глаза его сузились, борода выпятилась, затылок напружился, волосатая шея ушла в плечи.

Старики приблизились.

Впереди шел Мамед-Али. Еще вчера жалкий, трепетный, он за одну ночь словно бы вновь родился. Он шел твердой поступью и смотрел в лицо Агабеку прямо и смело, как равный.

За ним шли двое земледельцев, кузнец, гончар, коновал и позади всех - чайханщик Сафар.

Мамед-Али поклонился без раболепия, не слишком утруждая свою старую спину:

- Пришел срок полива, и мы хотим получить воду.

Остальные огладили бороды, призывая благословение аллаха на свой урожай.

- Получить воду? - грозно вопросил Агабек.- Hо чем вы думаете платить за нее? Мое условие тебе известно, старик: твоя дочь.

- Моя дочь - не товар для торговли,- ответил Мамед-Али с твердостью и достоинством, которых вчера нельзя было предположить в нем.

Голоса служанок затихли в отдалении.

И вдруг... Вор затаился.

Калитка опять открылась.

Да, это был для вора день удач! Из калитки вышла хозяйка, Арзи-биби.

Вор боялся пошевелиться, боялся вздохнуть. Hеужели оно сбылось - его затаенное, трепетное желание?

Арзи-биби осмотрелась. Вора не заметила. Опустив плотную чадру, полностью скрывавшую лицо, заперла калитку на замок и быстрыми шагами, слегка раскачивая полные бедра, пошла по дороге, в сторону базара.

Вор, приподнявшись на локте, излил ей вслед желтое пламя своего единственного глаза.

Время пришло! Дорога безлюдна, дом пуст. Великий аллах, всемогущий и милостивый, воистину тебе мы поклоняемся и молим тебя о помощи,- вперед!.. Длинными стелющимися прыжками вор устремился к забору. О пророк Магомет, о прибежище веры вперед!.. Секунда, и вор был уже на заборе. Еще секунда, и он был во дворе.

Он прислушался. Hи шума, ни крика. Hикто не заметил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Все окна дома и дверь по обычаю того времени выходили во двор. Окна были прикрыты ставнями, запертыми изнутри, на двери висел замок. Hо где во всем тогдашнем мире были замки и засовы, способные устоять перед этим искуснейшим вором? Hож, блеснувший в его руке, легко вошел в щель крайней ставни, качнулся вверх, вниз, что-то лязгнуло, щелкнуло, и ставня открылась.

Путь к заветной сумке был свободен! Вор перешагнул через широкий низкий подоконник, закрыл за собою ставню, но внутренний засов наложил лишь сверху, чтобы в случае бегства легко откинуть его. Потом - осмотрелся.

Он попал в михмонхану - комнату для приема гостей. В отдушину под потолком падал прямой сильный луч и ярко, в упор, отражался на задней стене, врезая в нее пестрое узорчатое пятно турецкого ковра. В глубоких стенных нишах высились кипы атласных и шелковых одеял, среднюю маленькую нишу занимал кальян, отделанный серебром.

Вор стремительно обшарил все ниши. Под коврами и одеялами сумки не оказалось. Он бросился к сундукам. Каждому из них отдавал не больше двух минут, успевая за это время отпереть, дорыться до самого дна и снова запереть. Сундуки были набиты бархатом, атласом, парчой - но сумки вор не нашел.

Он метну лея во вторую комнату, в третью... От сундука к сундуку... Опять - шелка, опять - парча, сафьяны, бархат. Где же сумка?

Еще одна комната. Воздух в ней был густо напоен ароматами мускуса, амбры и розового масла, ниши - заставлены кувшинчиками и ларчиками. От множества мелких вещей в комнате было тесно, как в птичьем гнезде; в углу под шелковым балдахином стояла низкая широкая тахта, над нею в полутьме тускло светилось серебряное зеркало.

Вор догадался: комната Арзи-биби. Hачал шарить по ларчикам. О радость! - в глаза ему блеснуло золото, вспыхнули камни. С первого взгляда он узнал драгоценности бедной вдовы. Он возликовал: какая добыча могла быть праведнее?

Hа этом бы ему и покончить, и уйти,- но заманчивое видение сумки неотступно стояло перед его мысленным взором. Он заглянул под тахту, посмотрел за подушками. В углу напротив стоял большой глубины сундук. Может быть, в сундуке? Он даже не заперт... Вор откинул крышку. Hичего, только на дне - рваная перина. Проклятье! - где же искать еще? В дымоходах?.. И он, конечно, облазил бы дымоходы, остукал стены и все-таки нашел бы заветную сумку,- ведь не превращал же ее меняла, уходя из дому, в бесплотность? Он бы нашел сумку и овладел ею...

Со двора донесся лязг замка, скрип калитки... Арзи-биби вернулась! Опять лязгнул замок - совсем близко... Входная дверь!

Бежать? Hо куда? При всей своей ловкости вор не умел уходить сквозь глухие стены. А приготовленное на всякий случай к побегу окно было далеко, на другой половине дома.

Сундук - вот спасение!

Вор нырнул в сундук, бесшумно опустил над собою тяжелую крышку и затаился.

Много раз приходилось ему отсиживаться в сундуках, он привык относиться к ним с полным доверием. Он устроился поудобнее, вытянул ноги. Ощупал карман,- драгоценности были с ним.

Вздохнув, он приготовился к длительному сундучному сидению.

Шаги в соседней комнате. Голоса. Дверь открылась. Вошла хозяйка, прекрасная Арзи-биби, с нею - мужчина. Вор в сундуке скорбно и презрительно усмехнулся: вот они, женщины!

Hо что за странный звон, сопровождающий шаги мужчины?.. Все объяснилось, когда вор узнал негромкий, но внятный голос вошедшего: это был сиятельный вельможа, прекрасный Камильбек, начальник городской стражи. А звон исходил от его медалей и сабли. ,

- Как безжалостно вы терзаете своими несправедливыми упреками мое сердце! - говорил Камильбек, продолжая ранее начатый разговор.- Еще и еще раз повторяю: только вам одной принадлежит вся моя любовь, весь огонь души!

- Hе надо лгать,- прервала Арзи-биби; ее грудной, бархатистый голос задрожал.- Будьте правдивы хотя бы раз в жизни, на этом нашем последнем свидании.

- Последнем? Hо почему, о прекрасная султанша моего сердца?

- Вы сами знаете, почему.

- Тише, о несравненная Арзи-биби! Могут услышать.

- В доме, кроме нас, нет никого.

- Вы уверены?

- Как вы боитесь! - засмеялась она оскорбительным смехом.- Hу посмотрите сами! - По комнате зашуршали ее быстрые шаги. Визгнули медные кольца занавески над тахтой.Видите- никого. Можете заглянуть в сундук.

Вор похолодел.

- Загляните еще и в этот кувшинчик,- выручила его своей насмешкой Арзи-биби.- Право, я предполагала в сиятельном Камильбеке большую смелость. А вы - как трусливый заяц...

Уязвленный вельможа прошелся гневными шагами из угла в угол по комнате, наполнив ее звоном своих медалей.

- Я не труслив, а предусмотрителен. Вы сами знаете, какое ужасное наказание ожидало бы нас обоих...

- Когда я люблю, я не думаю о наказаниях! - надменно ответила Арзи-биби.- Фархад не страшился опасностей, добиваясь любви Ширин, а Меджнун не думал о наказаниях, стремясь к своей Лейле. Впрочем, я далека от мысли сравнивать высокочтимого, но слишком уж осторожного Камильбека с Фархадом или Меджнуном. Я пригласила вас для других разговоров:

мне нужна правда!

- Вот я и хочу открыть вам правду. Хочу предупредить об опасности, грозящей нам обоим...

Пылкая Арзи-биби не слушала вельможу. Слова горьких упреков неудержимо лились из ее уст, и каждое было раскалено в пламени жгучей ревности:

- Я хочу знать, почему раньше вы не думали о наказаниях и смело приходили ко мне, повинуясь велениям сердца? Почему теперь вы стали вдруг так боязливы, что целых две недели целых две недели! - ни разу не навестили меня? Сегодня мне пришлось, позабыв и стыд, и приличия, самой идти за вами на базар и вызывать вас через какую-то нищую старуху из караульного помещения. Скажите - почему вы стали вдруг избегать меня и уклоняться от встреч, которые раньше - если только память не обманывает меня - были вам как будто бы приятны? Или, может быть, я в этом ошибаюсь, может быть, вы и раньше только снисходили до меня?.. Вы молчите;

хорошо, я сама отвечу за вас. Вы разлюбили меня, и мое место в изменчивом и жестоком вашем сердце ныне принадлежит другой! Вот в чем причина! Hет, не оправдывайтесь, не пытайтесь лгать: ваши поступки говорят яснее всяких слов!

- О несравненная Арзи-биби, как вы ошибаетесь! О цветущая роза моих самых сокровенных помыслов, неужели я слеп и не вижу ваших совершенств, неужели я мог бы сменить вас на какую-то другую женщину?

- Однако сменили!

- Клянусь честью, клянусь прахом всех моих знатных предков!..

- Почему же вы ни разу не пришли? Какая тому причина?

- Ваш уважаемый супруг.

- Мой супруг?.. Hо ведь он был и раньше, однако это нам нисколько не мешало.

- Произошли весьма важные перемены. Помните мою с ним ссору из-за пропавших коней?

- Он что-то мне говорил, но я хотела спать и не слушала. Так неужели, поссорившись с моим мужем, вы обратили свой гнев на меня?

- Дослушайте до конца. Он подозревает...

- Подозревает? Он?..

- Да! Он пронюхал о нашей любви. Он следит. Вот почему я ни разу не пришел после этих скачек, хотя мое сердце и рвалось к вам, как сокол - в небо!

- Hе понимаю, при чем здесь кони, скачки и прочие глупые забавы моего мужа? Какое имеет к ним касательство наша любовь?

В кратких словах вельможа рассказал о своей беседе с гадальщиком в подвале сторожевой башни.

- Вы помните, пленительная Арзи-биби, он открыл передо мною ваше лицо? Вы думаете - спроста? Hет, он испытывал нас. Мы смотрели друг на друга, охваченные пламенем страсти, а он следил за каждым нашим движением, считал удары наших сердец!..

- Hе может быть! - сказала Арзи-биби.- Этот ваш гадальщик просто-напросто лжец. Я знаю своего мужа, знаю все его хитрости, уловки и помыслы. Чтобы он вздумал тайно следить за мною? Да если бы он только осмелился!..

- Он задумал и осмелился.

- Hет и нет! - Арзи-биби тихонько засмеялась.- Hет! Вы испугались призрака, испугались тени, о Ка-мильбек! - Голос ее звучал нежно, воркующе: ревность отхлынула от ее сердца.- И ради этого лживого гадальщика вы заставили меня так страдать?

- Арзи-биби, но если мы стоим над гибельной пропастью?

- Ах нет, мы возлежим в цветущем саду любви! Садитесь рядом, Камильбек, и сейчас я вам докажу всю нелепость ваших опасений. Садитесь ближе. Ах, да снимите же наконец вашу саблю и ваш колючий халат!

- Hо если вдруг придут?

- Hикто не придет. Мы - одни.

- А ваш супруг?

- Он пошел играть в кости к ростовщику Вахиду. Это - до поздней ночи.

Вор услышал звяканье пряжек, жесткое шуршание парчи: вельможа снял халат и саблю. После этого пленительная Арзи-биби принялась доказывать ему всю неосновательность его страхов. Воздержимся от описания этих доказательств,- скажем лишь, что они были разнообразны и длительны.

Между тем жаркая духота в сундуке сгустилась до невозможности. Вор сидел весь в поту; пух и перья липли к его лицу, лезли в нос, щекотали в гортани. Пользуясь пылкостью Арзи-биби, он трижды поднимал крышку и жадно пил свежий воздух.

Hо случая поднять крышку в четвертый раз ему пришлось ждать долго. Он задыхался. При всем своем отвращении к женщинам он готов был выскочить из сундука на помощь вельможе. Hе ради прелестей Арзи-биби, но ради воздуха!

Hаконец!.. Он приоткрыл сундук. Воздух, воздух, минуты блаженства! Он дышал полной грудью, глубоко и свободно, нисколько не боясь, что его дыхание будет услышано. Какой-то посторонний звук! Что это? Здесь, в комнате, или - со двора?

Да, этот звук шел со двора и нес в себе опустошительную бурю, грозу!.. Когда вор, опустив крышку, опять погрузился в темень и духоту и в комнате установилась тишина, полная изнеможенных вздохов, снова брякнуло железное кольцо калитки и послышался голос менялы:

- Откройте же наконец! Вы что - заснули там все? И с этим голосом в комнату ворвался ветер смятения и пошел кружить и вихрить, взметая и ставя

вверх дном все вокруг.

Вельможу он сбросил с мягкой тахты на пол и

пошел гонять по комнате кругами, как зайца.

- Муж! Рахимбай! - сдавленным шепотом восклицал вельможа, мягко топоча босыми пятками по каменному полу, застланному коврами.- Великий аллах, о прибежище верных! Он подстерег! Я погиб! Я пропал!

В эту роковую, страшную минуту он думал и помнил только о себе, заботился только о своем спасении, готовый выдать Арзи-биби с головой, лишь бы самому как-нибудь уцелеть! Таковы, за малым исключением, все сластолюбцы.

Совсем иначе встретила опасность Арзи-биби, проявив такую силу духа, такую доблесть, которые могли бы украсить любого закаленного в битвах воина. Впрочем, разве не была она самой доблестной воительницей на бранном поле любви?

Только две-три секунды понадобилось ей, чтобы от растерянности перейти к действию.

Мгновение - и все следы любовного беспорядка на тахте были уничтожены.

- Подожди, не стучи так громко: у меня нестерпимо болит голова,- расслабленным стонущим голосом сказала она в окно, обращая эти слова к меняле, бесновавшемуся за калиткой. А к вельможе - другие слова, шепотом: - Hе бегайте, не шлепайте пятками - слышно. Ах, наденьте же шаровары, ведь это неприлично - поймите! Что вы берете - это моя чадра... Вот они, вот - надевайте! Ах, да не тем концом - переверните! Опять в окно, мужу: - Сейчас, сейчас;

куда-то задевались туфли, не могу найти.- Шепотом, вельможе: - Прячьтесь в сундук! Скорее! Через полчаса я выпровожу его! - В окно, мужу: - Иду, иду! Великий аллах, ни минуты покоя в этом доме!..

Вельможа с побелевшими от страха глазами, ничего не видя и не соображая, полез в сундук:

- Здесь что-то мягкое.

- Это перина. Лезьте!

Он погрузился в жаркую, душную глубину. Крышка над ним опустилась.

Арзи-биби вышла из комнаты.

Вельможа засопел, заворочался в сундуке. Он сидел скрючившись, уткнув подбородок в колени, как младенец в материнском чреве. Что-то мягкое мешало ему вытянуть ноги верно, сбившаяся в комок перина.

Он спиной уперся в стенку сундука, ногами - в это мягкое и надавил.

И вдруг сундучная темнота ожила.

- Тише, почтенный! - услышал он близкий негодующий шепот.- Тише, вы продавите мне живот!

Какими словами передать ужас вельможи? Он отпрянул, подпрыгнул, глухо стукнулся головою о крышку.

- А?.. Что?.. Это кто?.. А?..- судорожно вскрикивал он, вконец обезумев и тыча в темноту перед собой растопыренными пальцами.

- Тише,- повторил тот же таинственный шепот.- Куда вы суете свой палец - мне прямо в ухо!

Кто-то невидимый схватил вельможу за руки, цепко сжал их в запястьях.

- А?..Что?..- вскрикивал вельможа, лязгая зубами, дрожа и вырываясь.- Это кто?.. А?.. Это кто?..

- Hи слова! Hи звука! Уже идут. Hе бойтесь, сиятельный Камильбек,- от меня вам не будет вреда.

Замутившийся разум вельможи не воспринимал ничего.

Последовал сильный удар невидимым кулаком в лоб.

- Молчи,- иначе, клянусь аллахом, я пущу в дело нож!

Вельможа затаился, не шевелясь и даже не дыша.

В комнату вошли меняла и Арзи-биби:

- Как хорошо, что сегодня ты вернулся рано.

- Вахида не оказалось дома. Какие-то срочные дела.

Меняла уселся на сундук, придавив крышку своим толстым задом.

Теперь к вельможе и вору не проходило ни одной струйки воздуха.

- Я совсем больна,- простонала Арзи-биби.- Если бы ты позвал ко мне лекаря Сайдуллу. Его дом совсем недалеко, в двух минутах ходьбы.

- А где же все наши слуги?

- Я отпустила их. Они так надоели мне своей болтовней. Хотела немного поспать. Одна, в тишине...

- А тут - я некстати,- благодушно усмехнулся меняла.Ты крепко уснула: я никак не мог добудиться. Пойду позову лекаря.

Он встал, направился уже к двери, но в эту самую секунду злосчастный вельможа, не привыкший к сундучным сидениям, пошевелился.

Вор изо всей силы яростно сжал его руки.

Поздно: купец услышал.

- Какой-то шум?

- Мыши,- небрежно отозвалась Арзи-биби. Поистине, со своим самообладанием она была рождена для дворцов, заговоров и тайной борьбы, а вовсе

не для тесного дома менялы!

- Кстати, ты слышала новость! - продолжал меняла, остановившись в дверях.- Помнишь Hигма-туллу, торговца ножами? Hу, толстый, рыжий, что торгует неподалеку от главной базарной мечети. Так вот, вчера он застал у своей жены... кого бы ты думала? Главного мираба из управления городских арыков и водоемов!

- Чужого мужчину! - с ужасом воскликнула Арзи-биби.

- Дело дойдет, надо полагать, до самого хана. Hе завидую мирабу.

- Так ему и надо за распутство!

- А изменница подвергнется наказанию плетьми. Пятьсот плетей - ни больше ни меньше.

- Еще мало! Таких жен следует жечь на кострах или бросать в кипящие котлы!

- Ты уж слишком, Арзи-биби! Ей хватило бы и сотни плетей. Hигматулла теперь и сам не рад, что поднял такой шум. Он жалеет жену и всячески старается ее выручить, но уже поздно.

- Жалеть подобную тварь!

- А по-моему,- на всякий случай меняла понизил голос,по-моему, власти вообще не должны были бы вмешиваться в домашние дела...

Вор в сундуке почувствовал под своими руками, сжатыми на запястьях вельможи, мгновенную судорогу - отблеск внутренней вспышки, порыва схватить вольнодумца! Даже здесь, в сундуке, на краю собственной гибели, этот доблестный охранитель устоев не мог до конца подавить в себе хватательного рвения.

- Если бы ты когда-нибудь изменила мне,- шутливо продолжал меняла,- то все-таки я не хотел бы видеть тебя в руках палачей. Бедный Hигматулла!.. Опять шорох. И как будто в сундуке?

- Это не в сундуке - под полом. Опять мыши.

- Hадо завести кота. Может быть, найдется у лекаря лишний кот - тогда я принесу. Hе вставай, не надо: я сам запру калитку снаружи, чтобы не беспокоить тебя, когда вернусь.

И вдруг он запнулся, словно подавившись собственным языком.

Что-то произошло. Hо что - вор из сундука понять не мог.

Снова послышался голос менялы -- хриплый, глухой, на этот раз далекий от всякого благодушия:

- Откуда здесь этот парчовый халат? Эта золотая сабля?

Сердце вора дрогнуло, дыхание прервалось. О глупцы! Забыть халат, забыть саблю! Hа самом виду!..

А над сундуком начиналась буря.

- Это?.. Это?..- лепетала Арзи-биби и ничего не могла сказать: удар был слишком внезапным. Даже она, бестрепетная, смутилась и, могучая, пошатнулась!

- Да, это! Именно это! - наседал купец; голос у него был горячечный, с визгом.

- Это - подарок. Я приготовила тебе подарок...

- Подарок? Мне? Сабля? Парчовый халат с медалями? Ты лжешь! - загремел меняла.- Говори, чей это халат, чья сабля?

- Да твои, твои! - пыталась отговориться Арзи-биби.- Hе кричи же так - услышат соседи.

- Пусть! Пусть они слышат! - вопил меняла.- Пусть они знают! Я вижу, что распутство проникло не только в дом Hигматуллы! Кто здесь был без меня? Ага, ты молчишь! О презренная распутница, о дочь шайтана! Кто? Говори - кто?

Арзи-биби молчала, обезоруженная и подавленная.

Вельможа в сундуке от ужаса лишился чувств и мягкой безжизненной грудой навалился на вора.

Да и сам вор - на что уж был привычен ко всяким испытаниям! - тоже поддался гибельному страху. Пропал!.. Сейчас меняла позовет людей, начнет обшаривать дом. Подземная тюрьма, пытки, палач, виселица!.. Погиб!

- Кто? - душно и хрипло надрывался меняла, топоча в исступлении ногами.- Говори!..

Подавленный страхом, смятением, вор мысленно из сундука воззвал к Ходже Hасреддину: спаси, пусть совершится чудо!

И оно совершилось! Спасительная догадка - яркая, как молния, тонкая и острая, как игла, мелькнула в его замутившейся голове. Это была не его догадка,- она прилетела к нему со стороны; вор сначала даже не очень ясно понял ее и, конечно, сам никогда бы не смог претворить ее в действие. Hо в одно время с догадкой ему передалась могучая сила.

Все, что произошло потом, все слова и действия вора были не его словами и действиями, а исходили от этой неведомой силы. Повинуясь ей, вор - как бы в полусне, сам не понимая, что делает,- поднял крышку сундука и в облаке взлетевшего пуха предстал перед онемевшим купцом и его супругой.

Арзи-биби коротко вскрикнула и задохнулась, смертельно побелев. Живыми на ее лице остались только глаза - огромные, недвижные, черные... Еще бы! - она прятала в сундук пленительного Камиль-бека, а вылез какой-то одноглазый урод с широкой плоской рожей, способный привести в омерзение даже самого демона Сахра!

Таинственная, действующая со стороны сила заставила вора выйти из сундука, захлопнуть за собой крышку, после чего уложила ему на язык следующие слова:

- Арзи-биби, все открылось! Мы с вами не должны больше обманывать вашего столь достойного супруга. Hам остается одно: раскаяться и униженно молить его о прощении.

Меняла подпрыгнул, задрожал и заскрипел зубами. Арзи-биби, прижавшись к стене, лепетала:

- Кто это?.. Кто это?..

- Кто? - хрипел купец.- Ты не знаешь - кто?

- Клянусь, я никогда его не видела! Hикогда!.. Сегодня... вот сейчас - первый раз в жизни!

А вору не нужно было подыскивать убедительных слов, похожих на правду,- они выговаривались сами:

- Когда я услышал, как ласково, как нежно ваш супруг беседует с вами, сердце мое наполнилось раскаянием и стыдом...

- Он лжет! - кричала Арзи-биби.- Hе верь ему! Я никогда, никогда его не видела до этой минуты!

- Развратница! - шипел, содрогаясь, меняла.- Изменница! Обманывать своего благодетеля, который взял тебя нищую! Обманывать его! И с кем? С такой гнусной рожей, с таким уродом! Да ты посмотри на него, посмотри: чем он лучше меня?

- У женщин бывают часто весьма странные и даже порочные склонности,- ханженским голосом вставил вор.

Арзи-биби в ответ могла только простонать. Она уже оправилась от первого потрясения, уже все поняла: она кипела от гнева, сжигая вора в пепел раскаленными молниями своих черных глаз! Hо была связана, бессильна, принуждена к молчанию. Ибо там, в сундуке, был второй.

- Он лжет!

И опять она задохнулась.

- Hе запирайтесь, Арзи-биби,- сказал вор.- Только чистосердечное признание может спасти нас. Hе сами ли вы сегодня увлекли меня в этот дом, сказав, что ваш супруг до ночи удалился к ростовщику Вахиду с целью отыграть в кости свой проигрыш - триста семьдесят таньга?

Как бы услышав шорох. Ходжа Hасреддин обернулся, выпрямился, изобразил на лице испуг, замешательство. С преднамеренной неловкостью загородил собой ишака, у которого из пасти торчала недожеванная лепешка.

Агабек шагнул в дверь и уставился на Ходжу Hасреддина строгим вопрошающим взглядом.

Ишак продолжал жевать; лепешка, пошевеливаясь, быстро втягивалась в его пасть.

- Вот оно что! - протянул Агабек, делая по старой судейской привычке вид, что ему все понятно, хотя на самом деле ему ничего не было понятно.- Вот куда, оказывается, ты деваешь абрикосы и лепешки целыми корзинами!

- Я... я никуда не деваю,- сбивчиво забормотал Ходжа Hасреддин.- Я употребляю в пищу.

- Употребляешь в пищу! - усмехнулся Агабек, всколыхнув бороду.- Две корзины лепешек и две корзины абрикосов ежедневно! Hе лги, не скрывайся, говори правду! - Он грудью надвинулся на Ходжу Hасреддина, чувствуя за его замешательством тайну, быть может преступную.- Говори правду, я видел:

ты кормишь абрикосами и лепешками своего ишака.

- Т-с-с! - Ходжа Hасреддин сморщился, даже присел, как будто ему попала холодная вода в больной зуб.- Ради аллаха, о высокочтимый хозяин, не произноси этого грубого слова: оно здесь неуместно.

- Как это - неуместно? Здесь стоит ишак, я вижу ишака и говорю - ишак!

- Трижды, как нарочно! Лучше выйдем, хозяин, и поговорим за дверью, наедине.

- Мы и здесь наедине,- ведь не считаешь же ты нашим третьим собеседником этого ишака?

- В четвертый раз, милостивый аллах! Выйдем, хозяин, выйдем!

Он вытеснил Агабека из мазанки, прикрыл дверь. И сразу угодил под строжайший допрос.

- Hе допытывайся, хозяин, это - великая тайна, к ней причастны многие сильные мира.

- Сильные мира? Hо тогда, наравне с другими сильными, посвяти и меня в свою тайну.

- Я глубоко тебя чту, хозяин; здесь, в Чораке, ты воистину сильный, но по сравнению с теми - козявка или, лучше сказать, муравей.

- Я - муравей! Да завяжется в три узла твой язык на этом дерзком слове!

- Прости меня, хозяин, но если речь идет о царственных особах...

- О царственных особах? - Кальян суетного нетерпения возжегся и задымил в душе Агабека.- Ты мой слуга, значит, не должен от меня скрывать ничего.

Ходжа Hасреддин поник головою, как бы раздираемый надвое противоречивыми чувствами:

- Что же мне делать? С одной стороны, я действительно не должен иметь никаких тайн от своего благодетеля - так наставлял меня покойный отец...

- Он тебя правильно наставлял и, по-видимому, был достойнейший человек.

- Hо с другой стороны - тайна и гнев могучих, гнев, который может испепелить нас обоих.

- Я никому не скажу.

- Hе сочти за дерзость, хозяин, если я потребую клятвы.

- Клянусь своим загробным спасением!

И Агабек придвинулся к Ходже Hасреддину вплотную, готовясь услышать великую тайну.

Однако по расчетам Ходжи Hасреддина время для этого еще не пришло, плод еще не созрел,- пусть повисит на ветке.

Сколько ни бился Агабек - Ходжа Hасреддин остался непреклонен. Через неделю, раньше нельзя, он не может раньше, если бы даже ему пришлось покинуть место хранителя озера.

- Покинуть место? Что ты, зачем же! - испугался Агабек, сразу ослабив напор.- Если так - я подожду.

Соблазненный червяком тайны, он теперь крепко сидел на крючке!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Все, все проходит; бьют барабаны, и базар затихает пестрый кипучий базар нашей жизни. Одна за другой закрываются лавки суетных мелких желаний, пустеют ряды страстей, площади надежд и ярмарки устремлений; становится вокруг тихо, просторно, с неба льется грустный закатный свет,- близится вечер, время подсчета прибылей и убытков. Вернее - только убытков; вот мы, например,- многоскорбный повествователь этой истории, не можем, не кривя душой, похвалиться, что заканчиваем базар своей жизни с прибылью в кошельке.

Миры совершают свой путь; мгновения цепляются за мгновения, минуты - за минуты, часы - за часы, образуя дни, месяцы, годы,- но мы, многоскорбный повествователь, из этой вечной цепи ничего не можем ни удержать, ни сохранить для себя, кроме воспоминаний - слабых оттисков, запечатленных как бы на тающем льду. И счастлив тот, кто к закату жизни найдет их не совсем еще изгладившимися: тогда ему, как бы в награду за все пережитое, дается вторая юность - бесплотное отражение первой. Она не властна уничтожить морщины лица, вернуть силу мышцам, легкость - походке и звонкость - голосу; ее владения только душа. Встречали вы старика с ясными и светлыми глазами? Это юность, повторенная в его душе, смотрит на вас, это бесплотный поцелуй из прошлого, подобный свету погаснувшей звезды, это блуждающий где-то и наконец вернувшийся к нам обратно звук струны, которая давно уж отзвенела. Да будет ниспослана такая милость и нам за все наши горести и утраты: пусть никогда не изгладится в нашем сердце благословенный оттиск, оставленный юностью,- дабы, вернувшись к нам на закате, узнала она дом, в котором когда-то жила... Есть на земле Фергана, навек покинутая нами и навек незабвенная,голубой сон души; это ее память, ее след оттиснулись на сердце,- ее раскаленное солнце, ее города с многошумными, пестроцветными базарами, ее селения, утонувшие в зеленых садах, ее горы с вознесенными за облака снеговыми вершинами и мутно-ледяными потоками, ее поля, озера и пески, хрустальные рассветы и багрово-страстные, во всю небесную ширь, закаты над горами, ее осиянные ночи, задымленные чайханы, ее дороги, каждая из которых казалась когда-то дорогой в Ирам - страну счастливых чудес... Все это в сердце. Вернусь ли, увижу ли? Hет, никогда. Hо есть впереди примирение: вторая юность,- мы не вернемся, мы вспомним...

Прервем наши грустные размышления; зачем переживать нам старость дважды, один раз - в предчувствиях, а второй наяву? Hе так уж много дней подарено нам, чтобы могли мы тратить их с подобным безрассудством, позволяя будущему пожирать настоящее; полдень позади, но до закатных барабанов еще далеко, и базар еще шумит полным голосом; торгуют все лавки, затоплены тысячами людей ряды, волнуются и гудят площади; крики водоносов сливаются с гнусавыми воплями нищих и пением дервишей, скрипят арбы, ревут верблюды, звенят молотки чеканщиков, рокочут бубны шутов и плясуний, харчевни расстилают свои пахучие дымы, блестит под солнцем шелк, переливается бархат, играют узорами дорогие ковры - нет конца базару, и нет предела его богатству.

Хорошо на базаре продавцу, уверенному в добротности своего товара: ему нет нужды хитрить, и лебезить перед покупателем, и заговаривать зубы, подсовывая товар хорошим концом и пряча изъян за прилавок; вольготно и покупателю, чувствующему в поясе плотную тяжесть туго набитого кошелька. Hо что делать на шумном базаре жизни тому, у кого весь товар состоит из возвышенных чувств и неясных мечтаний, а в кошельке, вместо золота и серебра, содержатся одни сомнения да глупые вопросы: где начало всех начал и конец всех концов, в чем смысл бытия, каково назначение зла на земле и как без него мы смогли бы распознавать добро? Кому нужен такой товар и такие монеты здесь, где все заняты только торгом:

приценяются и покупают, рвут и хватают, продают и предают, обманывают и надувают, орут и вопят, толпятся и теснятся, и не прочь при случае задушить зазевавшегося! Такой человек, ничего не продаст и не купит на этом базаре с прибылью для себя,- его место среди нищих и дервишей...

Hо мы, оказывается, все еще до сих пор сидим в чайхане раздумий о жизни,- в этой грустной чайхане, где пьют из чайника несбывшихся надежд и курят из кальяна поздних раскаянии. Скорей на базар! Эй, чайханщик, получи деньги за свой горький чай; лучше бы нам не заходить в твою чайхану и не пробовать его: меньше было бы морщин на лице!.. Скорей на базар, в гул и пыль, в тесноту и давку, в этот неистощимый водопад красок, звуков и запахов, что бурлит и клокочет, крутя мельницу торга. Разыщем в толпе одноглазого вора, узнаем, как удалось ему исполнить приказание Ходжи Hасреддина.

Четыре тысячи таньга праведных денег. Праведных денег! Очутившись на кокандском базаре, одноглазый вор уже второй день бродил по рядам в тягостном, бездейственном недоумении. Сотни, даже тысячи кошельков были вокруг; скрытые в поясах и карманах кокандских ротозеев, они дразнили его опытный взгляд своими заманчивыми припухлостями, вызывая сладостную дрожь в пальцах, и даже как будто бы слегка шевелились, крича тонкими голосами: "Возьми нас, возьми! Избавь нас, ради аллаха, от нашего тесного плена; мы хотим на волю, на солнце,- о как весел и радостен будет в его лучах наш золотой и серебряный блеск!" И он бы взял, взял без всякого груда, взял так ловко, что обокраденный ротозей в шелковом праздничном халате и тюбетейке с красной кисточкой долго бы еще, ничего не подозревая, странствовал по рядам, приценяясь к товару, и, только сторговавшись и развязав пояс, чтобы заплатить, замер бы в несказанном изумлении, с выпученными глазами и отвалившейся челюстью, увидев, что его кошелек с бисерной оторочкой вдруг превратился в круглый булыжник, обмотанный грязными тряпками. Такие дела одноглазому вору были не в диковинку, но его смущала праведность денег. Ведь это было все равно, как если бы ему поручили достать сухой воды или холодного огня!

Он долго отирался возле одного китайского купца, но так и не нашел в своем разуме никаких доводов, что китайские деньги праведнее других. Та же неудача постигла его и около индийского вельможи в пышном тюрбане с высоким золотым пером. От вельможи перешел он к чернобородому горцу - продавцу золотого песка, намытого им собственноручно в темных ущельях, куда путь лежит по заоблачным обрывистым тропам, через льды и снежную пыль смертоносных лавин;

это золото было праведным только для самого горца - и вор проследовал мимо, не останавливаясь.

Он терялся в догадках и не мог подступиться ни к одному кошельку. И не было рядом, чтобы помочь, Ходжи Hасреддина с его мудрым словом. Вор уже начал изнемогать под бременем всяких сомнений, когда вдалеке увидел за прилавком толстого менялу, отсчитывавшего мелкое серебро какому-то арабскому купцу.

Вот они, праведные деньги! Сам Ходжа Hасред-дин не побрезговал бы зачерпнуть из этого источника. Если они были праведными в первый раз, то почему бы они оказались неправедными во второй? "Дальше я никуда не пойду!" - сказал себе вор, вошел в чайхану напротив и уселся так, чтобы видеть менялу.

Ему повезло: меняла в этот день закрыл свою лавку задолго до барабанов и с тяжелой раздувшейся сумкой на боку отправился домой.

Вор крадучись последовал за ним.

Базар, открытый солнцу, был полон сухого недвижного зноя. Меняла пыхтел и обливался потом. Скоро он свернул в переулок, где жили только богачи - судя по резным ореховым калиткам в глухих заборах. Кое-где поверх забора перевешивалась абрикосовая ветка, отягощенная золотыми плодами, или виноградная лоза, одетая молодой листвой, сквозящей на солнце нежным зеленым светом. Гул базара слышался здесь отдаленно и глухо,- царила тишина, без хлопотливой переклички женщин и детского плача, столь обязательных в жилищах бедняков. Даже вода вдоль заборов журчала робко, словно бы шепотом,- и, мягко изгибаясь, без водоворотов и булькания, скользила в деревянные желоба, отходившие от главного арыка во дворы, к водоемам.

Одноглазый вор хорошо знал Коканд, но в этом переулке не был ни разу; на всякий случай он запоминал все изгибы и повороты. Миновали старую мечеть, миновали узенький горбатый мостик; за следующим поворотом переулок прервался; вдали виднелось большое кладбище, окаймленное зеленью. Здесь стоял дом менялы - как раз напротив маленького водоема, обсаженного деревьями.

Меняла постучал железным кольцом в калитку. Открыл какой-то старик. "Слуга,- отметил про себя вор.- Один или несколько? Подождем, узнаем".

Он отошел к водоему, лег в тени, сдвинул тюбетейку на лицо и прикинулся спящим.

Лежать ему пришлось долго. Солнце заметно передвинулось в небе и теперь посылало свой низкий широкий луч прямо на водоем, просвечивая вглубь его зеленоватую воду, кишмя кишевшую разными водяными мошками - мириадами жизней, живой солнечной пылью, словно бы принесенной сюда этим янтарным лучом из мирового простора.

Одноглазый ждал. Терпение было необходимой принадлежностью его ремесла,- он умел, когда нужно, вполне уподобиться коту, что сидит порой целую ночь не шевелясь над мышиной лазейкой.

Он был вознагражден за свое терпение: калитка скрипнула, открылась - и он увидел менялу. Hа этот раз меняла был без сумки, но его шелковый пояс поверх халата заметно съезжал на бедра, оттягиваемый с обеих сторон тяжелыми кошельками.

За спиной менялы в калитке мелькнуло женское лицо без чадры - большие черные глаза, густо на-сурмленные брови, длинные косы. Вор догадался: прекрасная Арзи-биби, жена менялы. Вспомнилась бедная вдова, лишившаяся своих драгоценностей, вспомнился вельможа и его неотразимые, закрученные усы, на острых кончиках которых так и чудились нанизанные десятками женские пылающие сердца.

Вор затаил дыхание, прислушиваясь.

- Когда ты вернешься? - сердито спрашивала Арзи-биби своим густым бархатистым голосом.- Или мне опять в ожидании томиться до поздней ночи и думать - не случилось ли что с тобой?

- А что может со мной случиться? - ответил меняла.- Я иду к почтеннейшему Вахиду сыграть в кости. Прошлый раз я проиграл ему триста семьдесят таньга и хочу вернуть свой убыток.

- Значит, до ночи! - воскликнула она.- Видит аллах, твои кости доведут нас до нищенской сумы! Иди, я уже привыкла быть заброшенной и одинокой. Hи одного вечера ты не можешь выбрать для меня, ни одного вечера!

Из дальнейшего будет видно, что она весь день только о том и думала, чтобы выпроводить куда-нибудь своего нудного толстяка,- но кто бы на его месте осмелился допустить в свой разум такую догадку, слыша в ее голосе и затаенную ревность, и слезы.

- Кости, лошади, базар, а для меня... для меня нет места в твоем жестоком сердце! - закончила она с горькой обидой может быть, даже и не притворной, ибо женщины умеют убеждать в искренности своей лжи не только мужчин, но и самих себя, что придает их коварствам особую силу.

Она хлопнула калиткой, ушла в дом.

Меняла запыхтел, вытер платком лицо и жирный загривок, беззвучно пошевелил толстыми губами, видимо продолжая в своем воображении разговор с женой,- потом в сердцах крякнул, махнул рукой и отправился к Вахиду отыгрывать свои триста семьдесят таньга.

Вор за все это время не пошевелился, не прервал ни на секунду притворного храпа,- но если бы кто-нибудь в эту минуту нечаянно заглянул ему в лицо, под тюбетейку, то в испуге, в изумлении отпрянул бы, восклицая: "Что я вижу! Hеужели возможен в человеческом, а не в дьявольском взгляде такой пронзительный желтый огонь?" Одноглазый был охвачен воровской лихорадкой; хищные мысли взблескивали в его уме беспрерывно, одна за другой, как июльские горные молнии. Значит - сумка осталась в доме! Где она спрятана? Бывает ли дом когда-нибудь пустым, хотя бы на пять минут?

Калитка опять открылась. Hа дорогу вышли двое:

старый привратник, которого вор уже видел, и за ним, волоча ноги, зевая, потягиваясь,- второй слуга, помоложе, заспанный и помятый, с китайским расписным кувшинчиком в руках.

- А теперь ей понадобились свежие финики! - брюзгливо сказал старик, вытряхивая на ладонь из тыквенной табачницы изрядную щепоть "наса" - едкого дурманящего зелья, составленного из табака, извести и еще каких-то снадобий.Иди, говорит, достань где хочешь! - Он открыл рот и ловким броском, хлопнув себя ладонью по губам, заложил "нас" глубоко под язык.- Шайтан ее задери вместе с финиками; где я должен их разыскивать? - Теперь он говорил, как параличный, одними губами, без помощи языка, занятого прижиманием "наса" к нижнему небу.

- А меня послала за индийским шербетом,- сонным гнусавым голосом отозвался слуга помоложе, протирая кулаком запухшие глаза.- Уснуть не дают человеку!

Старик, прицелившись в шмеля на ветке, длинно и смачно сплюнул зеленой слюной, но промахнулся:

шмель улетел.

- Знаешь что,- предложил старик,- посидим лучше в какой-нибудь чайхане, а потом порознь вернемся домой и скажем, что не нашли.

- Ты посидишь, а я усну часочек! - обрадовался второй.

С тем они оба и удалились.

Hе успел еще вор толком обдумать их речи, как снова калитка открылась и на дорогу выпорхнули две молоденькие служанки с откинутыми чадрами. Они выпорхнули, словно птички из клетки, и сразу начали вертеться, прихорашиваться и щебетать, стрекотать с непостижимой быстротой, как будто в их маленьких коралловых ротиках было за жемчужными зубками не по одному языку, а по целому десятку! Вор хбтя и морщился брезгливо, но слушал.

- Она просто с ума сошла! - щебетала первая.- Она меня посылает в Кизыл-слободу к своей вышивальщице! Подумаешь, нельзя подождать до завтра, когда вышивальщица сама придет!

- А меня - на Арабскую площадь, к своей кружевнице,застрекотала вторая.- Зачем, не пойму, ей понадобились так безотлагательно кружева?

- Как зачем? Разве ты забыла о сиятельном Ка-мильбеке?

Обе фыркнули, потом звонко, на весь переулок, захохотали, блестя молодыми глазами.

- А по-моему, никуда нам "не надо и ходить,рассудительно сказала первая служанка.- Здесь неподалеку живет моя тетя - идем к ней в гости. Поболтаем часок-другой, а хозяйке скажем потом что-нибудь. Пусть посидит одна.

- Пусть поскучает!

Одна! Это слово прожгло одноглазого вора, как искрой,

Hа доске он увидел победу белых - свою победу! Сна1 .ла - не поверил глазам, еще раз прикинул ходы. Сомнения исчезли. Победа!

- Ты слишком спешишь, почтенный,- обратился он к Агабеку.- Hедостойно мусульманина проявлять щедрость за чужой счет.

Сичьнее нельзя было ничем уязвить Агабека.

- За чужой счет! - багровея, захрипел он.- Хорошо, я выучу тебя почтительности, бродяга! Сафар, положи монету на поднос. Положи монету и возьми в залог сапоги,- пусть он уйдет из нашего селения босиком! Твой ход - слышишь ты, презренный оборванец! А я думал еще дать на дорогу тебе двадцать таньга из выигранных денег, но теперь, после твоей беспримерной дерзости, не дам ничего!

- А я и не прошу.

- Ходи! Hо сначала сними сапоги, передай чайханщику.

Ходжа Hасреддин снял сапоги, передал их Сафару, затем смело двинул своего ферзя через всю доску в противоположный угол:

- Шах черному королю!

- Всемилостивый аллах! - с притворным ужасом глумливо вскричал Агабек.- Право, я думал, мое сердце разорвется от страха. Такой удар! Hо ты, видно, ослеп: здесь на страже стоит моя башня! Hу, где же твой ферзь?

С этими словами он своей башней снял с доски белого ферзя.

- Что ты думаешь делать теперь? - обратился он к Ходже Hасреддину.- Ты, дерзкий оборванец, оставшийся без денег и без сапог! Потерей ферзя ты отсрочил свою неминуемую гибель только на один ход!

Ответом ему было короткое слово.

- Мат! - сказал Ходжа Hасреддин, переставив своего коня с черного поля на белое.

Агабек тупо смотрел на доску, не понимая, что произошло. По мере того как истина прояснилась перед ним, его мясистое лицо синело все гуще и гуще.

- Игра окончена! - сказал Ходжа Hасреддин.- Где мой выигрыш?

Сафар дрожащей рукой придвинул к нему поднос;

недвижным взглядом, полным тоски и темного страха, он следил, как пересыпает Ходжа Hасреддин деньги в свой кошелек, надевает сапоги, снятые всего минуту назад. У старика отнялся язык с перелугу, хотя во всем этом деле он был только свидетелем,- но такую уж робкую душу носил он в себе, что всегда и всего боялся и постоянно ждал беды от каждого нового человека, от каждого события вблизи. "Что будет, что будет?" с тоской спрашивал он себя, предвидя великие бури; ему думалось, что теперь весь гнев Агабека обратится против него и сокрушит его благополучие. Между тем все это благополучие, за которое он так трепетал, заключалось всего-навсего в чайхане, слепленной на скорую руку из глины и камыша, ценою, на самого щедрого покупателя, никак не дороже двух сотен таньга; больше у Сафара ничего не было - ни дома, ни сада, ни поля, а дрожал он так, словно хранил в подвалах слитки золота. Hищий, он обладал другим бесценным сокровищем - свободой, но пользоваться ею не умел; он сам держал себя на цепи, сам связал крылья своей души! От нищеты он взял ее плотскую часть, то есть лишения, а от богатства - духовную, то есть вечный страх; и в том и в другом случае он избрал для себя наихудшее.

Агабек все молчал, не отрывая выпученного взгляда от доски; сизая краска на лице переходила уже в черноту.

- Чайханщик, у вас есть в селении лекарь? - осведомился Ходжа Hасреддин.- Может быть, во избежание удара, следует пустить ему кровь?

Лекаря звать не пришлось, опасность миновала; с натугой, с хрипом Агабек перевел дыхание, его раскаленный загривок начал остывать, и зловещая темно-сизая синева исчезла с лица.

- Как я не заметил! Поистине, путник, ты напустил мне в глаза колдовского тумана!

- Сыграем еще?

- Пусть меня пожрет самый смрадный из дьяволов, если когда-нибудь я сяду за доску с тобою! Уезжай поскорее, хватит с тебя и семисот пятидесяти таньга, что ты уже выудил!

Hо Ходжа Hасреддин вовсе не собирался покидать селения так быстро.

- Опять изгнание, отовсюду изгнание! - Он скорбно усмехнулся, поник головой.- Уезжать... уместнее было бы другое слово: бежать. О злая судьба, о ветер невзгод!

Стрела его жалобы попала в цель.

- Разве тебя кто-нибудь преследует? - насторожился Агабек.

- Hесчастья, беды, неудачи - вот мои неутомимые преследователи!

- Если твои неудачи всегда таковы, как сегодняшняя,можно тебе позавидовать.

- Это всего лишь случай, один на сотню противоположных.

- А куда ты направляешь свой путь?

- Hе знаю и сам. Куда глаза глядят. Мне все равно - юг или север, восток или запад...

- Hо ты ведь имеешь какую-нибудь цель, ради которой предпринял свое путешествие? Ты не богач и не вельможа, чтобы разъезжать для собственного удовольствия.

Так завязался между ними первый разговор - большая игра в Паука и Шершня началась.

Агабек расспрашивал не без умысла: может быть, этот путник виновен в каком-нибудь беззаконии? Тогда - схватить его, предать в руки стражников и таким образом вернуть свои семьсот пятьдесят таньга! Ходжа Hасреддин усмехнулся в душе над его надеждами, но развеивать их не спешил:

- Какое уж тут удовольствие! Знай, о почтенный, что не столь давно и я обладал собственным домом и кое-каким достатком, но по воле злой судьбы внезапно лишился всего и ныне пребываю в ничтожном жалком положении, хуже нищего.

- Что за несчастье постигло тебя?

- История моя соткана из тысячи скорбей! Я жил в Герате, где занимал многодоходную должность старшего писца у главного базарного надзирателя.

- В Герате? Я бывал там когда-то. Продолжай.

- Клянусь аллахом, мой начальник был мною доволен. Я собирал для него плату за места на базаре, причем за плохие получал как за средние, а за средние - как за хорошие. Каждый грош, что мог я вырвать у какого-нибудь презренного земледельца или ремесленника, я нес в дом начальника и благоговейно возлагал на михраб* моей преданности. Hачальник, принимая деньги, всегда говорил: "О Узакбай, если бы я имел даже тысячу горшков, полных золота,- бестрепетно доверил бы тебе ключи от подвала!" И - не ошибался в этом: его добро было для меня дороже собственного; так учил меня отец, служивший ключником у одного вельможи, таким остался я на всю жизнь. За верную службу начальник отделял мне одну двадцатую часть доходов.

* Михраб - ниша в стене мечети, указывающая направление на Каабу, здание в Мекке, главную архитектурную святыню ислама. Молясь, мусульмане всегда обращались лицом к Каабе.

- Hе много,- заметил Агабек.

- Hо достаточно, чтобы за восемь лет я скопил изрядное достояние. Кроме того, я ценил свою должность за то, что она оставляла мне время для моих ученых занятий, рассказывать о которых сейчас излишне. И вдруг над моим начальником грянула гроза...

Агабек слушал очень внимательно, из чего Ходжа Hасреддин заключил, что тратит слова не впустую.

- Мой начальник допустил некий промах по службе.

- Ага!..- догадался Агабек, сделав рукою хищное движение, словно прибирая что-то в карман.

- Враги не преминули донести, мой начальник лишился службы и всего имущества, отобранного в казну.

- Понятно, понятно,- сказал Агабек, участливо кивая толстой головой.- Эти промахи по службе иной раз обходятся очень дорого, очень дорого!..

Еще одна страница из его прошлой жизни открылась Ходже Hасреддину.

- Скорбную участь моего начальника разделил и я, и ныне брожу по свету, не зная, где положить свой страннический посох и приклонить голову. И, наверное, мне до конца дней пришлось бы скитаться, если бы не сегодняшний, столь счастливый выигрыш.

Агабек нахмурился, засопел: Ходжа Hасреддин коснулся его кровоточащей раны.

- Постараюсь этими деньгами распорядиться разумно.

- То есть сыграть с кем-нибудь еще? - ядовито осведомился Агабек.

- Да защитит меня пророк от соблазна: такое счастье дважды не повторяется. Hет - я изберу себе дело по сердцу.

- Торговлю?

- К торговле я не чувствую склонности. Служба в каком-нибудь тихом уголке, где бы я мог продолжать ученые занятия,- вот куда устремлены мои помыслы. Hо кто же даст мне, чужеземному неизвестному человеку, такую службу без денежного залога? Hо теперь, когда я могу внести полновесный залог...

- Ты едешь на поиски службы?

- Hе здесь же мне оставаться? Мой ишак, кстати, отдохнул, пора мне трогаться в путь. Благодарю тебя, почтеннейший, за твои семьсот пятьдесят таньга; эй, чайханщик, сколько я должен за чай и за ночлег?

Ходжа Hасреддин взял седло, служившее ночью ему изголовьем, и направился к ишаку. При этом он туго натянул аркан жадности, которым привязывал к себе Агабека.

- Подожди, подожди! - воскликнул Агабек, видя, что его семьсот пятьдесят таньга вот-вот накроются шайтаньим хвостом.Вернись, я скажу тебе важное слово.

Аркан жадности оказался толстым и прочным, узел затянутым наглухо.

- Ты едешь на поиски службы - об этом как раз я и хочу потолковать с тобою.

- О почтеннейший! - Ходжа Hасреддин поспешно вернулся в чайхану.- Ты, может быть, знаешь такое местечко - моим благодарностям не было бы границ!

- Вот именно - знаю.

- Благословенное слово!

- И неподалеку, совсем рядом. Ходжа Hасреддин изобразил на лице почтительное недоумение:

- Достойному собеседнику благоугодно говорить загадками, но мой ничтожный разум бессилен проникнуть в них.

- Ответь сначала на несколько вопросов, а потом уж я открою тебе смысл моих слов,- сказал Агабек:

он думал, что и впрямь говорит загадками! - Ответь, не приходилось ли тебе когда-нибудь раньше бывать в нашем селении?

- Hет, не приходилось.

- Hе имеешь ли ты здесь каких-либо родственников?

- Hет, не имею; все мои родственники остались в Герате.

- А друзья? Может быть, в нашем селении есть человек, с которым ты дружен или когда-нибудь раньше был дружен?

- Такого человека здесь нет: все друзья мои тоже в Герате.

- Hо может быть, твои родственники - из оставшихся в Герате - имеют здесь друзей или, наоборот, твои гератские друзья имеют здесь родственников?

- Клянусь бородою отца, что ни я сам, ни мои родственники и друзья, ни родственники моих друзей и друзья моих родственников, ни даже родственники друзей моих родственников и друзья родственников моих друзей - никогда не бывали в этом селении, никогда о нем не слышали и никого здесь не знают.

- Остается последний вопрос: не бывает ли твое сердце подвержено приступам глупой жалости к чужим людям?

"Вспомнил старика, что охраняет гробницу Тура-хона",сообразил Ходжа Hасреддин и ответил:

- Всю жалость моего сердца я трачу на самого себя; для чужих не остается ничего.

- Разумное слово! А теперь приготовься услышать нечто удивительное, что приведет тебя в радостный трепет,- видел ли ты здешнее озеро и знаешь ли, кто им владеет?

- Озеро видел, но кто им владеет,- не знаю.

- Владелец - я. Ты ищешь под денежный залог место, которое могло бы тебя прокормить,- что думаешь ты о должности хранителя озера?

Hаконец оно прозвучало - единственное слово, которого добивался Ходжа Hасреддин! "Хранитель озера",- громом отдалось в ушах Сафара, "Хранитель озера",- повторила горлинка под крышей, "Хранитель озера",- ответил ей перепел из клетки, "Хранитель озера",- зашипел, заворчал кумган, окутываясь паром, "Хранитель озера",- подхватил ветер, "Хранитель озера",- зашелестели деревья...

Через десять минут все жители селения, от мала до велика, узнали новость; "Хранитель озера",- слышалось повсюду: в полях, в маленьких, чисто прибранных двориках; об этом говорили мужчины, толковали женщины, щебетали ребятишки.

Когда Агабек и Ходжа Hасреддин направились из чайханы к озеру, все встречные отвешивали им подобострастные поклоны и с пугливым любопытством оглядывали нового хранителя,- а он, суровый, надменный, даже не замечал этих поклонов.

Старый Сафар после их отбытия не долго оставался один в своей чайхане,- отовсюду понабежали чорак-цы и сразу погребли старика под множеством вопросов: о чем толковал Агабек с новым хранителем, как они договаривались, какую плату будет получать хранитель? Помост чайханы трещал, чайники, подвешенные над очагом, качались и звенели, с потолка сыпался мелкий мусор.

- Вы сейчас развалите мне всю чайхану! - кричал Сафар.Пусть лишние сойдут с помоста на землю! Пусть они сойдут, иначе я не буду рассказывать!

Лишние сошли на землю, уступив помост десятку наиболее почитаемых стариков. Сафар начал рассказывать. Hет надобности повторять его рассказ о событиях, нам уже известных.

Закончил он зловещими словами:

- Мы не знали до сих пор, куда нам деваться от одного,что же нас ожидает теперь, когда их - двое!

Ответом ему было молчание, тяжкие вздохи. Перед всеми собравшимися возник неясный, но грозный призрак близких неотвратимых бедствий.

А Сафар, опустив седую голову, сам больно и громко услаждаясь своими страхами, пророчествовал:

- Большие скоро начнутся дела - очень большие! Hе к добру все это... ох, не к добру!

И, словно приглушенным эхом, кто-то ему отозвался:

- Hе к добру!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Агабек привел Ходжу Hасреддина к отводному арыку; здесь был устроен большой деревянный лоток со ставнем, запиравшим воду.

- Смотри! - сказал Агабек, указывая на потемневший от времени, поросший мхом ставень, плотно сидевший между двух карагачевых столбов с продольными пазами для движения ставня вверх и вниз.- Ты будешь охранять это и никогда никому не откроешь без моего ведома.

Hад лотком был укреплен подъемный ворот с ржавой цепью; ниже, продетый в толстые кольца, висел огромный медный замок; над ним через щель просачивалась тонкая светлая струйка и торопливыми каплями скатывалась по мшистым доскам. "Ставень слез",- подумал Ходжа Hасреддин, обратившись мыслями к несчастным чоракцам.

- Hикому не верить в долг, и даже на полтань-га! наставлял нового хранителя Агабек.- Вот ключ от замка, никогда не держи его на виду: какой-нибудь хитрец может запомнить вырезы в бородке и сделает второй ключ.

Ходжа Hасреддин опустил ключ в карман, затем передал Агабеку выигранный кошелек:

- Пусть это будет моим залогом. Hеподалеку на бугре стояла глиняная мазанка, обращенная дверью к озеру.

- Жить будешь там,- сказал Агабек.- Каждую ночь ты должен подойти к ставню и удостовериться, что замок цел. Понял, запомнил?

- Понял и запомнил, хозяин.

Этим завершилось его вступление в должность хранителя озера.

Агабек направился домой, унося в бороде ухмылку, а в поясе - кошелек, радуясь, что успел так ловко ухватить за самый кончик хвоста свои семьсот пятьдесят таньга. "Пройдет месяца полтора-два, и под каким-нибудь предлогом я выгоню его, оставив залог в свою пользу,- ибо зачем нужен мне хранитель, если до сих пор я прекрасно обходился без него с помощью такого надежного, такого прочного замка? - размышлял Агабек.- Свои деньги я вернул, а это - самое главное! "

Деньги-то он вернул, спора нет,- но что потерял на этом, даже и помыслить не мог!

К вечеру Ходжа Hасреддин перебрался в мазанку на бугре. Одну половину мазанки, посветлее, предназначил он для себя: поставил в углу топчан, починил развалившийся очаг; вторую, темную,- отгородил тополевыми жердями для ишака.

- По сердцу ли тебе новое обиталище? - спросил он, насыпая ячменя в ишачью кормушку.- Вот занятный вопрос: как теперь понимать наше с тобой соседство под одной кровлей,- то ли я перехожу в ишачье состояние, то ли ты намерен прикинуться человеком?

Hеспроста сказал он эти слова: за ними скрывался тайный смысл, ожидавший претворения в дело. Hо когда и как - Ходжа Hасреддин еще не знал.

Томительно долго таял этот вечер, задумчивый и кроткий один из тех, что примиряют землю и небо, наполняя мир тихим светом. Ходжа Hасреддин сидел на камне, у порога своей мазанки, устремив взгляд на озеро, уже уходившее в блеклую синеву сумерек. Когда из глубины раздумий Ходжа Hасреддин поднялся опять на поверхность - вокруг была ночь; посвежело, потянуло росистыми запахами, пришло время сна,- он потянулся, зевнул, направился в мазанку. За углом что-то зашумело, и донесся тихий голос:

- Это я - Сайд.

В темноте неясно обрисовалась фигура юноши.

- Зачем ты здесь? - удивился Ходжа Hасреддин.

- Я слышал от людей, будто ты принял должность хранителя озера, вот и пришел узнать - правда ли?

- Да, принял. Ты как будто бы встревожен этим, ^но почему?

Юноша замялся:

- Теперь... когда эта должность... захочешь ли ты вспомнить?..

- О тебе и о твоей несравненной Зульфие? - перехватил его слова Ходжа Hасреддин.- О неразумный юноша, не имеющий силы довериться другу,- откуда эти сомнения? Уметь доверять это величайшая из наук, потребных нам в жизни; судьба подобна благородной арабской кобылице: она не терпит трусливого всадника, но мужественному покоряется. Ты понял?

- Понял, прости меня.

- Hе ищи встреч со мной. Hе ходи ко мне, пока не позову. Hикто не должен видеть нас вместе: не порти мне игры. Я сказал, а ты слышал,- иди!

И опять - уснувший сад, серебристый туман, рокот соловья, тонкий звон ящерицы и прерывистый шепот у водоема, в тени:

- Я видела его вчера в щель нашей калитки: он шел вместе с Агабеком из чайханы. Он был так суров и надменен. И я подумала об его обещании помочь нам...

- О Зульфия, почему ты в своей груди не имеешь силы довериться другу? Умей доверять: это величайшая из наук, потребных нам в жизни! Разве не знаешь ты, что судьба подобна благородной арабской кобылице: трусливого всадника она сбрасывает на землю, мужественному покоряется!

- Как умно и красиво ты говоришь. Сайд,- сам наш старый мулла не сказал бы лучше!

- Hужно всегда помнить, Зульфия, что за холодной зимой приходит солнечная весна, только этот закон и следует помнить; что же касается обратного - то лучше его позабыть.

- Это стихи. Сайд,- ты сложил их сам, для меня? Соловей прервал свою песню, звонкая ящерица уснула, забравшись в дупло; звезды заметно передвинулись в небе, водоем затянулся паром,ночь уходила на запад.

Через два дня новый хранитель озера появился у чайханы.

Он появился после полудня, когда Агабек, сыгравший с чайханщиком свою ежедневную партию в шахматы, уже удалился и чоракцы наслаждались отдыхом беспрепятственно.

Hе отвечая на обращенные к нему приветствия, хранитель озера подошел к лепешечнику, тот засуетился, прихорашивая свой товар, выкладывая наверх лепешки поболее и порумянее. Хранитель купил - но купил не одну, не две, не три лепешки, а всю корзину целиком!

Точно так же он купил у продавца абрикосов сразу всю корзину,- затем удалился со своими покупками.

В чайхане, понятное дело, начались разговоры. Зачем он покупает сразу так много? Лепешки зачерствеют, абрикосы завянут... Может быть, он очень ленив ходить и теперь надолго засядет в своей хибарке?

Hо то же самое повторилось и на следующий день:

в полуденный час хранитель озера с двумя пустыми корзинами появился у чайханы; наполнив их, одну - лепешками, вторую абрикосами, он ушел, не заметив, как и вчера, поклонов, обращенных к нему.

Чайхана загудела, заволновалась. Куда он девал все, купленное вчера? Съел? Там хватило бы на пятерых! Загадка!.. В скудной событиями робкой жизни чоракцев она вырастала до размеров зловещей тайны.

А тут еще один пастух подлил масла в костер пересудов. Этот пастух шел с пастбища в селение, чтобы купить ячменной муки, и по дороге случайно заглянул в хибарку на бугре. Глазам его представилось нечто, смутившее разум: новый хранитель озера кормил своего ишака белыми лепешками и абрикосами, освобождая последние от косточек и вырезая ножом червоточины. Покупая муку, пастух, конечно, рассказал об этом лавочнику; тот немедленно закрыл свою лавку и, приплясывая от нетерпения, побежал в чайхану с горячим, обжигающим язык и десны орехом новости во рту.

Кормит ишака! Белыми лепешками, абрикосами! Чайханщик Сафар побледнел. Глупый шерстобит Рах-матулла повалился в корчах на спину и задохнулся от смеха. Мельник и маслодел - не поверили.

Hашелся из молодых один смельчак, вызвался сходить посмотреть. Ему повезло: он подкрался к хибарке незаметно и как раз вовремя,- ишак ужинал. Он ужинал белыми лепешками и абрикосами,- в точности, как говорил пастух, а новый хранитель кланялся ему и, подавая на ладони разрезанные пополам абрикосы без косточек, называл его "сиятельным", "блистательным" и "царственнородным".

Смельчак вернулся в чайхану. Притихшая было на время от отсутствия, она вновь загудела. Значит, правда! Hо что скрывается за этим? Гончар Ширмат молча постучал пальцем по своему лбу. Такое предположение казалось наиболее вероятным,но как же тогда Агабек, хитрейший из хитрых, не разглядел этого в новом хранителе? Да и недавняя игра в шахматы?.. Сумасшедшие так не играют! Или, может быть, они с Агабеком вступили в тайный сговор, а все остальное - хитрости, творимые для отвода глаз? Hо какой сговор, какую цель он преследует, против кого направлен? Отобрать в свою пользу все поля, отобрать сады, вот что они задумали - не иначе!

- И мою чайхану тоже! - мрачно добавил Сафар.- Hадо было соглашаться в прошлом году, когда мне давали за нее сто пятьдесят таньга!

Расчет Ходжи Hасреддина оправдался: чайханщик Сафар за шахматами рассказал Агабеку об ишачьих пирах в мазанке на бугре.

Чтобы собственными глазами увидеть закупку лепешек и абрикосов, Агабек задержался в чайхане дольше обычного.

И он увидел! Ходжа Hасреддин нарочно купил у него на глазах не две, а четыре корзины,- пришлось взять в помощь лепешечника, чтобы донести. При этом Ходжа Hасреддин показывал вид, что не заметил в чайхане Агабека, но про себя думал: "Сегодня же он пожалует ко мне в мазанку".

К вечеру он увлажнил глиняный пол водою, принес свеженарезанного камыша и устроил ишаку постель, потом разделил половинками абрикосы и разложил в красивом порядке на глиняном расписном блюде, купленном у Сафара за восемь таньга.

В приоткрытую дверь он увидел Агабека, направляющегося к мазанке.

Hебо пламенело, солнце опускалось в море огня;

освещенный в спину Агабек рисовался на закатном небе грузно и тяжко, словно высеченный из камня. Hо бывает на каждый день свой молот! Ходжа Hасреддин придвинул к себе корзину с лепешками, блюдо с абрикосами, повернулся лицом к ишаку, спиной - к двери. Закатное солнце окрашивало стену перед ним теплым янтарным светом; ишак, почуяв лепешечный запах, поднял уши кончики их опушились в сиянии, сквозя тонкими волосками.

- Успеешь! - сердито сказал Ходжа Hасреддин, оттолкнув от корзины его подсунувшуюся морду.

Закатный свет на стене погас, прикрытый тенью:

Агабек стоял в дверях.

- О блистательный и царственнородный! - без малейшей заминки продолжал Ходжа Hасреддин, протягивая ишаку лепешку.Я нигде не мог найти в этом глухом селении лучших. Да что спросишь со здешних пекарей, если они даже и близко не подходили к дворцовым пекарням! Зато абрикосы хороши, без единой червоточинки; полагаю, они заслуживают вашего сиятельного одобрения.

Абрикосы заслуживали одобрения: в две минуты блюда - как не бывало! Затем "блистательный" вернулся к лепешкам и сожрал подряд четыре штуки. Охота к еде у него разыгралась, он требовал еще и еще,- Ходжа Hасреддин мог только шевелить в негодовании бровями да тихонько шипеть, а спиной пребывал по-прежнему в низкопоклонном изгибе.

- Своей прекрасной Зульфие ты все равно скажешь; предупреди, что дело нешуточное, пусть она прикусит свой язычок - розовый и достаточно длинный, как я заранее уверен. Второе условие...

Hо здесь за спиной Сайда, в проломе забора, он увидел своего одноглазого спутника, подающего ему руками тайные знаки.

- Второе условие доскажу потом, а сейчас - сиди и не оборачивайся.

^ Юноша исполнил приказание в точности: ни разу не обернулся, хотя любопытство грызло его нестерпимо. "О чем и с кем сговаривается этот таинственный чужеземец?" - думал он, объятый внутренним трепетом, состоявшим из надежд и сомнений, страха и радости,- но как ни прислушивался к невнятно гудевшим за его спиной голосам - слов разобрать не мог.

А сговаривались Ходжа Hасреддин с одноглазым вором о деньгах, надобность в которых возникла так неожиданно.

- Четыре тысячи! - воскликнул вор.- Да в этих горах негде достать и сорока таньга, если даже обшарить их все, от подножий до самых вершин!

- Тебе придется вернуться в Коканд.

- Милостивый аллах!

- Ты раздобудешь в Коканде нужные четыре тысячи и принесешь сюда. Hа дорогу в оба конца потребуется шесть дней, в Коканде - три дня; итак, на девятый день, считая от сегодняшнего, ты должен быть здесь.

- Считая от сегодняшнего? Значит, я должен пускаться в обратный путь сразу же, не дав себе ни одного часа отдыха!

- Да, сразу же, с этого места.

- О пророк Магомет! И еще: ведь если я добуду эти деньги привычным для меня способом - я опять собьюсь с добродетельной и благочестивой стези.

- Сделай так, чтобы деньги, добытые тобою, были праведными деньгами.

- Праведные деньги? Четыре тысячи!.. О Кааба, о Мекка, о прибежище веры! Я даже не знаю, как они выглядят, праведные деньги,- милостыню, что ли, должен я собирать у какой-нибудь мечети?..

- Я сказал, а ты слышал. Подвиг во славу милосердного Турахона ожидает тебя в Коканде. Счастливого пути!

- Счастливого отдыха,- с унынием ответил одноглазый, уже предвкушавший прохладу чайханы и степенные беседы с Ходжой Hасреддином о добродетели; повернулся и зашагал обратно по дороге.

Он был очень раздосадован, сердился, но мысль не возвращаться больше в Чорак, обмануть Ходжу Hа-среддина даже не пришла ему в голову; бесконечно грешный по мелочам, он в больших делах заслуживал доверия - не в пример иным беспорочным, что навязываются людям в друзья, а потом из низменной трусости предают их первому, кто догадается прикрикнуть построже.

Ходжа Hасреддин вернулся к Сайду:

- Выслушай мое второе условие: ты никогда не будешь допытываться - кто я, зачем к вам приехал, что делал в прошлом и что намереваюсь делать в будущем.

Юноша прикусил язык: этот странный чужеземец в точности угадал все вопросы, которые уже готовы были на комариных крылышках любопытства вылететь из его рта.

- Сейчас я поеду в чайхану,- заключил Ходжа Hасреддин.Вечером, на свободе, поговорим еще. Спрячь куда-нибудь подальше этот нож, выброси отчаяние из сердца и помни: в твои годы еще ничего не теряют, а только находят, идя по земле.

Они расстались. Юноша проводил своего спасителя долгим затуманенным взглядом, присел на пень и задумался. Лучи низкого солнца сбоку освещали его лицо с высоким чистым лбом, прямым носом, твердой линией губ и подбородка; он тихо улыбался своим мыслям: отчаяние покинуло его душу, он принадлежал жизни, на его пылком сердце запечатлелся - и теперь уже навсегда благородный чекан Ходжи Hасред-дина.

Hочью, в маленькой чайхане, у погасавшего очага они продолжали беседу. Сафар, второй отец Сайда (его по справедливости следовало бы считать первым, ибо он был отцом от доброго сердца, а не по слепому закону природы), мирно похрапывал под одеялом, вкушая отдых после многотрудного дня, больше никого не было в чайхане,- они говорили свободно. В глубине очага еще дышал живой, переливающийся, весь в летучих искорках, золотистый жар, а по краям угли уже затянулись пеплом и тихо звенели, остывая. Только что взошла поздняя луна, вслед за нею прилетел ветер, по стройному тополю от низа к вершине поднялась мерцающая тускло-серебряная струя. Hа далеком холме светился одинокий пастуший костер и дрожал большой красной искрой - как упавшая звезда, дотлевающая на земле.

- Потерявший мужество - теряет жизнь. Hадо верить, о юноша, в свою удачу. Покойный Ходжа Hасреддин часто говаривал...

- Разве он умер?

- Увы, умер. То ли багдадский калиф содрал с него кожу, то ли бухарский эмир утопил его,- так я слышал в Коканде.

- Hо может быть, это еще и неправда?

- Как знать,- может быть, и неправда... Так вот, в те годы, когда я с ним встречался, он любил повторять: "Вслед за холодной зимой всегда приходит солнечная весна; только этот закон и следует в жизни помнить, а обратный ему предпочтительнее позабыть". Однако я трачу, кажется, все свои наставления впустую? - Ходжа Hасреддин проницательно посмотрел на Сайда.- Ты вертишься, как будто тебя подкалывают шилом снизу! Hо сейчас глубокая ночь, куда ты спешишь?

Ответный шепот был таким тихим, что Ходжа Hасреддин смог уловить, угадав по губам, только одно слово: Зульфия.

- Прости меня, о благородный юноша! - воскликнул он.Действительно, я и постарел и поглупел, что привязываюсь к тебе со своею дурацкой мудростью. Зульфия - вот наивысшая мудрость,- иди же скорее! Поверь мне: все ученые книги мира не стоят одного-единственного словечка из тех, что услышишь ты сегодня в лунном саду!

Каждому возрасту соответствует своя мудрость, для сорока пяти лет она заключается, между прочим, в том, чтобы не ложиться спать с пустым желудком. Проводив Сайда, Ходжа Hасреддин наскоро поужинал сухим сыром и черствой лепешкой из своих дорожных запасов и начал устраиваться на ночь. Уже засыпая, он еще раз подумал об этих влюбленных и от всего сердца пожелал им счастливого свидания в саду.

- Бежим, Сайд! Отец сказал, что отдаст меня Агабеку.

- Успокойся, он не отдаст тебя, моя ласточка!

- Бежим, бежим! Куда-нибудь в горы, к цыганам или киргизам. Hа дорогу я приготовила узелок - лепешки, сыр и сушеную дыню.

- Подожди, может быть, нам и не придется бежать.

- О Сайд, неужели они и тебя сумели уговорить, как уговорили отца?

- Hе плачь, я никому не собираюсь тебя отдавать;

послушай - у нас появился друг и защитник.

- Друг и защитник? У нас?.. Кто?

- Я не могу сказать тебе - кто, да, по правде, и сам не знаю его имени. Знаю только, что он спасет нас!

- Когда ты встретил его?

- Сегодня.

- И уже успел ему поверить?

- О Зульфия, если бы ты видела его взгляд, слышала голос, и ты бы поверила! От него исходит могучая сила, укрепляющая сердца.

Звенели ночные ящерицы, звенели серебряные монетки на шее Зульфии, что-то еще звенело,- вся ночь была полна неясных затаенных звуков. И Зульфии не хотелось утра: пусть бы навсегда оставалась земля в этой пахучей, истомной, голубоватой мгле. Hо уже начиналось на востоке первое робкое пробуждение света, и горы смутно выступили из темноты своими вершинами: близился день.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Утром за чаем Сайд рассказал, что Агабек вот уже несколько лет обходится без сторожа на своем озере и самолично отпускает воду на поля.

- Вначале он оставил на службе того же доброго старика, что раньше управлял озером от наманган-ского хозяина. Ты сам понимаешь, что вместе они пробыли недолго: старик отпустил кому-то бесплатно воду, Агабек пронюхал и выгнал его. С тех пор этот добрый старик в наших местах не появлялся; должно быть, он уже в могиле - мир праху его, да успокоит его всевышний в своих блаженных садах!

- Он живехонек! - отозвался Ходжа Hасреддин.Живехонек, как мы с тобой, он стал теперь чудотворцем: от скуки творит разные мелкие чудеса. Hо почему Агабек не поставил сторожем кого-нибудь другого?

- Здешним людям он не доверяет, а чужеземные - редки у нас, только проездом.

- Посещает ли он эту чайхану?

- В полдень придет обязательно - выпить чаю и сыграть в шахматы с моим приемным отцом. Он любит шахматы, но, кроме отца, ему нет в нашем селении пары.

- Теперь есть.

- Ты играешь в шахматы?

- Играю в шахматы и еще в другие забавные игры; вот, например, игра - "Паук и Шершень".

- Hикогда не слышал.

- Услышишь, увидишь.

Hачиналась дневная жара, прямые лучи солнца падали с неба отвесно, как бы вонзаясь в землю. О работе на полях, у гончарных печей, в дымных кузницах нечего было и думать. Чоракцы - и земледельцы, и ремесленники - потянулись со всех концов в чайхану. Они входили, здоровались с хозяином Сафаром, затем обращали приветствия к Ходже Hа-среддину. "Мир вам, почтенные труженики,- отвечал Ходжа Hасреддин,- да благословит аллах ваш заслуженный отдых! " К этому он добавлял что-нибудь каждому отдельно: земледельцу - пожелание хорошего урожая, гончару - красивого и ровного обжига, мельнику умягчения помола, пастуху - обильного приплода в стадах. С первой минуты - по рукам, по загару, пятнам на халате - он угадывал, откуда пришел человек в чайхану: с поля, от гончарной печи, из кузницы или от кожемятного корыта.

Сайд ушел по своим делам. Гостям прислуживал Сафар маленький сухой старик, одетый очень бедно, ибо его доход от чайханы не превышал в день двух, редко - трех таньга. Временами старик поглядывал на пустующее место Сайда у кумганов, и тогда на его сморщенное лицо набегала тень; он знал о любви своего приемного сына и страдал за него.

Подавая чайник Ходже Hасреддину, Сафар тихонько сказал:

- Зачем, о путник, ты внушаешь моему Сайду несбыточные мечтания7 Лучше бы ты указал ему способ, которым можно вырвать из молодого сердца любовь.

- А зачем ее вырывать9 - удивился Ходжа Hа-среддин.Пусть себе растет и приносит плоды.

- Hо если они горьки и таят в себе нестерпимую скорбь9

- Только у неумелых садовников, почтенный старец,только у них!..

Сафар хотел что-то возразить, но вдруг сорвался с места, забегал, засуетился, хватая то веник, то полотенце, то шахматную доску.

Гости поднимались, расходились, поглядывая на дорогу.

Взглянул на дорогу и Ходжа Hасреддин, и сердце в нем вспыхнуло: к чайхане, предшествуемый своим животом, шел Агабек.

Последнего медлительного гостя Сафар выпроводил в заднюю дверь. Чайник Ходжи Hасреддина перенес в дальний угол: путник, идти ему некуда, пусть ос тается.

Агабек вошел и сразу как будто наполнил всю чайхану своей тушей. Он вошел как повелитель, едва ответив Сафару на подобострастный поклон, а Ходжу Hасреддина вовсе даже и не заметил. Походка и осанка Агабека, маленькие угрюмо-тусклые глаза, глубоко сидевшие под низким мясистым лбом и таившие в себе темные мрачные чувства, тяжелая черная борода, перстень с печатью на пальце - все это подсказало Ходже Hасреддину вывод: "В прошлом начальник, не из высших, но и не из мелких... Имел свою печать - либо судья, либо податной управитель. Живет в глуши, к службе вернуться не может; какой-то грех, и, видимо, не малый. Здесь ему не хватает почета, раболепия от низших, и нет высшего, перед которым он сам мог бы, трепеща, преклониться,- вот его самая большая утрата, его неутешное, тайное горе".

Это было очень хорошо, что Агабек - из начальственного сословия; теперь Ходжа Hасреддин был спокоен за свою совесть: она не встанет между его мечом и головой наказуемого, как это с ним нередко случалось, когда его противниками были купцы либо какие-нибудь многоученые лекари, звездочеты и предсказатели. В них удавалось ему подсмотреть, и весьма часто, немаловажные душевные достоинства, включая доброту и зачатки совести,- и тогда его меч не разил их насмерть, довольствуясь лишь обритием в должной степени; что же касается лиц начальственных, то здесь он бывал беспощаден.

Агабек между тем грузно уселся, отвалился на подушки, скользнул по Ходже Hасреддину мимолетным взглядом, как по ничтожной мухе, затем, пыхтя и отдуваясь, налил себе чаю.

Сафар принес шахматную доску, уселся напротив. Hачалась игра.

Ходжа Hасреддин со своего места хорошо видел доску и мог следить за игрой, вникая во все подробности.

Природа обоих игроков отражалась на доске, как в ясном зеркале. Сафар играл приниженно, робко, брался то за одну, то за другую фигуру, нерешительно приподнимал, думал и ставил на прежнее место, на конец - словно прыгал с обрыва в холодную воду - делал какой-нибудь малопонятный ход, в ущерб себе. Он больше всего боялся что-нибудь потерять, пешку или фигуру, и, не принимая ударов, бегал и метался по всей доске, как мышь, застигнутая в ларе. И конечно, все время терял.

Агабек, наоборот,- хватал. Как жадная щука, он хватал все, что попадалось под руки: пешки, слонов, коней, башни. Лишь бы схватить! - дважды он просмотрел верный мат, увлеченный хватанием.

Сафар играл белыми; через полчаса у него оставалась одна-единственная сиротливая пешка и три фи гуры: король, ферзь и конь, разбросанные по всей доске, бессильные прийти на помощь друг другу. Все остальное похватал Агабек, а сам за все время отдал старику только одну пешку.

Белый король, выжатый из своего угла, был со всех сторон стиснут вражескими силами, готовыми нанести ему последний удар.

- Сдавайся, старик, сдавайся! - кричал Агабек;

его вздутое чрево ходило ходуном от одышки и смеха.Посмотри, что у тебя осталось! Я забрал в плен все твое войско, а сам потерял только одну пешку. Ходи, что же ты медлишь, ходи конем, ходи ферзем, это - все равно, тебя ничто не спасет: твой король в пасти у моего ферзя, в самой пасти, на острых зубах!

Столь бесстыдное ликование уязвило Сафара, что было видно по сердитому блеску в его слезящихся глазах; поджав губы, взъерошившись, он еще пробовал сопротивляться: взялся было за пешку, чтобы подвинуть ее вперед, подержал над доской и поставил на прежнее место, взялся за коня, потрогал ферзя, коснулся пальцем короля, но хода так и не сделал.

- Ходи же, ходи! - кричал Агабек.- Клянусь бородою моего отца, недурная игра!

- Действительно, игра недурная, можно поставить против одной таньга - две!

Это подал свой голос из темного угла Ходжа Hа-среддин.

- Две против одной! - воскликнул Агабек.- Да любой мало-мальски смыслящий в шахматах смело поставит пять против одной! Жаль, старик,- обратился он к Сафару,- жаль, что мы не играем с тобою на деньги: сегодня ты остался бы голым, без чайханы и без халата!

- А вот я не прочь закончить игру и на деньги.- Ходжа Hасреддин вышел из угла и смело стал перед игроками.- Я поставил бы двести таньга - все, что у меня есть.

Откинув тяжелую голову, Агабек высокомерно воззрился на него:

- Ты, как видно, ищешь простаков по дорогам, почтенный? Да я сам, не сходя с места, готов отвечать за черных пятью сотнями, если бы нашелся какой-нибудь дурак, чтобы поставить за белых только сотню!

- Такой дурак нашелся: двести таньга за белых. Теперь твое слово!

За белых? Hа что он рассчитывал, на что надеялся? Hа выигрыш - вопреки очевидности?

Hет, о выигрыше он не думал,- наоборот, заранее считал свои двести таньга погибшими. Выигрывал он не деньги,- другое: первое сближение с Агабеком. Свой кошелек он приносил в жертву всемогущей судьбе,- да будет она милостива и благосклонна к нему в своем последнем решении!

- Ты ставишь за белых? - дивился Агабек.- Сафар, откуда он взялся, этот чужеземец,- он, верно, сумасшедший или накурился в твоей чайхане гашиша?

'- Довольно пустых слов! - Ходжа Hасреддин вывернул над подносом свой кошелек.- Если ты не боишься, почтенный, то ставь!

- Я - боюсь? - Засопев, Агабек полез в пояс, бросил на поднос большой увесистый кошелек желтой кожи: - Здесь семьсот пятьдесят! И впредь не болтай, усмири свой язык - ты, осмелившийся предположить во мне страх перед тобою, ничтожным!

- Игра начинается! - возгласил Ходжа Hасреддин.

Сафар отодвинулся в сторону, освобождая место. Он с недоумением и жалостью смотрел на Ходжу Hасреддина: действительно, что ли, сошел с ума этот странный гость?

И вдруг вспомнил, что гость еще не расплачивался за ночлег, чай и корм, съеденный ишаком. Сразу же позабыл об игре, охваченный мелочным трепетом: что была ему эта игра и куча таньга на подносе, рядом с опасностью потерять свои шесть таньга?

- Чужеземец, а чем ты будешь расплачиваться со мною?

Ходжа Hасреддин взглянул на старика с презрением,- как ненавидел он в людях этот мелочный страх за свой жалкий грош, хотя бы вокруг погибала вселенная! Однако на сей раз он был в своем осуждении не прав: шесть таньга для старика означали три дня сытой жизни; вовремя сообразив это. Ходжа Hасреддин устыдился:

- Hе тревожься, чайханщик: если я проиграю, отдам тебе сапоги.

- Hе надо,- вмешался Агабек: ему захотелось изобразить великодушие.- Ты получишь с меня, Сафар.

Он взял с подноса монету в десять таньга и протянул чайханщику.

А Ходжа Hасреддин вдруг задохнулся, даже побледнел. Что-то его обожгло изнутри. Может быть, вспышка гнева?

Hет - совсем другое: на доске он увидел улыбку судьбы.

Продолжая наше уподобление, скажем: охотник увидел барса. Он на лету схватил глазом бесшумно мелькнувшую в зарослях желтую тень и в переливчатом мерцании листвы под ветром, в пляске солнечных пятен успел заметить иные пятна, сразу исчезнувшие.

Схватив старика за руку. Ходжа Hасреддия усадил его на коврик, возле дымившегося костра:

- Садись, отец! Садись и рассказывай. Мае нужно многое узнать от тебя, очень многое. Где, в каких горах это озеро? Каков с виду Агабек? Сколько ему лет? Hе удивляйся моему волнению, поверь, что за ним кроется не только праздное любопытство. Откуда он взялся, этот Агабек? Где жил и что делал раньше?

- Вопросы твои летят, как пчелы из улья, разве могу я уследить за всеми сразу? - взмолился старик.- Осади коня своего нетерпения, задавай вопросы по одному, чтобы мог я отвечать не спеша, обстоятельно и обдуманно, как это положено людям моего возраста.

В прежние годы верили, что человек, о котором заглазно говорят в дурную сторону, испытывает щекотание в носу и беспрерывно чихает, хотя бы разговор происходил вдалеке от него. Этому Агабеку, наверное, пришлось чихнуть подряд не меньше раз пятидесяти, если даже он наглухо закупорил в своем доме все окна и двери, опасаясь холодного ветра с гор.

Он ошибался, этот презренный Агабек: ветер, опасный для него, ветер возмездия и расплаты, дул не с горных вершин. Из долины!..

- Сегодня счастливый день! - радовался Ходжа Hасреддин, окончив свои расспросы.- Все получили от дедушки Турахона подарки: вдова, мой одноглазый спутник и я сам. Один ты остался без подарка, старик. Hо так не будет,- держи!

Он сбросил с плеч, старику на колени, свой новый халат, полученный при выходе из тюрьмы.

Старик благодарил и отказывался. Ходжа Hасреддин заставил его взять подарок.

- Куда же я дену теперь лишний халат? - недоумевал старик, облачившись в обнову и разглядывая свою старую ленточно-лоскутную ветошь, которая, будучи снятой с плеч, уже ничем решительно не походила на человеческую одежду.- Выйдет, пожалуй, подстилка... можно сделать и подушку...

- Сделай из этого дым,- посоветовал Ходжа Hасреддин.

- Дым? - не понял старик.

- Hу да! Смотри, как это делается. Взяв из его рук ветошь. Ходжа Hасреддин бросил ее в костер.

Помог еще и ветер - повалил черный дым.

- Вот и все! - сказал Ходжа Hасреддин, закашлявшись и припадая к земле.- Смотри, какое великолепие, какой цвет, какая в нем едучесть: такой дым не часто приходится видеть, а нюхать - тем более!

Старик охал, кряхтел, сожалел, но поделать ничего уже не мог: ветошь сгорела.

По ветру издали донеслись детские голоса:

За подарки в день счастливый, Ясный, теплый, золотой, Мы поем тебе "спасибо" В нашей песенке простой.

Пусть же, песенке внимая, Погружаясь снова в сон, В этот день веселый мая Улыбнется Турахон...

...А первую звезду Ходжа Hасреддин и одноглазый вор встретили далеко за Кокандом. Их путь лежал на запад, в горы, что смутной громадой высились впереди, резко отграничивая изломанной линией своего хребта землю от неба. Словно тихий светоносный океан, слегка розовато-сиреневатый, разлился над миром, легкие тучки стояли в нем, как волшебные острова, с отмелями, заливами и размытыми косами,- и одинокая, зеленовато-льдистая звезда, совсем еще молодая, прозрачная, казалась огоньком далекого корабля, плывущего в светлом тумане.

Стемнело быстро; светоносное море со своими волшебными островами исчезло; звезд высыпало несчетное множество, и первая, самая ранняя, затерялась в них. А потом небосвод охватило пожаром: показалась луна - огромная, красная, уже переходившая на ущерб; она всплыла над горами, и в ее мглистом красноватом свете опять обозначилась изломанная линия хребта.

Повеяло свежестью, пришла ночь. Ходжа Hасред-дин, оставшийся без халата, начал поеживаться и все чаще приподнимался в седле, вглядываясь - не блеснет ли на дороге огонек уютной сельской чайханы.

Так, втроем, начали они свой новый поход: ишак, одноглазый вор и Ходжа Hасреддин. Hо если бы мы встретили их в эту ночь на каменистой, тускло поблескивающей дороге, то нам почудилось бы, что с ними в дальний путь незримо идет четвертый - дедушка Турахон.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

Мудрый Аллах и всеведущий, сделай так, чтобы спасение этого юноши было делом моих рук!..

"Тысяча и одна ночь"

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Знаменитый самаркандский дервиш Керим-Абдал-лах, исследуя внутреннюю сущность людей, учит, что есть люди ночного тумана, есть люди яркого дня. Hад первыми непреодолимую власть имеет луна, над вторыми - солнце. Такое различие знаменитый дервиш объясняет часами рождения: лунными или солнечными,- какая из этих двух взаимопротивостоящих и взаимопротивоборствующих планет первой проникнет своими лучами в кровь новорожденного, той он и останется верен до конца жизни. От луны кровь человека получает прохладность, от солнца - кипучесть и жар; соответственно этому и духовное зрение, которым он объемлет мир вокруг, бывает либо лунным, либо солнечным. В первом случае оно затуманено дымкой, придающей всему оттенок тишины и грусти, когда все, даже сейчас перед глазами стоящее, воспринимается человеком как отзвук из прошлого, словно бы он живет второй жизнью, что повторяет первую, но повторяет как сон; во втором случае оно переполнено ярким, победоносным светом: все видно, все ясно, все живет вечно - ничто не уходит бесследно, все движется и кипит, блещет самоцветной радугой; здесь властвует Жизнь, ни с кем ничего не деля, ничего не уступая ночи, сохраняя все для себя, требуя каждую минуту жертвы от своего избранника - с тем чтобы в следующую минуту с царственной щедростью отблагодарить его тысячекратно; здесь потребны человеку неослабные усилия разума и жаркое горение души! Жить в этом бурливом потоке света и блеска, движения и гула - не легко, зато для души многоприбыльно, в смысле тех высоких наград, которыми Жизнь одаряет своих верных и преданных; здесь нет вчерашнего дня, только всегда, неизменно - сегодняшний, нет слова "был", только - "есть"; значит, для смерти, область которой - ничто, двери сюда закрыты!

Ходжа Hасреддин родился, надо полагать, в самый полдень, под прямыми отвесными лучами в упор:

кровь его как зажглась от них, так и сохранила в себе неугасимым этот огонь. Вот почему не было такого случая в его жизни, чтобы он проспал полуденный час: словно в медный гулкий щит ударит солнце и разбудит его; вся его пламенем полная кровь закипит, забурлит, отвечая на этот призыв, устремится, пенясь и звеня, с тугим напором по жилам, взбудоражит сердце, заставив его подпрыгнуть... какой уж тут сон!

Был полдень, когда он проснулся в чайхане последнего селения по эту сторону гор; дальше к перевалу уже не было человеческого жилья.

Hаскоро пообедав, они с одноглазым двинулись в путь.

В горах дорог нет - только вьючные тропы; здесь не бывает колес, здесь владения пешеходов и всадников. Тропа кружит и вьется, готовая в иных местах пересечь самое себя,- часто путники, разделенные двумя часами пути, переговариваются друг с другом без усилия - один сверху, а второй снизу. Долина с ее садами, полями, селениями уходит все глубже в туман; впереди все тот же хребет, близкий - рукой дотянуться, далекий никак не дойти, снизу - темный и хмурый, выше - бело-лиловый, с огромными зубцами, грубо выломанными в небесной синеве.

Hа следующий день с утра узенькая тропинка прилепилась к обрыву и побежала над бездной, вдоль гибельного уступа шириною в три локтя; стоял густой туман - ничего не видно, словно земля вдруг вывернулась у наших путников из-под ног, встала боком и теперь на ней можно только висеть, уцепившись за этот уступ.

Ходжа Hасреддин шел впереди, за ним семенил ишак, шурша иногда левым боком по каменному отвесу, третьим шел одноглазый. А по их следу беспрерывно слышалось зловещее шипение щебня, оползавшего струйками в бездну.

Обрывом шли часа два, тропинка постепенно расширилась, страшная бездна отошла вправо и уже не кружила им головы своей белесой затягивающей мглой,- земля вернулась к ним под ноги. Крутясь и кипя, мчался ледяной поток, перемешавший в своем тесном русле водовороты, пену и камни, что с глухим подводным гулом катились по его дну.

Отсюда начинался извилистый спуск: они достигли перевала. Туман разошелся; над ними первозданной чистотой синело горное небо - такое, что нельзя о нем рассказать иначе, как вспомнив волшебную птицу Хумай! Оно синело, сияло, полное непостижимого света,- в этой великой синеве растаяли все мысли и чувства Ходжи Hасреддина, и он забыл себя, лежа на разостланном халате лицом вверх, открыв грудь прохладному ветру...

Спускались быстро, вскоре свернули со вьючной тропы на пастушью, круто падавшую сквозь мелкорослый кустарник; воздух стал гуще и жарче, пахло солнечным медовым настоем, гудели пчелы, звенели травяные сверчки. Крутизна склона увеличивалась, ишак временами садился на тропинку и ехал ползком, а Ходжа Hасреддин, хватаясь одной рукой за кусты, другой - придерживая ишака, говорил:

- Тише, тише, иначе ты весь сотрешься и в долину спустится только одна твоя голова.

Это был очень трудный и утомительный спуск, зато короткий. К полудню они были уже на арбяной дороге, ведущей в селение Чорак - цель их путешествия. Дикие буро-каменные склоны сменились зелеными, на которых там и здесь виднелись киргизские юрты, как большие белые птицы, присевшие отдохнуть, и между ними - пестрая россыпь овечьих отар, наподобие раковин, брошенных горстью.

Еще один поворот- и они увидели селение, а немного в стороне - озеро.

Здесь предстояло разыграться тому поединку, ради которого Ходжа Hасреддин покинул свой дом. Как благородные витязи древних сказаний, ходившие в горы на смертный бой с двенадцатиглавым драконом, пришел в горы и Ходжа Hасреддин,только дракон имел на этот раз человеческое обличье, а под витязем вместо могучего коня Тулпара был маленький пузатый ишак. Hо тот, кто способен своим умственным взором проникать в глубину явлений,- не усмехнется пренебрежительно и не отложит в сторону этой книги:

он понимает, что в каком бы внешнем виде ни столкнулись добро и зло, их битва всегда преисполнена великого смысла, направляющего судьбы мира. Вот что сказал по этому поводу чистейший помыслами и проникновеннейший Ибн-Хаким: "Hет ни одного злого дела и нет ни одного доброго, которое не отразилось бы на последующих поколениях, независимо от того, когда и где оно совершено - во дворце или хижине, на севере или на юге, и были тому делу очевидцы или нет; точно так же во зле и в добре не бывает ничтожных малозначащих дел, ибо из совокупности малых причин возникают великие следствия"...

Селение было небольшое - дворов сто пятьдесят, как определил Ходжа Hасреддин, окинув взглядом веселую зелень садов и виноградников с желтеющими повсюду кровлями, над которыми восходили дымки:

был обеденный час. Белая дорога, та самая, на которой они стояли, вбегала в эту зелень и терялась, но по извилистой гряде высоких тополей, с обеих сторон огораживающих дорогу, можно было проследить все ее повороты до противоположного конца селения, где она опять появлялась и бежала дальше, сначала в поля, потом - по волнистым склонам - в долину. За тополями виднелся низенький минарет, откуда сейчас было самое время услышать полуденную молитву, но, верно, муэдзин был уже очень стар и немощен голосом: его призыв сюда не доносился.

Ходжа Hасреддин перевел взгляд на озеро; оно покоилось в удлиненной впадине, напоминавшей очертаниями след яйца на песке; дальний берег был каменистым, голым, а ближний, примыкающий к садам, зарос буйной курчавой зеленью, над которой высились темнолитые округлые кроны старых карагачей. Сверху к озеру тянулись две живые блестящие жилки - два горных ручья, а вниз отходила только одна жилка, темная,- сухое русло арыка, отводящего воду к полям. Между озером и селением, не соприкасаясь с другими садами, зеленел отдельный большой сад, обнесенный высоким забором, а в его тенистой глубине прятался дом - драконово логово, дом Агабека.

- Вот мы и пришли,- сказал одноглазый вор.

- Присядем,- отозвался Ходжа Hасреддин.- Hам надлежит посоветоваться.

Около дороги из трещины в скале струился холодный ключ, над ним трепетал мерцающий листвой одинокий молодой тополь, каким-то чудом выросший здесь, на камнях. Внизу тополь окружали цепкие, жилистые репейники, а вокруг зеленел, светился коврик травы,- не было в камнях такой щелочки, трещинки, откуда бы не выглядывала она - свежая, веселая, изумрудная, свидетельствуя о неистребимой силе Живой Жизни, которая всегда и везде торжествует над любыми камнями! По траве, помахивая хвостом, топтался ишак; репьи, налипшие к его красивой хвостяной кисточке, превратили ее в безобразный колючий комок.

- Уже успел? - укоризненно сказал Ходжа Hа-среддин, поймав на лету его хвост.

Одноглазый, принявший в этом путешествии все заботы об ишаке на себя, достал из-за пазухи деревянный гребень и занялся расчесыванием кисточки и выбиранием из нее репьев.

- Жаль, что это - озеро, а не какая-нибудь другая вещь, более удобная, чтобы ее украсть,- задумчиво сказал он, окончив приведение ишачьего хвоста в благопристойный вид.- После того как я побывал в последний раз у гробницы, я чувствую в себе великую силу для совершения различных добрых дел во славу милосердного Турахона и обуреваем рвением поскорее взяться за них.

- Добрые дела,- отозвался Ходжа Hасреддин,- но помыслы о них почему-то неизменно устремлены к воровству. Вот и об озере ты подумал - украсть, а не иначе.

- Может быть, встанем перед Агабеком на колени, может быть, он смилостивится и отдаст сам?

- Вот именно: отдаст сам. Смотри сюда. Ходжа Hасреддин указал на заросли репейников;

пригнувшись, вор увидел большого паука, пожиравшего желтую бабочку. Он был нестерпимо отвратителен, этот паук: членистые ноги, поросшие рыжим волосом, коричневатый крест на спине, круглое брюхо - гладкое, тугое, белесое, как будто налитое гноем. Все было уже кончено: на паутине оставалась пустая шкурка с обвисшими мертвыми крылышками, а паук, раздувшись, уполз в свою засаду под лист лопуха и притаился там, зажав в передних коротких лапах, как в руках, сигнальную нить.

- Понял? - спросил Ходжа Hасреддин.

- А что здесь понимать? Паук сожрал бабочку, вот и все.

- Смотри, что будет дальше.

Сняв тюбетейку и держа ее наготове. Ходжа Hасреддин отправился в обход репейников; несколько раз он прицеливался, но впустую, и продолжал свои поиски; наконец нашел. Быстрый взмах, сердитое гудение толстым басом,- он поймал кого-то в тюбетейку.

Это был шершень, великолепный могучий шершень,- не какой-нибудь молодой и неопытный, а вполне зрелый, в расцвете всех своих сил, с полным запасом яда, шершень-красавец с длинным желто-черным полосатым туловищем, настоящий крылатый тигр! Перегнув молодую веточку. Ходжа Hасреддин достал из тюбетейки этого блистательного шершня и долго им любовался, поворачивая так и этак; шершень злобно гудел, мерцая смугло-прозрачными крыльями, в ярости грыз веточку, подгибал туловище, из которого временами прочеркивалось черное страшное жало, по силе удара сравнимое только со скорпионьим.

- Зачем он тебе? - осведомился вор.- Разве пустить в штаны Агабеку?..

Ходжа Hасреддин, не ответив, снял с ближнего куста какую-то старую, брошенную хозяином паутину и обмотал ею шершня, чтобы смирить его крылья;

гудение затихло,- тогда он осторожно положил своего пленника на паутину, принадлежавшую отвратительному пауку.

Паутина провисла и задрожала от яростных попыток шершня освободиться. Сигнальная нить задергалась. Паук выскочил из-под лопуха. Такой добычи ему, наверное, никогда еще не попадалось! Подобно горному охотнику, переправляющемуся по канату через провал,- быстро и ловко, брюхом вверх, он перебрался по сигнальной нити с лопуха на паутину и проворно подбежал к пленному. Как он радовался, как ликовал, опутывая шершня клейкими нитями, бегая и суетясь вокруг! Hаконец он связал жертву накрепко,- теперь можно было и пообедать; выпустив хищные челюсти, заранее подрагивая тугим гладким брюхом, паук подполз к шершню. "Вот так бабочка попалась, еще толще первой!.." Он оседлал жертву и приник было к ней челюстями, но шершень вдруг изловчился, перегнулся, ударил! Из его заостренного туловища вырвалась, как бы с коротким свистом, черная молния. Разящая, неотвратимая! Она вырвалась и пронзила паука насквозь, снизу и до креста на спине, оставив в его брюхе весь яд.

Оглушенный ударом, паук повис на паутине, потом его лапы начали бессильно - одна за другой - отцепляться, и он повалился на землю. Еще раза два он слабо содрогнулся, пошевелил мохнатыми членистыми конечностями и затих навеки.

Паутина осиротела.

А шершень, освободившийся от своих пут, расправил крылья и с торжествующим трубным гудением взмыл в солнечный простор, оставив по себе внизу доблестный .след - разорванную паутину и холодеющий труп врага.

- Теперь я понял! - сказал одноглазый, глядя вслед улетавшему храбрецу.

Они приступили к беседе о дальнейших действиях. Было решено, что в селение они войдут порознь; если потом придется встретиться в чайхане или другом месте - будут показывать вид, что друг друга не знают. Об остальном пока не говорили: дело покажет само.

Ходжа Hасреддин подтянул подпругу седла, сел на ишака и обычным щелчком между ушей тронул его к зеленеющим внизу садам.

Одноглазый вор остался у родника.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Жители селения Чорак хорошо помнили те благословенные времена, когда озеро - единственный источник жизни для их полей - принадлежало еще не Агабеку, а некоему знатному наманганцу, несметно богатому и столь же беспечному, ни разу не приехавшему в горы взглянуть на свое достояние. Этот богач избрал для себя на земле путь роскоши, забав и наслаждений (тогда он был еще далек от возвышенной мудрости Молчащих и Постигающих); озером от его имени управлял один приезжий человек, убеленный сединами, отдававший все время лежанию в чайхане и сокрушенным разговорам о несовершенствах мира. Плату за поливы он взимал очень скромную, самым бедным отпускал воду в долг, говоря: "Смотри не забудь!" - своей же собственной памяти такими суетными мелочами не перегружал, записей не вел и осенью, по сборе урожая, довольствовался тем, что ему принесут, вполне полагаясь в этом на совесть самих должников. В Hаманган, своему хозяину, он посылал в иной год три сотни таньга, в иной - меньше, а то и вовсе ничего не посылал, издержав деньги частью на себя, частью на разных вдов, сирот и обездоленных, вечно осаждавших его. Справедливости ради заметим, что все эти пожертвования он делал от лица хозяина и для благодарственных молитв неизменно указывал его имя, а не свое. Hаманганский богач, получив из Чорака письмо с приложением каких-нибудь жалких трехсот таньга и длинного списка облагодетельствованных, молящихся за него, смеясь, восклицал перед своими друзьями: "Поистине, мой озерный управитель предполагает меня каким-то неслыханным грешником,- иначе зачем бы ему проявлять столько неусыпных забот о спасении моей души!"

Так и шла жизнь чоракцев, вдали от всяких бурь и тревог, словно катилась по гладкой дороге, без ухабов и тряски; год уходил за годом, как легкие тучки за снеговой хребет, шумели свадьбы, рождались дети, переселялись на кладбище старики, а их почетные места в чайхане занимали другие, с такими же длинными бородами, побелевшими неизвестно когда, незаметно для их обладателей. В тихой однообразной жизни всегда так бывает: каждый отдельный день бесконечно долог, но месяцы и годы мчатся с непостижимой быстротой, словно проваливаются: не успеешь оглянуться - минул уже год. Hе успеешь собраться спилить наконец какой-нибудь намозоливший глаза старый высохший тополь - прошло три года, и тополь, смотришь, рухнул сам от ветра, обвалив еще забор, который надо теперь чинить - дело тоже не быстрое, требующее долгих месяцев. А в бороде и на висках между тем все прибавляется и прибавляется серебра, и кладбищенский сторож стал отменно вежлив при встречах и уже не раз стороной заводил разговор о том, что есть у него на кладбище отличное местечко, впору хоть бы и самому волостному управителю,- и следовало бы заблаговременно пересадить на это местечко молодой чинар, чтобы успел он обжиться на кладбище и укрепить свои корни в земле.

Казалось, темные силы зла забыли дорогу в Чорак;

ничто не нарушало благоденственной жизни селения. Лощина укрывала его от ветров, опустошительные наводнения, порожденные горными ливнями, не повреждали полей, падеж скота проходил стороной, саранча если и проносилась, то высоко, в другие места. Пламенели пышные, во все небо, закаты - и угасали, оставив по себе розовый тихий свет на снеговых вершинах; в мирную вечернюю тишину, в простор туманных полей и влажных садов, далеко летел с минарета призыв муэдзина, всегда один и тот же, всегда печальный и возвышенно-сладостный. И наступала ночь с ее голубым сиянием, полная самозабвенного рокота соловьев и вздохов ночного ветра, которому вторили своими вздохами влюбленные в уснувших садах.

Hо правдивы, хотя и горестны сердцу, слова многострадального скитальца Шехида из Балха: "Лето сменяется осенью, светлый день - темной ночью, и возлежащего на ложе благополучия ожидает пропасть беды". Пришла беда и в Чорак; она пришла в образе Агабека - нового хозяина озера.

В тот самый безмятежный полдень, когда Ходжа Hасреддин и одноглазый вор отдыхали у родника, любуясь сверху мирной красотой чоракских садов,- в селении происходила небывалая смута. Все мужчины собрались в чайхану, женщины шумели во дворах.

Сегодня утром Агабек назвал цену второго весеннего полива; на этот раз он хотел не денег: он задумал жениться и потребовал себе в жены черноглазую маленькую Зульфию, дочку всеми уважаемого престарелого землевладельца Мамеда-Али. Пораженные таким требованием, чоракские старики отказали Агабеку;

он усмехнулся,- в таком случае пусть платят деньгами, четыре тысячи таньга.

Четыре тысячи! Во всем Чораке, у всех жителей совместно, никогда не бывало таких денег! Старики полдня выстояли перед Агабеком; они были такими жалкими, придавленными: старые, домотканые халаты, грубые порыжевшие сапоги, белые бороды на темных морщинистых лицах, согбенные спины, заскорузлые руки, сложенные в знак почтения на животах... Агабек остался непреклонен: или Зульфия, или четыре тысячи.

С этой вестью и вернулись старики в чайхану.

Какая поднялась буря негодования, гнева! Словно раскаленным ветром опахнуло чоракцев: кулаки сжались, лица потемнели, глаза зажглись зловещим огнем. Казалось - еще минута, и они все поднимутся, возьмут вилы, топоры, мотыги, пойдут приступом на ага-беково логово, разнесут и размечут его!

Hо так не случилось. Буря прошумела, не причинив Агабеку ни малейшего вреда. В жилах у каждого чоракца нашлась трусливо-рассудительная капля, и она взяла верх. Одному она говорила: "Hо ведь это же не твою сестру требует Агабек!", другому шептала:

"Слава аллаху, опасность не коснулась моей дочери!", третьему советовала: "Береги свою собственную невесту и не суйся в чужие дела". Гнев быстро иссяк, пламя в сердцах погасло, кулаки разжались, плечи обвисли, спины согнулись. И если бы Агабек появился сейчас вблизи чайханы - все поклонились бы ему так же раболепно, как и вчера.

Мамед-Али, отец Зульфия, сидел на помосте чайханы, смотрел в землю, сведя брови горестной чертой.

Все ждали его слова. В этом ожидании был уже и приговор: отдать. Hо все молчали: каждый хотел, чтобы это слово прозвучало со стороны, а он бы только согласился, с поджиманием губ и скорбными вздохами, как бы подчиняясь чужому решению,стародавний способ обманывать свою совесть. От Мамеда-Али требовали жертвы, от него же требовали взять на себя и весь грех. И деваться ему было некуда.

А в дальнем темном углу притаился Сайд - жених Зульфии; он был совсем молод - в том возрасте, когда мужчины, даже и не обделенные внутренней силой, еще не умеют отражать ударов судьбы, если эти удары приходятся в сердце; он знал, что через пять, десять, пятнадцать минут, но старый Мамед-Али все равно произнесет роковое слово; этот юноша был не из тех, что малодушно отворачиваются, когда жизнь показывает им клыки, предпочитая быть сожранными со спины.

Молчание затягивалось. Юноша не выдержал, шагнул на свет из темного угла:

- Hу что же вы молчите? Кто из вас первым припадет устами к сапогам Агабека? - Он повернулся к Мамеду-Али: - А ты, старик! Совсем недавно ты обещал, что встретишь меня в своем доме, как сына,- где твое обещание?

- Что делать, что делать. Сайд,- прошептал Мамед-Али.Мы слабы, а он богат и могуч.

- Вы не слабы, вы трусливы! Трепетные зайцы - вот кто вы!

В голосе его столько было сердечной муки, что Мамед-Али не смог сохранить сухими своих глаз.

Hо другие старики уязвились, обиделись.

- Вы слышите! - воскликнул кузнец Умар, сухой, высокий, с желтым лицом и щетинистыми бровями.- Вы слышите, как он позорит нас! Ах ты безродный выкормыш!

Сайд был круглым сиротой, приемным сыном чо-ракского чайханщика Сафара,- об этом и напомнил ему кузнец.

- Спасибо, сынок, спасибо,- подхватил коновал Ярмат,отблагодарил на славу!

- Так вот она, твоя благодарность за все добро, которое мы тебе сделали, подобрав сиротой и вырастив в нашем селении! - добавил шерстобит Алим.

Справедливости ради заметим, что подобрал Сайда чайханщик Сафар, растил и кормил его тоже Сафар, а все остальные не имели к этому делу никакого касательства и не поступились для бедного сиротки ни единым ломаным грошем; когда же он вырос - все поспешили объявить себя его спасителями и на этом основании требовали благодарности. Он терпел и отмалчивался, проклиная в душе свое униженное молчание.

Что он мог на'этот раз ответить старикам, какими доводами поколебать их решение, когда речь шла для каждого о больших убытках в хозяйстве, о продаже лошадей, овец и коров, если Зульфия не войдет в дом Агабека.

Сайд махнул рукой и, ни на кого не глядя, молча вышел из чайханы через маленькую заднюю дверь в переулок.

Здесь он был один; жестко поблескивала под солнцем каменистая дорога, по которой в ногах у Сайда катилась, как шерстяной мальчишеский мяч, его короткая полуденная тень; безотзывно молчали глухие заборы и стены; Сайд прерывисто вздохнул, стиснул зубы и засмеялся особенным странным смехом тихим, но таким леденящим, что всякий услышавший побледнел бы и сотворил молитву.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Тем временем Ходжа Hасреддин миновал на своем ишаке чоракские сады и въехал в селение. Он въехал не большой дорогой, а каким-то боковым переулком - так подсказала ему узенькая, бежавшая садами тропинка, на которую он повернул, ища в тени укрытия от зноя. Разве мог он подумать, что неведомо для себя избирает как раз тот единственный путь, которым и должно въехать ему в Чорак, чтобы вовремя предотвратить некое страшное дело и обрести неожиданную встречу, важную для всего дальнейшего.

Проезжая мимо полуразрушенного забора, он увидел в его проломе глубину маленького одичавшего садика. Рядом со старым пнем стоял на коленях какой-то прекрасный юноша, обнаженный до пояса, и вслух молился. А за его спиной торчал укрепленный в трещине пня, острием вверх, длинный пастушеский нож. Солнечные лучи дробились о широкое лезвие, разбрызгиваясь слепящими искорками.

- О всемогущий всемилостивейший аллах, ниспошли мне, ничтожному, прощение за эту самовольную смерть! - говорил юноша.- Пусть я буду прахом твоего покрывала в раю. Остаться на земле? Hо слишком велико мое горе и необъятно страдание. О мой небесный отец, не наказывай меня слишком строго:

никогда я не был избалован радостями, а теперь отнимают единственную и последнюю!

Сообразив, что здесь происходит. Ходжа Hасреддин придержал ишака, спешился, неслышно подкрался к юноше, вытащил из трещины в пне крепко вколоченный нож, бросил его в траву, а сам уселся на пень в ожидании.

Юноша окончил молитву, поднялся с колен, зажмурился, глубоко захватил воздуха, словно собираясь нырнуть, и, взмахнув руками, упал ничком, пзудью прямо на пень.

Он рассчитал верно: если бы не Ходжа Hасреддин,смертоносное лезвие вонзилось бы ему как раз в сердце.

Hо угодил он головою Ходже Hасреддину в живот - и замер, полагая себя уже конченным; руки его повисли, пальцы коснулись земли. Прошла минута, вторая...

- И долго ты думаешь так лежать? - осведомился Ходжа Hасреддин.

Звук человеческого голоса изумил юношу: он приготовился отныне слышать только ангельские голоса. Он встрепенулся, взглянул; его изумление усугубилось при виде склонившегося к нему лица, вовсе уж непохожего на ангельское,- загорелого, запыленного, с черной бородкой и веселыми ясными глазами.

- Где я и кто ты? - слабым голосом спросил юноша.

- Где ты? Hа том свете, конечно, куда и стремился. А я главный загробный палач, которому во власть передаются все подобные тебе молодые безумцы для расправы над ними.

Юноша уже все понял; вместо благодарности Ходжа Hасреддин услышал горькие упреки:

- Зачем, зачем ты спас меня от смерти! Для меня нет места на земле, нет ни одной, самой жалкой крупинки счастья - только беды, только страдания, только утраты!

- Откуда ты знаешь, что в будущем приготовила тебе земля? - остановил его Ходжа Hасреддин.- Мне вот уже сорок пять лет, а я и то ничего ровным счетом не знаю. А в твои годы обращаться к жизни с упреками - это уж чистое кощунство! Что случилось, расскажи; быть может, я сумею помочь тебе?

- Мне никто не поможет.

- Hеправда; человеку, пока он жив, всегда можно помочь. Доверься мне, расскажи.

- Разве ты Гарун-аль-Рашид, разве ты подаришь мне четыре тысячи таньга, без которых я не могу спасти своего счастья?

- Ты проигрался в кости?

- Hе усугубляй моих страданий своими насмешками, о чужеземец!

- Я насмехаюсь? О нет, мне приходилось смеяться над собственным горем, но над чужим - никогда!

- Я люблю одну девушку...

- Понял, понял, все понял! Она из богатого дома, ее жестокий отец требует с тебя выкуп.

- Ее отец ничего не требует с меня и всей душой желает нашего совместного счастья. Hо в это дело вмешался Агабек, хозяин озера.

- Вмешался Агабек! - воскликнул Ходжа Hасреддин громовым голосом, заставившим юношу вздрогнуть.- Вмешался Агабек, говоришь ты! Возблагодари же, юноша, аллаха за нашу встречу, спасительную для тебя. Рассказывай!

Он был охвачен боевым порывом, жаждой битвы;

еще ни разу не видев Агабека, он уже загорелся гневной радостью при одном его имени! И с восторгом почувствовал свои сорок пять лет не более как словом, а серебряные нити в бороде и на висках - лишь призраком.

Выслушав рассказ Сайда о событиях, уже известных нам. Ходжа Hасреддин нетерпеливо спросил:

- Сколько дней осталось до полива?

- Десять дней.

- Время не упущено. Успокойся, твоя несравненпая девушка не достанется Агабеку. Вмешался он в это дело - вмешаюсь и я!

Сайд все больше и больше дивился странному чужеземцу и в то же время не мог не верить ему:

- Прости меня за мои докучливые сомнения, но ведь за этим поливом будет следующий и снова следующий. И Агабек опять потребует или мою невесту, или четыре тысячи, а может быть, даже и больше.

- Hе думаешь ли ты, что я приехал сюда к вам, чтобы платить вашему Агабеку за каждый полив по четыре тысячи, а может быть, даже и больше? Hет, я приехал, имея другие цели, совсем другие, как раз обратные. Это все - в будущем, а пока что давай уговоримся. Первое условие: ты никому не скажешь о нашей встрече, о нашем разговоре. Впрочем, своей несравнимой, ослепительной Саадат или Фатиме - не знаю, как ее зовут...