Предисловие
Весной 1944 года перед закатом солнца два человека сидели на скамье в том живописном месте волжского откоса, откуда видно слияние Оки и Волги. Реки были в полном весеннем разливе, серебряные дали простирались до горизонта, вспыхивали багряным золотом, — это была картина, которую без волнения не может видеть ни один человек: великая река, необъятные просторы русской земли и стены Нижегородского Кремля, венчающие высокий зеленый берег.
Естественно, что мы в эту минуту заговорили о человеке, чья необыкновенная жизнь связана с этим городом и великой рекой, заговорили об Алексее Максимовиче Горьком; вспомнили: именно здесь, на откосе, произошел важный для Горького, для всей его будущей жизни разговор с писателем Короленко…
Когда совсем стемнело, до нас донесся по радио голос и песня того человека, которого так любил и высоко ценил Горький, ценил, как гениального русского артиста… Голос, полный неповторимой прелести и выразительности, проникновенной музыкальности и чувства, голос волжанина, сына этой земли — Федора Шаляпина.
Неизъяснимое волнение охватило нас. По-особенному звучала для нас эта русская песня на волжском откосе в те дни, когда наш могучий народ наступал на врага, гнал его с советской земли всей своей грозной мощью…
А песня все звучала, и неповторимый голос трогал до глубины души; так мог петь только сын народа, русский гений, Шаляпин.
И вспомнилось слово, сказанное о нем Горьким:
«Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ! Вот плоть от плоти его, человек своими силами прошедший сквозь терния и теснины жизни… чтобы петь всем людям о России, показать всем, как она — внутри, в глубине своей — талантлива и крупна, обаятельна…»
Безмерная любовь к родине слышится в этих словах великого русского писателя, любовь к одному из даровитейших ее сынов, положившему много труда во славу русского и мирового искусства.
1
В 1873 году в семье крестьянина Вятской губернии села Логуновское Ивана Шаляпина родился сын, которого нарекли Федором.
В то время Шаляпины поселились в шести верстах от Казани, в деревне Ометово, потом переехали в город, в Суконную слободу. Иван Шаляпин научился грамоте у сельского пономаря, трудом и упорством добился некоторого образования и служил писцом в канцелярии.
Быт в семье Шаляпиных был схожим с бытом дома Кашириных на Успенском Съезде в Нижнем Новгороде, где провел детство Алеша Пешков, в будущем великий русский писатель Максим Горький.
Дед Алеши Пешкова, «нижегородский цеховой, красильного цеха» Василий Каширин, безжалостно тиранил бабушку, жалевшую и голубившую внука. Отец Шаляпина избивал его мать — добрую русскую женщину. Однажды Федя Шаляпин попробовал защитить мать. Отец жестоко расправился с ним, вытолкнул в одном белье на улицу в двадцатиградусный мороз.
В трезвом виде отец Шаляпина, по свидетельству сына, был тихий, молчаливый, вежливый человек со странностями.
С пожелтевшей фотографической карточки на нас глядит скуластое лицо сурового, седобородого человека в высокой барашковой шапке, лицо крестьянина, изведавшего лишения, тяжелую трудовую жизнь.
Пил Иван Шаляпин сначала в дни получки, по двадцатым числам каждого месяца, а потом стал пить каждый день. Запомнились Федору Шаляпину эти двадцатые числа, ожидание возвращения отца из трактира и мать, в страхе ожидающая этого возвращения хозяина дома, кормильца. Быт вокруг был страшный, во всей слободе одни и те же сцены: пьянство, побои, бедность, грызня.
Все же отец Федора Шаляпина понимал полезность ученья, знания грамоты, хотя бы потому, что грамотный мог пристроиться на службу в контору. Федора отдали в приходскую школу. Потом отдали учиться ремеслу: сначала сапожнику, потом плотнику.
«Сколько колотушек я за это время получил, знает один бог», — впоследствии вспоминал Шаляпин.
Однажды взвалили на мальчика тяжелое бревно. Он упал под тяжестью бревна, но не заплакал. «К чему плакать? Завтра ведь все равно заставят таскать такие же бревна».
Сверстники его жили так же, как он, так же, как его, Федора Шаляпина, их отдавали мастеру в ученики. Много лет спустя, уже знаменитый, всемирно известный артист, Шаляпин, приезжая как гастролер в Казань на концерт, встречал измученных тяжелой жизнью людей, своих товарищей из Суконной слободы.
Откуда же в этом суровом быту могла пробудиться в мальчике любовь к искусству?
С детских лет он наблюдал, как труженики находили утешение в песне, в песне рассказывали о своем горе. Женщины под жужжание веретен пели о белых пушистых снегах, о девичьей тоске, о лучинушке, жалуясь, что она неясно горит. «А она и в самом деле неясно горела…» — вспоминает Шаляпин свое детство, бедную избу, тусклый огонек лучины.
Так родилась в Федоре Шаляпине любовь к песне.
Народные песни были и первой школой пения. Народ пел о своей горькой судьбине, и естественно, пел и подросток Шаляпин. Хотелось петь так, чтоб хватало за душу, но люди, считавшие себя знатоками, находили голос мальчика необработанным.
Неотразимое впечатление на Шаляпина произвели уличные артисты, и прежде всего клоун Яков Мамонов — «знаменитый паяц Яшка».
Люди старшего поколения помнят балаганы на Масленой неделе и просто уличных комедиантов, выступающих во дворах на потертом коврике, эти детские воспоминания обычно сохраняются надолго, если не навсегда.
«Очарованный артистами улицы, я стоял перед балаганом до той поры, что у меня закоченели ноги и рябило в глазах от пестроты одежды балаганщиков.
— Вот это — счастье, быть таким человеком, как Яшка! — мечтал я.
Все его артисты казались мне людьми, полными неистощимой радости; людьми, которым приятно паясничать, шутить и хохотать…» — такими были детские впечатления Шаляпина.
Ученье у плотника кончилось, Федя Шаляпин знал грамоту и поступил на службу в ссудную кассу «Печенкин и компания», потом в счетную палату на должность переписчика. Получал восемь рублей в месяц. Потерял важную бумагу — выгнали. Служил переписчиком и в духовной консистории.
«Мне было двенадцать, когда я в первый раз попал в театр. Шла пьеса с пением — «Русская свадьба». Второй пьесой, которую я видел, была «Медея». Она заставила меня громко рыдать», — вспоминал Шаляпин.
Можно вообразить себе театр в Казани в те времена и актеров того времени. Сомнительно, чтобы все артисты были на высоте, но первое знакомство с настоящим театром произвело огромное впечатление.
«Театр свел меня с ума, сделал почти невменяемым… Дома я рассказывал матери о том, что видел, — меня мучило желание передать ей хоть малую частицу радости, наполнявшей мое сердце…
Мне особенно хотелось рассказать ей о любви, главном стержне, вокруг которого вращалась вся приподнятая театральная жизнь. Но об этом говорить было почему-то неловко, да и я не в силах был рассказать об этом просто и понятно: я сам не понимал, почему это в театре о любви говорят так красиво, возвышенно и чисто, а в Суконной слободе любовь — грязное, похабное дело, возбуждающее злые насмешки; на сцене любовь вызывает подвиги, а в нашей улице — мордобой? Что же, есть две любви? Одна считается высшим счастьем жизни, а другая — распутством и грехом?
Разумеется, я в то время не очень задумывался над этим противоречьем, но, разумеется, я не мог не видеть его, уж очень оно било меня по глазам…»
В этих воспоминаниях Шаляпина открываются нам печальные картины жизни и быта, которые с такой силой и гневом потом рисовал нам Горький.
«Это было тяжелое для меня время. У меня мелькали даже мысли о самоубийстве. Теперь я с радостью оглядываюсь на это тяжелое время, потому что страдания— лучшая школа для науки о том, как нужно жить», — вспоминал позже Шаляпин.
Как мы увидим впоследствии, страдания в юности не научили артиста, «как нужно жить», но, несомненно, тяжкая жизнь отразилась на его характере.
В Казани же произошло первое соприкосновение пятнадцатилетнего Шаляпина с искусством. Он — статист в театре, кричит «ура» в честь Васко да Гама в опере Мейербера «Африканка». В летнем саду, в драматическом театре он исполняет свою первую роль — жандарма Роже во французской мелодраме «Бандиты». Шаляпин должен был играть неуклюжего, неловкого парня.
«Я онемел от восторга… Но когда я вступил на сцену, то почувствовал невыразимый страх. Я неловко подошел к рампе, хотел что-то сказать, сделал жест, но от испуга я как бы лишился голоса и остался на месте с открытым ртом. Момент был трагический. Публика потеряла терпение… Пришлось опустить занавес. Меня после этого случая с позором выгнали».
Потом Шаляпин сыграл Держиморду в «Ревизоре». Жизнь была не сладкая, но все же привлекательнее жизни писца в ссудной кассе или в духовной консистории.
После первых, не слишком удачных дебютов на сцене Шаляпин выступает в концерте вместе с фокусниками. Выступает как чтец-декламатор, читает Некрасова, в середине чтения останавливается, мрачно произносит: «Забыл» и уходит с эстрады. Смех и аплодисменты. Шаляпин возвращается, читает сначала и опять замолкает, улыбается и опять то же: «Забыл». Публика смеется, хлопает — какое-то обаяние есть в этом долговязом, нескладном парне. Вот и все лавры, но зато терний сколько угодно.
От голода подводит живот, нет крова. Шаляпин сходится с бродягами, босяками, пьет с ними водку и поет им. Бродяги слушают и хвалят:
— Хорошо поешь, черт тебя дери…
Мечта о том, чтобы стать артистом, не оставляет Шаляпина. Вспоминая «паяца Яшку», уличного актера, он говорит: «…может быть, именно этому человеку, отдавшему себя на забаву толпы, я обязан рано проснувшимся во мне интересом к театру, к «представлению», так не похожему на действительность».
— В дворники надо идти, скважина, в дворники, а не в театр. Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба, скотина! А что в театре хорошего? — наставляет Федю отец.
«Скважина» — эту обидную кличку отец почему-то придумал для сына.
В летнем театре в Казани Шаляпин познакомился с артистами, они советуют ему попробовать себя в опере. Антрепренер Семенов-Самарский собирает труппу для Уфы. Шаляпина принимают в труппу, жалованье пятнадцать рублей в месяц. Случай помогает Шаляпину выдвинуться. Заболел артист, партия стольника в «Гальке» поручена Шаляпину. Успех!
«Мне аплодировали. Этот первый успех так подействовал на меня, что я убежал, споткнулся и растянулся во всю свою длину. Аплодисменты смешались с хохотом, и я еле добрался до своей уборной… Второе мое выступление было в «Трубадуре», в роли Фердинанда».
Антрепренер прибавил Шаляпину пять рублей жалованья и назначил «бенефис», который актеры называли «артистическими именинами». В свой первый бенефис Шаляпин пел Неизвестного в «Аскольдовой могиле».
«За это я получил восемьдесят пять рублей и серебряные часы. Это было самое счастливое время моей жизни».
Кроме часов, Шаляпин завел кожаную куртку на красной байковой подкладке. В таком виде он вернулся после своего первого театрального сезона к родителям, которые к тому времени переехали в Самару. Но после успеха в Уфе — снова незавидное существование, бродячая жизнь, переписка казенных бумаг.
Печально сложилась жизнь родителей Шаляпина.
В книге «Страницы из моей жизни» Шаляпин описывает свое возвращение после Уфы.
«Из окна я увидел, что во двор вошла мать с котомкой через плечо, сшитой из парусины, потом она явилась в комнате, радостно поздоровалась со мной и, застыдившись, сняла котомку, сунула ее в угол.
— Да, — сказал отец, — мать-то по миру ходит!»
( Скачать книги в fb2 и txt вы можете через поиск в библиотеке, не путать с поиском по читальному залу, т. к. разные CMS и БД )
Рассказ нечаянного революционера
Посвящается Туве, Патриции, Даниеле и Селесте. Я всегда мечтал быть в окружении молодых женщин - благодаря вам моя мечта сбылась.
Посвящается Тиа и Кейли. Как же я счастлив!
В этом посвящении нельзя не упомянуть некоторые важные имена. Вот они:
Мы благодарим нашего редактора Адриана Закхайма, который всегда чутко откликался на наши потребности; Эрин Ричнов, помощницу редактора в Harper Collins, которая больше нас самих была в курсе этого проекта; наших агентов Билла Глэдстоуна из Waterside Productions и Криса Дала из ICM, которые присылали нам чеки с неимоверной скоростью; Саре Торвальдс, у которой самая лучшая память в Финляндии и Скандинавии и которая владеет тремя языками, а также Вильяма и Руфь Даймонд, которые прочитали рукопись, постоянно приговаривая: "Нет, совсем неплохо"
Предисловие переводчика
Переводить эту книгу было очень интересно и очень трудно. Надеюсь, что в результате читать ее будет интересно и легко. Во всяком случае я постаралась взять большую часть трудностей на себя. При этом трудности были двух видов. Во-первых, нужно было изложить по-русски программистские пассажи, балансируя на грани строгой терминологии и жаргона, как это делают авторы. А во-вторых сделать исходно ориентированный на американского читателя и насыщенный американскими реалиями текст понятным читателю российскому.
В рамках первой задачи пришлось принять несколько решений, которые заведомо не всем понравятся. Вот, например, базовая аббревиатура - PC. В английском языке она используется двояко, обозначая не только персональные компьютеры вообще, но и определенную категорию таких компьютеров - в советские времена они назывались "IBM-совместимыми". Не рискуя пугать современного читателя столь допотопным термином, я сохранила для их обозначения в русском тексте аббревиатуру PC.
Слово "хакер", которым в последнее время стали называть криминальных представителей компьютерного мира, в книге - в соответствии с замыслом Линуса - употребляется в своем первоначальном смысле для обозначения людей, крайне увлеченных программированием. В качестве синонима "хакера" используется и слово "программер" (хотя в последнем нет такого сильного акцента на увлеченность).
Следуя раскованному стилю первоисточника, я порою прибегала к жаргонным словечкам, но кое в чем пошла и наперекор традициям российских "программеров". В частности, мне очень хочется изгнать из употребления нелепую "Силиконовую долину". Дело в том, что Silicon Valley - не географической название (которое чаше всего транслитеруют, например: Hollywood - Голливуд), а образное выражение. Поэтому его нужно перевести (как это сделали, например, с поэтическим псевдонимом Голливуда: dream factory - фабрика грез). При этом следует учесть, что слово "silicon" обозначает "кремний", а вовсе не "силикон" (которому соответствует английское "silicone"). Понятно, что название Silocon Valley связано с применением кремниевых микросхем (а вовсе не силиконовых бюстов!).
Для решения второй задачи пришлось провести массу микроисследований. Множество вскользь брошенных авторами фраз апеллировало к жизненному опыту их соотечественников и ничего мне (думаю, как и многим российским читателям) не говорило. В результате поисков в Интернете, опроса коллег и переписки с Линусом (который охотно и терпеливо отвечал на все вопросы) мне удалось существенно расширить свои знания о том, как живут американцы и финны.
Теперь мне известно, чем пахнет Кинг-Сити, лечит ли гравлакс от похмелья, как делать сэндвичи с зефиром и многое-многое другое. Какими-то знаниями я честно поделилась с читателями, а кое-что пришлось (по согласованию с Линусом) изменить. Например, псевдофинского Олененка Никки, придуманного Даймондом специально для американских читателей, Линус посоветовал заменить каким-нибудь хорошо узнаваемым финским персонажем русского фольклора. Из имеющегося многообразия я выбрала "горячих финских парней".
Хочется отметить, что перевод книги о самом знаменитом проекте с открытыми исходниками тоже проходил в режиме "открытых исходников". Помимо редакторов Евгения Радченко и Сауле Туганбаевой, существенно улучшивших первоначальный вариант перевода, мне очень помогли участники Интернет-форума русских переводчиков и другие добровольные помощники. Большое спасибо Марине Бурковой, Владимиру Вагину, Алексею Глушенко, Рейчел Дуглас, Антону Ивлеву, Евгении Канищевой, Ирине Книжник, Ирине Кудряшовой, Галине Коннел, Алисе Ляндрес, Евгению Мамонтову, Наталии Михайловой, Антону Пищуру, Анне Плисецкой, Миколе Романовскому, Дмитрию Самойлову, Алле Тофф, Линусу Торвальдсу, Аскару Туганбаеву, Диару Туганбаеву, Екатерине Усиловой, Александру Ушакову, Владимиру Филоненко, Ирине Худ, Яну Шапиро и Сяргею Шупе.
Коллеги, живущие в Америке, объяснили мне смысл некоторых шуток. Специалисты в финансовой области подсказали биржевую терминологию. Одни помогли сохранить каламбур, другие - справиться с замысловатой грамматической конструкцией. Во многих случаях только благодаря этим участникам проекта мне удалось не исказить мысль авторов книги.
Однако в моих ошибках прошу никого не винить :-)
Наталья Шахова, руководитель агентства EnRus
Одно только меня тревожило: как же при таком образе жизни он встретит хорошую девушку?
Анна Торвальдс
Введение.
По следам одной революции
В калейдоскопе революций минувшего века нашлось место и для этой. Почти на излете двадцатого столетия всеобщее внимание в одночасье завоевала операционная система Linux. Вырвавшись из тесной комнаты своего создателя Линуса Торвальдса, она стала идолом целой армии хакеров. Под ее внезапным напором одна за другой сдавались корпоративные крепости властителей планеты. Порожденная программистом-одиночкой, она привлекла миллионы пользователей со всех континентов (включая Антарктиду) и даже из космоса (если считать форпосты НАСА). Именно она чаще других стоит сегодня на серверах, которые отвечают за информационную начинку Интернета, а создавшая ее структура - сложная сеть из сотен тысяч добровольцев-программистов - превратилась в самый крупный коллективный проект за всю историю человечества. В основе этого проекта лежит крайне простая идея (так называемый "принцип открытых, исходников"): информация - в данном случае исходный код, или базовые команды операционной системы - должна свободно и бесплатно предоставляться всем желающим ее усовершенствовать. И полученные усовершенствования тоже должны быть доступны всем свободно. Именно эта концепция в течение столетий лежала в основе развития науки. Теперь она переносится в корпоративную сферу, а потенциально может стать основой для создания любых самых совершенных вещей: от юридической системы до театральной пьесы.
Кое-кого такие перспективы не радуют. Круглая очкастая физиономия Линуса стала излюбленной мишенью для игры в дартс среди сотрудников корпорации Microsoft, впервые столкнувшейся с серьезной конкуренцией. Но большинство просто хочет побольше узнать об этом парне, который если и не стоял у истоков движения, то по крайней мере дал ему мощный толчок и стал его фактическим лидером. Однако чем популярнее становится Linux и модель открытых исходников, тем меньше Линусу хочется об этом разговаривать. Он стал революционером нечаянно: Linux возникла потому, что Линусу больше всего на свете нравилось играть на компьютере.
Поэтому, когда его уговаривают сделать доклад на каком-нибудь мероприятии, чтобы поклонники могли увидеть его живьем, Линус жизнерадостно предлагает выступить вместо этого мишенью в игре "сбей-его-в-воду". Это гораздо увлекательнее, объясняет он. И так можно набрать кучу денег. Однако устроители мероприятий неизменно отказываются. Они не так представляют себе революционную деятельность.
Революционерами не рождаются. Революции не планируются. Революциями нельзя управлять.
Революции случаются...
]]>Встреча с Ф. М. Достоевским
Б. П. БРЮЛЛОВ
Автор воспоминаний -- сын художника Павла Александровича Брюллова (1840--1914), профессор-искусствовед (он автор книги "По пути в музей". Л., 1929) Борис Павлович Брюллов (1882--1940).
ВСТРЕЧА С Ф. М. ДОСТОЕВСКИМ
(Со слов П. А. Брюллова)
И мелочи о великих людях бывают интересны. Особенно если они характерны. Тем более, что они теряются, уходят вместе с тем, как уходят живые современники этого человека, видевшие, знавшие его, разговаривавшие с ним, и сам он превращается уже из живой современной фигуры в некое "переживание", своего рода "отвлечение". Вот почему я рискую поделиться с читателем рассказом о характерной встрече с Ф. М. Достоевским, слышанным мною от моего ныне покойного отца, художника Павла Александровича Брюллова {П. А. Брюллов род. 17 авг. 1840 г., скончался 3 декабря 1914 г. (Примеч. Б. П. Брюллова).}. Произошло это во второй половине 70-х годов у известной женщины-математика С. В. Ковалевской1 и ее мужа Влад. Онуфр. Ковалевского, известного русского палеонтолога и геолога {Ковалевские были друзьями отца. Кстати, и С. В. Ковалевская приходилась ему троюродной сестрой и он был с ней на "ты" (Примеч. Б. П. Брюллова).}.
Отец мой пришел к Ковалевским вечером и застал там Достоевского и еще одного -- молодого индуса, приехавшего из Индии с тем, чтобы познакомиться с европейской культурой. Больше никого и не было. Индус, образованный молодой человек, знавший европейские языки -- английский и французский, собирался ехать в Западную Европу, и Достоевский по этому поводу стал развивать свои взгляды на относительную роль европейских рас и наций в культурном творчестве. Смысл его речи сводился к тому, что творцами-изобретателями в Европе были только романские нации, немцы же ничего не создали своего нового, а были только перерабатывателями и комментаторами того, что сделали романцы. Разговор перешел на конкретные примеры, на художественное творчество. И тут, характерно для Достоевского, конкретные явления приняли размеры громадных символов. "У греков, -- говорил он, -- вся сила их представления божества в прекрасном человеке выразилась в Венере Милосской, итальянцы представили истинную Богоматерь -- Сикстинскую Мадонну, а Мадонна лучшего немецкого художника Гольбейна? Разве это Мадонна? Булочница! Мещанка! Ничего больше!.." Взяли пример из литературы. "Позвольте, а "Фауст" Гете, разве это не оригинальное проявление, запечатление в одном фокусе глубокого творческого немецкого духа?" -- сказал кто-то. -- "Фауст" Гете? Это только переживание книги Иова, прочтите книгу Иова -- и вы найдете все, что есть главного, ценного в "Фаусте". -- "Позвольте,-- возразил мой отец, -- но в таком случае и Сикстинская Мадонна есть тоже переживание античности, античного представления красоты..." -- "Как! В чем же вы это видите?!" -- "Да во всем, во всей трактовке, в каждой складке драпировки"... Надо же было произнести это злосчастное слово. Что тут сделалось с Достоевским! Отец мой от слов переходил к изображению. Достоевский вдруг вскочил, схватился руками за голову, побежал, лицо его исказилось, и он только с каким-то негодованием и ужасом стал повторять: "Драпировка!.. Драпировка!.. Драпировка!.." Я прямо думал, что с ним припадок будет, говаривал отец. Все притаили дыхание. Но Достоевский сел и замолчал вовсе, перестал разговаривать, а вскоре и ушел. Отец мой, как художник, подошел к оценке картины с формальной точки зрения, а для Достоевского такая точка зрения, особенно в вопросах, связанных с религией, в которых он жил нутром, была совершенно неприемлема. Для него невыносима была мысль, что в Сикстинской Мадонне можно говорить о какой-то драпировке. Поэтому он и пришел в такое неистовое бешенство, услышав это слово, что отец мой, весьма упрямый спорщик, много лет спустя вспомнил: "Но, какое у него было лицо, когда он повторял это: "Драпировка!.. Драпировка!..""
ПРИМЕЧАНИЯ
Печатается по журналу "Начала", 1922, No 2. С. 264--265.
1 О дружбе Достоевского с С. В. Ковалевской и ее сестрой А. В. Корвин-Круковской см. в кн.: С. В. Ковалевская. Воспоминания и письма. М., 1961.
Знакомство мое с А. С. Грибоедовым
Я был предубежден против Александра Сергеевича. Рассказы об известной
дуэли, в которой он был секундантом, мне переданы были его противниками в
черном виде. Он уже несколько месяцев был в Петербурге, а я не думал с ним
сойтись, хотя имел к тому немало предлогов и много случаев. Уважая
Грибоедова как автора, я еще не уважал его как человека. "Это необыкновенное
существо, это гений!" - говорили мне некоторые из его приятелей. Я не верил.
Всякий энтузиазм в других порождал во мне холодность, по весьма
естественному рассуждению: чем более человек находится вне себя, тем менее
он способен ценить или измерять вещи глазами рассудка; следственно, те,
которые внемлют ему, должны дополнять своим разумом пустоту и, не увлекаясь
чувствами, более не доверять, чем верить. Впрочем, это правило применил я
только к заглазным похвалам. Электрическая искра восторга потрясала нередко
и меня, но не иначе, как от прикосновения. Притом частые восторги иных
друзей моих нередко вспыхивали от таких предметов, которые вовсе того не
стоили - как Макбет привидениями, я был пресыщен их чудесами и феноменами.
Знаки восклицания в преувеличенных письмах о нем не убеждали меня более, чем
двоеточия и многоточия, словом, я хотел иметь свое мнение и без достаточной
причины не менять старого на новое. Между тем, однако ж, как я <ни> упирался
с ним встретиться, случай свел нас невзначай. Я сидел у больного приятеля
моего, гвардейского офицера Н. А. М<ухано>ва , страстного любителя всего
изящного. Это было утром, в августе месяце 1824 года . Вдруг дверь
распахнулась; вошел человек благородной наружности, среднего роста, в черном
фраке, с очками на глазах.
- Я зашел навестить вас, - сказал незнакомец, обращаясь к моему
приятелю. - Поправляетесь ли вы?
И в лице его видно было столько же искреннего участия, как в его
приемах умения жить в хорошем обществе, но без всякого жеманства, без всякой
формальности; можно сказать даже, что движения его были как-то странны и
отрывисты и со всем тем приличны как нельзя более. Оригинальность кладет
свою печать даже и на привычки подражания. - Это был Грибоедов.
Обрадованный хозяин поспешил познакомить нас. Оба имени прозвучали
весьма внятно, но мы приветствовали друг друга очень холодно, даже не подали
друг другу руки. Разговор завязался по-французски о чем-то весьма
обыкновенном - наконец он склонился на словесность. Передо мною лежал том
Байрона, и я сказал, что утешительно жить в нашем веке по крайней мере
потому, что он умеет ценить гениальные произведения Байрона.
- Даже оценять многое выше достоинства, - сказал Грибоедов.
- Я думаю, это обвинение не может касаться авторов, каковы Гете или
Байрон, - возразил я.
- Почему же нет? Может быть, и обоих. Разве поклонники первого не
превозносят до небес его каждую поэтическую шалость? Разве не придают
каждому его слову, наудачу брошенному, тысячу противоположных значений? С
Байроном поступают еще забавнее, потому что его читает весь модный свет.
Гете толкуют, как будто оп был непонятен; а Байроном восхищаются, не понимая
его в самом деле. Никто не смеет сказать, что он проник великого мыслителя,
и никто не хочет признаться, что он не понял благородного лорда.
- Этому виной, я думаю, различные способы их выражения. Гете облек
мысли чувствами, между тем как Байрон расцветил чувства мыслью. Не всякий
дерзнет хвалиться своим умом; но всякий рад сказать, что у него есть сердце,
и, замечая, что Гете терзает более его ум, а Байрон чувство, полагает, что
легче разгадать последнее, чем первый, хотя то и другое равно трудно.
- Для того чтобы заглянуть в лицо к ним, для доступа к высотам их не
помогут ни ползки, ни прыжки: тут надобны крылья... И крылья орла, -
прибавил Грибоедов. - Солнечные лучи играют и в блёстке, и в капле, но
только масса воды может отразить целое солнце, только высокая душа может
обнять полную мысль гения. Что касается, однако ж, до характеристики
выражений в Гете и Байроне, она, мне кажется, слишком произвольна. Вы
назвали их обоих великими, и, в отношении к ним, это справедливо; но между
ними все превосходство в величии должно отдать Гете: он объясняет своею
идеею все человечество; Байрон, со всем разнообразием мыслей, - только чело-
века.
- Надеюсь, вы не сделаете этого укора Шекспиру. Каждая пьеса его
сохраняет единство какой-нибудь великой мысли, важной для истории страстей
человеческих, несмотря на грязную пену многих подробностей, свойственных
более веку, нежели человеку. Я не знаю ни одного писателя в мире, который бы
обладал сильнейшим языком и большим разнообразием мыслей. Вспомните, что он
проложил дорогу самому Гете. Вспомните, когда писал он...
- Все обстоятельства времени, просвещения благоприятствовали, конечно,
развитию крыльев Гете. Но я сужу не творца, а творения, и едва ли творения
Шекспира выдержат сравнение с гетевскими.
- Признаюсь вам, что я не могу понять суда, где красоты ставятся в
рекрутскую меру. Две вещи могут быть обе прекрасны, хотя вовсе не подобны.
Это правда, это осязаемая правда; мы спорили на ветер...
- Я готов пройти тридцать миль пешком, - промолвил он, улыбаясь,
по-английски цитируя Стерна, - чтоб поглядеть на человека, который во всем
наслаждается тем, что ему нравится, не расспрашивая, как и почему? Вы
англоман и поймете меня.
Мы скоро расстались, с меньшей холодностью, правда, Во без всяких
приветов и приглашений.
- Каков? - спросил меня с торжествующим видом приятель мой.
- Умный человек - и до сих пор только я не вижу в нем ничего
чрезвычайного. Конечно, он держался более в оборонительном положении, и ему
смешно было бы расстегнуться на первый случай и выставить напоказ все свои
достоинства; по крайней мере, я не нахожу причины Переменять своего мнения.
Ум и сердце, человек и автор - не все равно!
Я думал так и ошибался. Дальнейшие опыты и думы, более глубокие,
убедили меня, что истинно умный человек - наверно человек добрый, и что
произведения автора есть отпечаток его души. Маска, приемлемая на себя
сочинителем, обманывает только сначала; век нельзя притворяться. Одна мысль,
одно слово изменяет самому хитрому лицемеру, умей только схватить его.
Вскоре после ужасного наводнения в Петербурге Ф. В. Булгарин, у
которого сидел я, дал мне прочесть несколько отрывков из грибоедовской
комедии "Горе от ума". Я уже не раз слышал о ней; но изувеченные изустными
преданиями стихи не подали мне о ней никакого ясного понятия.
Я проглотил эти отрывки; я трижды перечитал их. Вольность русского
разговорного языка, пронзительное остроумие, оригинальность характеров и это
благородное негодование ко всему низкому, эта гордая смелость в лице Чацкого
проникла в меня до глубины души. "Нет, - сказал я самому себе, - тот, кто
написал эти строки, не может и не мог быть иначе, как самое благородное
существо". Взял шляпу и поскакал к Грибоедову.
- Дома ли?
- У себя-с.
Вхожу в кабинет его. Он был одет не по-домашнему, кажется, нуда-то
собирался.
- Александр Сергеевич, я приехал просить вашего знакомства. Я бы давно
это сделал, если б не был предубежден против вас... Все наветы, однако ж,
упали пред немногими стихами вашей комедии. Сердце, которое диктовало их, не
могло быть тускло и холодно.
Я подал руку, и он, дружески сжимая ее, сказал:
- Очень рад вам, очень рад! Так должны знакомиться люди, которые поняли
друг друга. В ответ на искренность вашу заплачу тоже признанием... не все
мои друзья были вашими; притом и холодность ваша при первой встрече,
какая-то осторожность в речах отбили у меня охоту быть с вами покороче.
После меня разуверили в этом, и теперь объяснилось остальное. Очень рад, что
я ошибся.
После нескольких слов о потопе, который проник и в его квартиру, я
встал.
- Вы собираетесь куда-то ехать, Александр Сергеевич, не задерживаю вас.
- Признаться, хотел было ехать на обед; но, пожалуйста, останьтесь и
будьте уверены, что для меня приятнее потолковать о словесности, чем скучать
за столом.
Вы, верно, уже обедали (было около пяти часов), а мне нередко случается
позабывать за книгою обед и ужин.
- По несчастью, я не книга, Александр Сергеич, - сказал я, шутя.
- И слава богу! Человек-книга никуда не годится.
Не желая, однако ж, воспользоваться его снисходительностью, я
раскланялся и просил его "Горе от ума" для прочтения.
- Она у меня ходит по рукам; но лучше всего приезжайте завтра ко мне на
новоселье обедать к П. Н. Ч. . Он на вас сердит за критику одного из
друзей своих, а друзья у него безошибочны, как папа; но он благороднейший
человек, и я помирю вас . Вы хотите читать мою комедию - вы ее услышите.
Будет кое-кто из литераторов; все в угоду слушателей-знатоков: добрый обед,
мягкие кресла и уютные места в тени, чтоб вздремнуть при случае.
Я дал слово, и мы расстались.
Разумеется, я не замедлил на другой день явиться по приглашению. Обед
был без чинов и весьма весел. С полдюжины любителей, человека четыре
литераторов составляли общество. Часов в шесть началось чтение. Грибоедов
был отличный чтец. Без фарсов, без подделок он умел дать разнообразие
каждому лицу и оттенять каждое счастливое выражение.
Я был в восхищении. Некоторые из любителей кричали "прелесть,
неподражаемо!" и между тем не раз выходили в другую комнату, чтоб
"затянуться". Один поэт повторял "великолепно" при всяком явлении, но потом
в антракте, встретив меня одного, сказал:
- Великолепно! Но многое, многое надо переделать, et puis quel jargon!
и что за жаргон! (фр.) Что за комедия в четыре действия!
- Неужели вы находите, что мало четырех колес для дрожек, на которых
ездите? - отвечал я и оставил его проповедовать, как надобно писать
театральные пьесы .
Чтение кончилось, и все обступили автора с поздравлениями и
комплиментами, которые принимал он очень сухо. Видно было, что он взялся
читать не для жатвы похвал, а только чтоб отделаться от неотступных просьб
любопытных. Я только сжал ему руку, и он отвечал мне тем же. С этих пор мы
были уже нечужды друг другу в тем чаще я мог быть с ним.
Обладая всеми светскими выгодами, Грибоедов не любил света, не любил
пустых визитов или чинных обедов, ни блестящих праздников так называемого
лучшего общества. Узы ничтожных приличий были ему несносны потому даже, что
они узы. Он не мог и не хотел скрывать насмешки над подслащенною и
самодовольною глупостью, ни презрения к низкой искательности, ни негодования
при виде счастливого порока. Кровь сердца всегда играла у него на лице.
Никто не похвалится его лестью; никто не дерзнет сказать, будто слышал от
него неправду. Он мог сам обманываться, но обманывать - никогда. Твердость,
с которою он обличал порочные привычки, несмотря на знатность особы,
показалась бы иным катоновскою суровостью, даже дерзостью; но так как видно
было при этом, что он хотел только извинить, а не уколоть, то нравоучение
его, если не производило исправления, по крайней мере, не возбуждало и
гнева.
Он не любил женщин, так, по крайней мере, уверял он, хотя я имел
причины в этом сомневаться. "Женщина есть мужчина-ребенок", - было его
мнение. Слова Байрона "дайте им пряник да зеркало, и они будут совершенно
довольны" ему казались весьма справедливыми . "Чему от них можно
научиться? - говаривал он. - Они не могут быть ни просвещенны без
педантизма, ни чувствительны без жеманства. Рассудительность их сходит в
недостойную расчетливость и самая чистота нравов в нетерпимость и ханжество.
Они чувствуют живо, но не глубоко. Судят остроумно, только без основания, и,
быстро схватывая подробности, едва ли могут постичь, обнять целое. Есть
исключения, зато они редки; и какой дорогою ценой, какой потерею времени
должно покупать приближение к этим феноменам. Одним словом, женщины сносны и
занимательны, когда влюбишься".
Вся жизнь его, деятельность, проведенная или на бивуаках кавказских,
или в азиатских городах Грузии и Персии, имела много прелестей или, по
крайней мере, занимательности и без общества женщин, и это самое породило в
нем убеждение, что в политическом быту мы должны осудить женщин на азиатское
или по крайней мере на афинское заключение. "Они рождены, они предназначены
самой природой для мелочей домашней жизни, - говаривал он, - равно по силам
телесным, как и умственным. Надобно, чтоб они жили больше для мужей и детей
своих, чем невестились и ребячились для света. Если б мельница дел
общественных меньше вертелась от вееров, дела шли бы прямее и единообразнее;
места не доставались бы по прихотям и связям родственным или меценатов в
чепчиках, всегда готовых увлечься наружностью лиц и вещей, - покой браков
был бы прочнее, а дети умнее и здоровее. Сохрани меня бог, чтоб я желал
лишить девиц воспитания, напротив, заключив в кругу теснейшем, я бы желал
дать им познания о вещах, гораздо основательнее нынешних" .
КОММЕНТАРИИ
СЛИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ
АКАК - Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Издание
Архива Главного управления наместника кавказского, т. I-X. Тифлис,
1866-1886.
Алфавит - Восстание декабристов. Материалы, т. VIII,
Алфавит декабристов. Л., 1925.
Арапов - П. Арапов. Летопись русского театра. СПб., 1861.
Беседы в ОЛРС - "Беседы в Обществе любителей российской словесности при
Московском университете".
BE - "Вестник Европы".
ВЛ - "Вопросы литературы".
Воспоминания - "А. С. Грибоедов в воспоминаниях современников". М.,
1929.
ГБЛ - Государственная библиотека им. В. И. Ленина (Москва). Рукописный
отдел.
ГИМ - Государственный исторический музей (Москва). Отдел письменных
источников.
ГПБ - Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина
(Ленинград). Рукописный отдел.
ГТБТ - "А. С. Грибоедов. Творчество. Биография. Традиции". Л., 1977.
ИВ - "Исторический вестник".
ИРЛИ - Институт русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Рукописный
отдел.
ЛП - "Литературное наследство".
МТ - "Московский телеграф".
Нечкина - М. В. Нечкина. Грибоедов и декабристы, изд. 3-е. М., 1977.
ОА - Остафьевскип архив князей Вяземских, т. 1-5. СПб., 1899-1913.
Пиксанов - Н. К. Пиксанов. Грибоедов. Исследования и характеристики.
Л., 1934.
Попова - О. И. Попова. Грибоедов-дипломат. М., 1964.
ПССГ - Полное собрание сочинений Грибоедова, т. I-III. СПб.-Пг.,
1911-1917.
РА - "Русский архив".
РВ - "Русский вестник".
Ревякин - А. И. Ревякин. Новое об А. С. Грибоедове. Ученые записки
Московского педагогического института им. В. П. Потемкина, т. 43, вып. 4,
1954.
РЛ - "Русская литература".
РО - "Русское обозрение".
PC - "Русская старина".
СО - "Сын отечества".
Сочинения - А. С. Грибоедов. Сочинения. М.-Л., 1959.
СП - "Северная пчела".
Творческая история - Н. К. Пиксанов. Творческая история "Горя от ума".
М., 1971.
ЦГАДА - Центральный государственный архив древних актов (Москва).
ЦГАЛИ - Центральный государственный архив литературы и искусства
(Москва).
ЦГAM - Центральный государственный архив г. Москвы.
ЦГАОР - Центральный государственный архив Октябрьской революции, высших
органов государственной власти и органов государственного управления СССР.
ЦГВИА - Центральный государственный военно-исторический архив (Москва).
ЦГИА - Центральный государственный исторический архив (Ленинград).
ЦГТМ - Центральный государственный театральный музей им. А. А.
Бахрушина (Москва). Рукописный отдел.
Шостакович - С. В. Шостакович. Дипломатическая деятельность А. С.
Грибоедова. М., 1960.
Шторм - Георгий Шторм. Потаенный Радищев, изд. 3-е. М., 1974.
Щеголев - П. Е. Щеголев. А. С. Грибоедов и декабристы (По архивным
материалам). С приложением факсимиле дела о Грибоедове. СПб., 1905.
А. А. БЕСТУЖЕВ
Александр Александрович Бестужев (Марлинский) (1797-1837) -
писатель-декабрист, издававший вместе с Рылеевым альманах "Полярная звезда".
Еще до знакомства с Грибоедовым, в статье "Взгляд на старую и новую
словесность в России", которою открывался первый выпуск альманаха, Бестужев
писал: "Грибоедов весьма удачно переделал с французского комедию "Молодые
супруги" ("Le secret dn menage"); стихи его живы; хороший их тон ручается за
вкус его, и вообще в нем видно большое дарование для театра" ("Полярная
звезда на 1823 г.", с. 34). Период его личного знакомства с Грибоедовым был
недолгим: с июня 1824 г. по апрель 1825 г., когда Бестужев по делам службы
отбывает в Москву. Однако, этого времени оказалось достаточно, чтобы
первоначальное предубеждение к Грибоедову, возникшее у Бестужева под
влиянием рассказов Якубовича о дуэли Шереметева с Завадовским, сменилось
тесными дружескими отношениями. Свидетельством их является воспоминание
Бестужева о том, что в доме "почтенной матушки и сестры Александра
Сергеевича" он "был как родной" (РВ, 1870, Ќ 5, с. 263), и единственное
дошедшее до нас письмо Грибоедова к нему от 22 ноября 1825 г. из станицы
Екатериноградской, в котором он просит обнять Рылеева "искренне,
по-республикански" (см. с. 380 наст. изд.). В "Полярной звезде на 1825 г."
(с. 18) А. Бестужев высоко оценил комедию "Горе от ума": "Человек с сердцем
не прочтет ее, не смеявшись, ее тронувшись до слез. Люди, привычные даже
забавляться по французской систематике или оскорбленные зеркальностью сцен,
говорят, что в ней нет завязки, что автор не по правилам нравится, - но
пусть они говорят, что им угодно; предрассудки рассеются, и будущее оценит
достойно сию комедию и поставит ее в число первых творений народных". 15
января 1825 г. Бестужев писал В. И. Туманскому: "Здесь шумит, и по
достоинству, Грибоедова комедия. Это - диво, и он сам пресвежая душа"
(Никсонов, с. 168). Память о Грибоедове Бестужев пронес через всю свою
жизнь. 4 февраля 1832 г. он писал Н. А. Полевому из Дербента: "Грибоедов
взял слово с Паскевича мне благодетельствовать, даже выпросить меня из
Сибири у государя. Я видел на сей счет сделанную покойником записку...
Благороднейшая душа! Свет не стоил тебя... по крайней мере, я стоил его
дружбы в горжусь этим" (РВ, 1861, Ќ 3, с. 321). В письме же к брату Павлу из
Тифлиса от 23 февраля 1837 г., за три месяца до своей гибели, Бестужев
писал: "Меня глубоко огорчила трагическая смерть Пушкина, дорогой Павел... Я
не смыкал глаз всю ночь, а на заре я уж ехал по скверной дороге в монастырь
св. Давида, который ты знаешь. Приехав туда, я зову священника и прошу его
отслужить панихиду на могиле Грибоедова, могиле поэта, попираемой ногами
толпы, без камня, без надписи. Я плакал тогда горькими слезами, как плачу
теперь, над другом, над товарищем по оружию, над самим собой. И когда
священник произнес слова: "за убиенных боляр Александра и Александра", я
задыхался от рыданий - эта фраза показалась мне не только воспоминанием, но
и предсказанием... Да, я чувствую это, моя смерть тоже будет насильственной,
необычной и близкой" (Пиксанов, с. 188; подлинник по-французски).
Станислав Вольский
Сен‑Симон
Жизнь замечательных людей – 4
Станислав Вольский (Соколов Андрей Владимирович)
Сен‑Симон
Жизнь замечательных людей Выпуск 1–2 (49–50) 1935
Детство
В величаво‑унылых залах парижского «отеля», где проводят зиму графы Сен‑Симон, и деревенского замка, куда они приезжают на лето, длинными рядами развешаны портреты предков. По ним можно проследить всю историю этого древнего рода, который согласно историческим летописям впервые выдвинулся в 1470 году, а согласно семейным преданиям, ничем не подтверждаемым, но ничем и не опровергаемым, получил свое начало от самого Карла Великого, основателя Священной римской империи. С течением времени предания эти приобрели непреложность аксиомы, и потемневший от времени лик полулегендарного завоевателя возглавил фамильную галерею, дабы всегда напоминать потомкам об их правах на французский престол.
Права эти ныне мертвая буква. О них забыло и население, и владыки Франции – Бурбоны, железной рукой сломившие старую феодальную знать и лишившие ее всякого самостоятельного политического значения. Сен‑Симоны смирились перед судьбой и пошли на службу к королю, милость которого значит теперь гораздо больше, чем наследственные замки и боевые заслуги. Путь к почестям и богатству лежит через королевскую резиденцию – Версаль, и никакой дворянин, желающий сделать себе карьеру, не может миновать этого пункта. Сен‑Симоны тоже подвизаются там. Память о великом предке не мешает им успешно проходить курс придворной науки, низко склонять голову перед королевскими фаворитами и фаворитками и изысканной лестью, а иногда и ценными подарками завоевывать себе место на солнышке.
В конце XVII и начале XVIII века Сен‑Симоны занимают видное положение среди придворной аристократии и блистают многообразием способностей, которое является их наследственной чертой.
Герцог Сен‑Симон, один из представителей старшей линии, выдвинувшись на полях сражений, обращает на себя внимание Людовика XIV, получает важные посты, становится крупным дипломатом. Он – доверенное лицо регента и даже на закате дней, при Людовике XV, сохраняет репутацию выдающегося государственного деятеля. В довершение всего – он незаурядный и весьма плодовитый писатель, ярко отобразивший в своих мемуарах нравы и облик эпохи.
После герцога выдвигается представитель младшей линии, маркиз Сен‑Симон. В нем повторяются все дарования герцога, но только в ослабленной степени. Он тоже и воин, и придворный, и дипломат, и писатель. Но успехи его на всех этих поприщах средние и лишь немного – на каких‑нибудь полголовы – возносят его над современниками.
Другая младшая линия – линия графов де Сен‑Симон – не успела стяжать даже этих скромных лавров. Глава ее – граф Бальтазар де Сен‑Симон, кавалер да Рувруа, – изнывает в безвестности и никак не может нащупать в версальском лабиринте надежную дорожку, сулящую богатство и славу. Родовые замки малодоходны, кредиторы назойливы, и графу приходится поступить на службу к захудалому потентату – польскому королю – на пост начальника польской гвардейской бригады. Но служба эта – почетная фикция, такая же фикция, как и сама «польская» бригада, состоящая из французских солдат и никогда не покидающая пределов Франции. От его величества короля Станислава граф Бальтазар получает всего тысячу ливров в год. Во французских полках выдвинуться ему не удается, и он выходит в отставку всего только в чине капитана. Тем не менее версальские связи делают свое дело: министр д'Аржансон выхлопатывает ему пенсию в полторы тысячи ливров в год и должность губернатора Санлисского округа. Жалованье вместе с пенсией дает ему около 6 тысяч ливров в год – доход более чем скромный для потомка императора Карла.
Тридцати семи лет граф Бальтазар женится и, присовокупив к отцовским землям родовое имение жены, прочно оседает в своем замке Берни, около коммуны Фальви, в провинции Пикардии. Осень и зиму, по обычаю всех аристократов, он проводит в Париже.
17 октября 1760 года происходит радостное событие – у него родится сын, нареченный при крещении Клодом Анри. И на это существо с первого же дня рождения ложится задача – прославить младшую линию деяниями, достойными великого предка. Если бы граф Бальтазар мог провидеть грядущее, он по всей вероятности собственными руками задушил бы этого выродка, который изменит, в будущем, своему классу и перейдет в лагерь социалистов‑утопистов. К счастью, будущее от него скрыто.
Ребенок ничем не выдает своих преступных наклонностей, и на его розовеньком личике отец читает лишь то, что подсказывают его собственные мечты: его первенец будет замечательным воином, а может быть замечательным дипломатом, а может быть и тем, и другим. Кто знает, не затмит ли его звезда даже славу его двоюродного деда, герцога Сен‑Симона? Мальчика холят и нежат, потом муштруют, потом шпигуют науками. По воззрениям XVIII века образованный дворянин должен являть собою нечто вроде слоеного пирога с самой разнообразной начинкой, пригодной для любых вкусов и любых житейских положений.
Верный этому принципу, отец, холодный и строгий, любящий не столько сына, сколько свои надежды неудачника, окружает его атмосферой хлопотливой и бестолковой заботливости. С утра до вечера вокруг маленького человечка кружится рой учителей, вбивающих в его голову всевозможные науки: арифметику, геометрию, латинский язык, геральдику, мифологию, географию и историю. Не забыты, конечно, ни танцы, ни фехтовальное искусство. Аббат преподает закон божий, а гувернер закаляет тело ранним вставанием и холодными душами.
Учителя быстро сменяют один другого, и с такой же быстротой следуют друг за другом полезные факты, отлагаясь в памяти бедного Клода Анри без всякого порядка и последовательности. Эта педагогическая карусель не пройдет даром для мальчика: когда он вырастет и станет философом, гениальные идеи будут извергаться из его головы таким же беспорядочным и сумбурным фонтаном, каким некогда вливались в нее школьные истины. Но граф Бальтазар, плохо разбирающийся в педагогической механике, не смущается этим маленьким изъяном, уповая, что господь бог, создавший из хаоса гармоническую вселенную, сумеет привести когда‑нибудь в должный вид и это наукообразное месиво. Граф Бальтазар лишь издали следит за воспитанием сына и держит Клода Анри в почтительном отдалении. Обязанность отца – блюсти за тем, чтобы машина вертелась и педагоги не били баклуши, – все остальное сделает случай и провидение.
Можно было бы подумать, что граф Бальтазар совсем равнодушен к своему первенцу, если бы не испытующие взгляды, которые он время от времени бросает на подрастающего мальчика. В них сквозит как будто гордость и как будто угроза. Сначала мальчик не понимает их смысла, но потом научается переводить их на общепонятный язык. Взгляды эти говорят: «Ты должен прославить наш род. А если не прославишь, – смотри у меня!» И у мальчика рождается смутное чувство не то страха, не то ожидания, – чувство, которое с каждым годом все более и более превращается в горделивую уверенность. Отец прав, – графу Клоду Анри суждена дорога славы, ему предстоит осуществить великую цель. Какую же именно?
Граф Бальтазар слишком занят делами, охотой и гостями, чтобы подробно распространяться на эту тему, но его застольные беседы и рассказы о придворной жизни ясно дают понять, каковы его чаяния. Госпожа графиня тоже слишком занята: она вся ушла в предродовые и послеродовые хлопоты (каждые полтора года она приносит мужу по ребенку) и свободные минуты предпочитает уделять не гаданиям о будущем сына, а легкой великосветской болтовне. От нее Клод Анри ничего не узнает о своем предназначении. Некоторые намеки на этот счет дают портреты предков: их важные лица, их стальные латы и богато расшитые камзолы рассказывают одну и ту же повесть, – повесть о ратных подвигах, охотах, любовных историях и придворных интригах.
Если ничего особенного не случится, Клоду Анри придется пройти такой же точно предначертанный от века дворянский путь. Но мальчику этого не хочется, – он жаждет чего‑то другого, необычного и странного, чего‑то такого, о чем не знают ни папа, ни мама.
Да и сам он странный, непохожий на всех. Он упрям, порывист, смел и завладевшую им мысль не боится доводить до ее крайних выводов. Как‑то раз его укусила бешеная собака. Клод Анри сейчас же прижег укушенное место горящим углем и днем и ночью стал носить при себе пистолет, дабы покончить с собой при первых же признаках бешенства. С такой же смелостью будет он подходить и к вопросам, которые поставит перед ним жизнь.
А жизнь эта своевольна и мучительно сложна. Она очертила вокруг молодого отпрыска сен‑симоновского дома свой собственный круг, гораздо более широкий, чем фамильные традиции и школьная премудрость. В том огромном и многозвучном мире, который расстилается за стенами отцовских особняков, все обстоит совсем иначе, чем во дворцах графа Бальтазара и его друзей. Там нет фарфоровых пастушков и пастушек, нет сентиментальных идиллий, вызывающих слезы у чувствительных маркиз и графинь, нет изящных остроумцев, играющих словами, как фокусник шарами, – там нет ничего, кроме потных мужиков, мучительного труда, напряженной борьбы за каждый кусок хлеба и за каждый вершок земли. У мира есть какая‑то своя истина, которую он изо дня в день нашептывает маленькому Анри. И маленький Анри слушает, думает и постепенно отдает всю свою душу демону сомнений.
Посмотрим сначала, что видит он в своей собственной среде.