Юлий Цезарь

William Shakespeare Julius Caesar

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Юлий Цезарь.
Октавий Цезарь, Марк Антоний, Марк Эмилий Лепид — триумвиры после смерти Цезаря.
Цицерон, Публий, Попилий Лена — сенаторы.
Марк Брут, Кассий, Каска, Требоний, Лигарий, Деций Брут, Метелл Цимбр — заговорщики против Юлия Цезаря.
Флавий, Марулл — трибуны.
Артемидор Книдский, учитель риторики.
Прорицатель.
Цинна, поэт.
Другой поэт.
Луцилий, Титиний, Мессала, Юный Катон, Волумний — друзья Брута и Кассия.
Варрон, Клит, Клавдий, Стратон, Луций, Дарданий — слуги Брута.
Пиндар, слуга Кассия.
Кальпурния, жена Цезаря.
Порция, жена Брута.
Сенаторы, граждане, стража, служители и пр.

1

Место действия — Рим; окрестность Сард2; окрестность Филипп.

АКТ  I

СЦЕНА 1

Рим. Улица.
Входят Флавий, Марулл и толпа граждан.

Флавий

Прочь! Расходитесь по домам, лентяи.
Иль нынче праздник? Иль вам неизвестно,
Что, как ремесленникам, вам нельзя
В дни будничные выходить без знаков
Своих ремесл? — Скажи, ты кто такой?

Первый гражданин

Я, сударь, плотник.

Марулл

Где ж комканый передник и отвес?
Зачем одет ты в праздничное платье? —
Ты, сударь, кто такой?

Второй гражданин

По правде говоря, сударь, перед хорошим ремесленником я, с вашего позволения, только починщик.

Марулл

Какое ремесло? Ответь мне толком.

Второй гражданин

Ремесло, сударь, такое, что я надеюсь заниматься им с чистой совестью; ведь я, сударь, залатываю чужие грехи.

Марулл

Какое ремесло? Эй ты, бездельник.

Второй гражданин

Прошу вас, сударь, не расходитесь: ежели у вас что-нибудь разойдется, я вам залатаю.

Марулл

Что мелешь ты? Меня латать ты хочешь, грубиян!

Второй гражданин

Да, сударь, залатаю вам подошвы.

Флавий

Так, значит, ты сапожник?

Второй гражданин

Воистину, сударь, я живу только шилом: я вмешиваюсь в чужие дела — и мужские, и женские — только шилом. Я, сударь, настоящий лекарь старой обуви; когда она в смертельной опасности, я ее излечиваю. Все настоящие люди, когда-либо ступавшие на воловьей коже, ходят только благодаря моему ремеслу.

Флавий

Что ж не работаешь сегодня дома?
Зачем людей по улицам ты водишь?

Второй гражданин

Затем, сударь, чтобы они поизносили свою обувь, а я получил бы побольше работы. В самом деле, сударь, мы устроили сегодня праздник, чтобы посмотреть на Цезаря и порадоваться его триумфу!

Марулл

Порадоваться? А каким победам?
Каких заложников привел он в Рим,
Чтоб свой триумф их шествием украсить?
Вы камни, вы бесчувственней, чем камни!
О римляне, жестокие сердца.
Забыли вы Помпея? Сколько раз
Взбирались вы на стены и бойницы,
На башни, окна, дымовые трубы
С детьми в руках и терпеливо ждали
По целым дням, чтоб видеть, как проедет
По римским улицам Помпей великий.
Вдали его завидев колесницу,
Не вы ли поднимали вопль такой,
Что содрогался даже Тибр, услышав,
Как эхо повторяло ваши крики
В его пещерных берегах?
И вот вы платье лучшее надели?
И вот себе устроили вы праздник?
И вот готовитесь устлать цветами
Путь триумфатора в крови Помпея?
Уйдите!
В своих домах падите на колени,
Моля богов предотвратить чуму,
Что, словно меч, разит неблагодарных!

Флавий

Ступайте, граждане, и соберите
Всех неимущих и для искупленья
Ведите к Тибру их, и лейте слезы,
Пока теченье низкое, поднявшись,
Не поцелует берегов высоких.

Все граждане уходят.

Смотри, смягчились даже грубияны;
Они ушли в молчанье виноватом. —
Иди дорогой этой в Капитолий;
Я здесь пойду; и если где увидишь,
Снимай все украшения со статуй.

Марулл

Но можно ль делать это?
У нас сегодня праздник Луперкалий.3

Флавий

Что ж из того! Пусть Цезаря трофеи
На статуях не виснут. Я ж пойду,
Чтоб с улиц разгонять простой народ;
И ты так делай, увидав скопленье.
Из крыльев Цезаря пощиплем перья,
Чтоб не взлетел он выше всех других;
А иначе он воспарит высоко
И в страхе рабском будет нас держать.

Уходят.
СЦЕНА 2
Площадь.
Трубы. Входят Цезарь, Антоний, который должен участвовать в беге; Кальпурния, Порция, Деций, Цицерон, Брут, Кассий и Каска; за ними большая толпа, и среди нее прорицатель.

Цезарь

Кальпурния!

Каска

Молчанье! Цезарь говорит.

Музыка смолкает.

Цезарь

Кальпурния!

Кальпурния

Мой господин!

Цезарь

Когда начнет Антоний бег священный,
Встань прямо на пути его. — Антоний!

Антоний

Великий Цезарь?

Цезарь

Не позабудь коснуться в быстром беге
Кальпурнии; ведь старцы говорят,
Что от священного прикосновенья
Бесплодие проходит.

Антоний

Не забуду.
Исполню все, что Цезарь повелит.

Цезарь

Ступайте и свершите все обряды.

Музыка.

Прорицатель

Цезарь!

Цезарь

Кто звал меня?

Каска

Эй, тише! Замолчите, музыканты!

Музыка смолкает.

Цезарь

Кто из толпы сейчас ко мне взывал?
Пронзительнее музыки чей голос
Звал — «Цезарь!» Говори же: Цезарь внемлет.

Прорицатель

Остерегись ид мартовских.4

Цезарь

Кто он?

Брут

Пророчит он тебе об идах марта.

Цезарь

Пусть выйдет он. Хочу его я видеть.

Каска

Выдь из толпы, пред Цезарем предстань.

Цезарь

Что ты сказал сейчас мне? Повтори.

Прорицатель

Остерегись ид марта.

Зимняя сказка

William Shakespeare Winter's Tale

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Леонт, король Сицилии.
Мамиллий, юный принц Сицилийский.
Камилло, Антигон, Клеомен, Дион — сицилийские вельможи.
Поликсен, король Богемии.
Флоризель, сын его, принц Богемии.
Архидам, богемский вельможа.
Старый пастух, названый отец Утраты.
Крестьянин, его сын.
Работник пастуха.
Автолик, бродяга.
Матрос.
Тюремщик.
Гермиона, королева, жена Леонта.
Утрата, дочь Леонта и Гермионы.
Паулина, жена Антигона.
Эмилия, придворная дама Гермионы.
Мопса, Доркас — пастушки.
Придворные, слуги, свита, судьи, сатиры, пастухи, пастушки. Время, заменяющее хор.
1

Место действия — частью в Сицилии, частью в Богемии.
АКТ I
СЦЕНА I

Сицилия. Парадный зал во дворце короля Леонта.
Входят Камилло и Архидам.

Архидам

Если вам случится, Камилло, по долгу государственной службы приехать в Богемию, как я приехал к вам, вы убедитесь, насколько я прав, говоря, что между нашей Богемией и вашей Сицилией огромная разница.

Камилло

Я полагаю, этим летом король Сицилии нанесет богемскому королю ответный визит.

Архидам

Мы не сможем оказать вам достойный прием, но искупим это своей сердечностью, так как поистине…

Камилло

Умоляю вас…

Архидам

Поверьте мне, я знаю, что говорю: мы не сумеем принять вас так пышно, с таким великолепием, с таким поразительным… я просто не нахожу слов… Придется одурманить снотворными напитками ваш рассудок, чтобы он не мог судить, насколько мы посрамлены, — и пусть вы не будете нас хвалить, зато не сможете и хулить.

Камилло

К чему платить дорого за то, что вам дарят от чистого сердца.

Архидам

Клянусь, я говорю то, что мне подсказывают честь и разум.

Камилло

Любовь короля Сицилии к богемскому королю безгранична. Они вместе воспитывались в детстве, и тогда возникли корни их дружбы, которая с тех пор пускает все новые ветви. Едва их королевские величества возмужали, их разлучили державные заботы. Но, лишенные возможности встречаться, они поддерживали свою дружбу дарами, письмами и дружескими посольствами. Они и в разлуке оставались неразлучны, и на огромном расстоянии продолжали обмениваться горячими рукопожатиями. Разделенные землей и морем, они братски обнимали друг друга, и небо да продлит их любовь.

Архидам

Я полагаю, нет такой причины, нет такой беды, которая могла бы ее разрушить. В лице молодого принца Мамиллия господь послал вам несказанное утешение. Он подает самые большие надежды, такого ребенка я в жизни не видал.

Камилло

Полностью разделяю ваши мысли. Это чудесный мальчик. Все подданные не нарадуются на него, а старым сердцам он приносит молодость. Даже те, кто ходил до его рождения на костылях, теперь хотят жить подольше, чтоб увидеть его взрослым мужчиной.

Архидам

А если б не принц, они предпочли бы умереть?

Камилло

Конечно, если бы ничто другое не привязывало их к жизни.

Архидам

Не имей ваш король сына, они, вероятно, согласились бы ходить на костылях и жить, пока он не появится.

Уходят.
СЦЕНА 2
То же. Зал во дворце.
Входят Леонт, Гермиона, Мамиллий, Поликсен, Камилло и свита.

Поликсен

Итак, неутомимый земледел
Уж девять раз отметил новолунье
С тех пор, как мы пустились в дальний путь,
Покинув королевство без боязни.
И, если бы от полноты сердечной
Мы столь же долю, дорогой наш брат,
За честь и дружбу вас благодарили,
То все ж навек остались бы в долгу.
Но как один стоящий справа нуль
Десятикратно числа умножает,
Пускай одно «благодарим еще раз!»
Умножит все, что говорили мы.

Леонт

Приберегите речь свою к отъезду.

Поликсен

Мы едем на заре. Благоразумье
Уже тревогу бьет по временам:
Спокойно ли без нас в державе нашей?
Что, если буря встретит наш возврат?
Придется пожалеть, что загостились.
Да и притом уж, верно, стали в тягость
Мы вашему величеству.

Леонт

О нет!
Я крепче, брат, чем вам угодно думать.

Поликсен

Я должен торопиться.

Леонт

Хоть неделю!

Поликсен

Мы уезжаем завтра.

Леонт

Кончим спор,
Помиримся, мой брат, на середине.

Поликсен

Нет, право, не задерживай меня.
Никто, никто на свете не умеет
Так быстро убеждать меня, как ты,
И я бы согласился, если б видел
В желании твоем необходимость.
Нет, государь, не надо нас просить!
Ведь если б мы пренебрегли делами,
Для нас бичом бы стала ваша дружба
И наше пребывание у вас
Доставило б вам только беспокойство.
Вот почему — прощайте, милый брат!

Леонт

А вы лишились речи, королева?
Просите!

Гермиона

Я ждала, мой государь,
Чтоб дал он клятву в том, что едет завтра.
Но ваши просьбы слишком холодны.
Сказали бы, что утром были вести,
Что все в его Богемии спокойно, —
Тогда ему пришлось бы замолчать.

Леонт

Вот это справедливо, Гермиона!

Гермиона

Хоть бы сказал, что хочет сына видеть,
Никто ему перечить бы не стал.
Пусть это скажет — выпроводим сами,
Еще погоним прялками домой.
Нет, коль просить, так уж просить иначе:
Неделю в долг нам дайте, государь!
Когда мой муж в Богемию поедет,
Ему сверх срока дам я целый месяц.
А между тем на свете нет жены,
Которая сильней любила б мужа,
Чем я Леонта. Ну, вы остаетесь?

Поликсен

Нет, королева.

Гермиона

Нет, вы остаетесь.

Поликсен

Я, право, не могу.

Гермиона

Ах, право, право?
Ну, это слабый довод. Но пускай бы
Вы даже звезды клятвами сдвигали,
Я вам сказала б: "Оставайтесь! Право,
Вы остаетесь". А ведь право дамы
Не уступает праву кавалера.
Как, вы хотите ехать? Но тогда
Считать вас будут пленником, не гостем
И за отъезд возьмут немалый выкуп:
Три сотни благодарностей. Ну что же?
Мой пленник или гость? Даю вам право
Избрать одно.

Поликсен

Сударыня, ваш гость.
Мне оскорбить вас предпочтеньем плена
Трудней, чем вам послать меня на казнь.

Гермиона

Тогда для вас я больше не тюремщик,
А добрая хозяйка. Расскажите
О вашей дружбе с мужем. Верно, в детстве
Немало вы проказили?

Поликсен

Случалось.
Да, королева, мы росли с Леонтом,
Не помня промелькнувшего вчера,
Не отличая завтра от сегодня,
Считая детство вечным.

Гермиона

Мой супруг —
Убеждена! — в проказах верховодил.

Поликсен

Мы были как ягнята-близнецы,
Что на лугу и прыгают, и блеют,
И веселят невинностью невинность,
Не зная зла в сердечной чистоте.
И если б так могли мы жить всегда,
Чтоб слабый дух не ведал буйства крови,
Мы богу бы ответили: "Безгрешны!
На нас лежит лишь первородный грех".

Гермиона

О, значит, после вы споткнулись оба?

Поликсен

Соблазн пришел, но это было позже,
Светлейшая владычица моя!
А в те незабываемые годы
Моя жена была еще ребенком.
И вашей юной прелести не видел
Товарищ игр моих.

Гермиона

Остановитесь!
Не то меня и вашу королеву
Вы в дьяволы сейчас произведете.
А впрочем, продолжайте! Если так,
Мы обе за вину свою ответим.
Что делать! Мы ввели вас в этот грех,
Вы из-за нас невинность потеряли,
Ни с кем вы не грешили, кроме нас!..

Леонт

Ну, наконец противник твой сдается?

Гермиона

Он не поедет.

Леонт

Мне он отказал.
Ты никогда еще не говорила
Так хорошо.

Виндзорские насмешницы

William Shakespeare The Merry Wives of Windsor

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Сэр Джон Фальстаф.
Фентон, молодой дворянин.
Шеллоу, судья.
Слендер, племянник судьи Шеллоу.
Форд, Пейдж — виндзорские горожане.
Уильям, сын Пейджа.
Сэр Хью Эванс, пастор, уроженец Уэльса.
Каюс, врач, француз.
Хозяин гостиницы «Подвязка».
Бардольф, Пистоль, Ним — свита Фальстафа.
Робин, паж Фальстафа.
Симпл, слуга Слендера.
Регби, слуга Каюса.
Миссис Форд.
Миссис Пейдж.
Анна Пейдж, дочь миссис Пейдж.
Миссис Куикли.
Слуги Пейджа, Форда и т. д.

Место действия — Виндзор и его окрестности.
АКТ I
СЦЕНА 1

Виндзор. Перед домом Пейджа.
Входят Шеллоу, Слендер и сэр Хью Эванс.

Шеллоу

Нет, дорогой сэр Хью. И не уговаривайте меня. Я подам жалобу в Звездную палату.1 Да будь он двадцать раз сэром Джоном Фальстафом, он не смеет оскорблять меня, эсквайра Роберта Шеллоу!

Слендер

Мирового судью в графстве Глостершир, и coram2.

Шеллоу

Да, племянник Слендер, и cust — alorum3.

Слендер

Да, и сверх того еще ratulorum4. И природного дворянина, ваше преподобие, который подписывается armigero5. Да, да, на всех счетах, приказах, квитанциях, обязательствах: armigero!

Шеллоу

Что? Да, ты прав, племянник Слендер, ты совершенно прав, — судью и природного дворянина, который носит свой герб по крайней мере триста лет.

Слендер

Все наши покойные потомки были джентльмены, и все наши будущие предки будут джентльмены. Они носили, носят и будут носить двенадцать серебряных ершей на своем гербе!6

Эванс

Двенадцать серебряных вшей на своем горбе?

Шеллоу

Да, на своем старом гербе!

Эванс

Я и говорю, на своем старом горбе… Ну что ж, человек давно свыкся с этой божьей тварью и даже видит в ней весьма хорошую примету: счастливую любовь, говорят.

Слендер

Я имею право рассчитывать по крайней мере на четверть этой дюжины. Не так ли, дядюшка?

Шеллоу

Женись — и ты получишь свою долю.

Эванс

И будешь носить ее на своем горбе. Но, впрочем, это не относится к делу. По простому разумению моему, если сэр Джон Фальстаф оскорбил вас, мистер Шеллоу, — мой долг служителя церкви уладить дело миром.

Шеллоу

Нет! Этим делом займется королевский совет! Это больше, чем оскорбление. Это мятеж!

Эванс

Королевским советникам не подобает заниматься мятежом. В мятеже нет страха божия. А королевские советники любят страх божий и не любят мятежей. Примите это к сведению, сэр.

Шеллоу

Клянусь жизнью! Будь я помоложе, я бы просто взялся за меч, и дело с концом!

Эванс

А еще лучше взяться за ум, и дело с концом. Тем более что мне на ум приходит мысль, которая, быть может, принесет вам умиротворение. Анна Пейдж, дочь мистера Пейджа, прекрасная девица.

Слендер

Анна Пейдж? Помню, помню. У нее каштановые волосы, и говорит она так тонко-тонко, ну, как все женщины.

Эванс

Это лучшая девушка на свете! Семьсот фунтов стерлингов чистыми деньгами и много фамильного золота и серебра… Все это оставил ей дедушка на смертном одре, — да уготовит ему господь радостное пробуждение. И она вступит во владение своим приданым, чуть только ей исполнится семнадцать лет. Вот я и думаю: не лучше ли нам бросить споры да раздоры и… (тихо, к Шеллоу) женить мистера Авраама Слендера на мисс Анне Пейдж?

Шеллоу

Вы говорите, дедушка оставил ей семьсот фунтов?

Эванс

Семьсот, и отец, пожалуй, оставит еще больше.

Шеллоу

О, я знаю эту девицу и очень высоко ценю ее достоинства.

Эванс

Еще бы не ценить! Семьсот фунтов деньгами и надежда на второе наследство…

Шеллоу

Ну что ж, зайдем к доброму мистеру Пейджу. А что, Фальстаф — у него?

Эванс

Не стану вам лгать. Я презираю лжецов, как презираю тех, кто не говорит правды или, вернее, говорит неправду. Да, рыцарь сэр Джон Фальстаф сейчас находится у мистера Пейджа. Но, умоляю вас, доверьтесь нашим доброжелателям. Сейчас я постучу в дверь. (Стучит.) Эй! Хо! Да пошлет господь благословение дому сему!

Пейдж
(за сценой)
Кто там?

Эванс

Благословение божье, то есть я, ваш покорный слуга, пастор Эванс, а со мной судья Шеллоу и молодой мистер Слендер, который, я надеюсь, скажет вам нечто приятное, если вы отнесетесь к нему благосклонно.

Входит Пейдж.

Пейдж

Рад видеть вас, почтенные джентльмены. Благодарю вас, мистер Шеллоу, за олений окорок, который вы мне прислали в подарок.

Шеллоу

И мне весьма приятно видеть вас, мистер Пейдж. Да порадует ваше доброе сердце этот добрый окорок! Я хотел послать вам мясо получше, да уж такой олень попался на охоте. Как поживает добрая миссис Пейдж? Я благодарен вам обоим. Да, от всей души благодарен!

Пейдж

Это я, сэр, должен благодарить вас.

Шеллоу

Нет уж, сэр, я вас благодарю! Хотите вы этого или не хотите, а я вас благодарю.

Пейдж

Рад видеть и вас, любезный мистер Слендер.

Слендер

А как поживает ваш рыжий кобель, сэр? Мне говорили, будто его недавно обогнали на собачьих бегах.

Пейдж

Нет, сэр, это была ошибка судьи.

Слендер

Э-э, вы не хотите сознаться, не хотите сознаться!

Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы. Первые сорок дней с ним был мальчик. Но день за днем не приносил улова, и родители сказали мальчику, что старик теперь уже явно salao, то есть «самый что ни на есть невезучий», и велели ходить в море на другой лодке, которая действительно привезла три хорошие рыбы в первую же неделю. Мальчику тяжело было смотреть, как старик каждый день возвращается ни с чем, и он выходил на берег, чтобы помочь ему отнести домой снасти или багор, гарпун и обернутый вокруг мачты парус. Парус был весь в заплатах из мешковины и, свернутый, напоминал знамя наголову разбитого полка.
Старик был худ и изможден, затылок его прорезали глубокие морщины, а щеки были покрыты коричневыми пятнами неопасного кожного рака, который вызывают солнечные лучи, отраженные гладью тропического моря. Пятна спускались по щекам до самой шеи, на руках виднелись глубокие шрамы, прорезанные бечевой, когда он вытаскивал крупную рыбу. Однако свежих шрамов не было. Они были стары, как трещины в давно уже безводной пустыне. Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается.
— Сантьяго, — сказал ему мальчик, когда они вдвоем поднимались по дороге от берега, где стояла на причале лодка, — теперь я опять могу пойти с тобой в море. Мы уже заработали немного денег. Старик научил мальчика рыбачить, и мальчик его любил.
— Нет, — сказал старик, — ты попал на счастливую лодку. Оставайся на ней.
— А помнишь, один раз ты ходил в море целых восемьдесят семь дней и ничего не поймал, а потом мы три недели кряду каждый день привозили по большой рыбе.
— Помню, — сказал старик. — Я знаю, ты ушел от меня не потому, что не верил.
— Меня заставил отец, а я еще мальчик и должен слушаться.
— Знаю, — сказал старик. — Как же иначе.
— Он-то не очень верит.
— Да, — сказал старик. — А вот мы верим. Правда?
— Конечно. Хочешь, я угощу тебя пивом на Террасе? А потом мы отнесем домой снасти.
— Ну что ж, — сказал старик. — Ежели рыбак подносит рыбаку… Они уселись на Террасе, и многие рыбаки подсмеивались над стариком, но он не был на них в обиде. Рыбакам постарше было грустно на него глядеть, однако они не показывали виду и вели вежливый разговор о течении, и о том, на какую глубину они забрасывали леску, и как держится погода, и что они видели в море. Те, кому в этот день повезло, уже вернулись с лова, выпотрошили своих марлинов и, взвалив их поперек двух досок, взявшись по двое за каждый конец доски, перетащили рыбу на рыбный склад, откуда ее должны были отвезти в рефрижераторе на рынок в Гавану. Рыбаки, которым попались акулы, сдали их на завод по разделке акул на другой стороне бухты; там туши подвесили на блоках, вынули из них печенку, вырезали плавники, содрали кожу и нарезали мясо тонкими пластинками для засола.
Когда ветер дул с востока, он приносил вонь с акульей фабрики; но сегодня запаха почти не было слышно, потому что ветер переменился на северный, а потом стих, и на Террасе было солнечно и приятно.
— Сантьяго, — сказал мальчик.
— Да? — откликнулся старик. Он смотрел на свой стакан с пивом и вспоминал давно минувшие дни.
— Можно, я наловлю тебе на завтра сардин?
— Не стоит. Поиграй лучше в бейсбол. Я еще сам могу грести, а Роджелио забросит сети.
— Нет, дай лучше мне. Если мне нельзя с тобой рыбачить, я хочу помочь тебе хоть чем-нибудь.
— Да ведь ты угостил меня пивом, — сказал старик. — Ты уже взрослый мужчина.
— Сколько мне было лет, когда ты первый раз взял меня в море?
— Пять, и ты чуть было не погиб, когда я втащил в лодку совсем еще живую рыбу и она чуть не разнесла все в щепки, помнишь?
— Помню, как она била хвостом и сломала банку и как ты громко колотил ее дубинкой. Помню, ты швырнул меня на нос, где лежали мокрые снасти, а лодка вся дрожала, и твоя дубинка стучала, словно рубили дерево, и кругом стоял приторный запах крови.
— Ты правда все это помнишь, или я тебе потом рассказывал?
— Я помню все с самого первого дня, когда ты взял меня в море. Старик поглядел на него воспаленными от солнца, доверчивыми и любящими глазами:
— Если бы ты был моим сыном, я бы и сейчас рискнул взять тебя с собой. Но у тебя есть отец и мать и ты попал на счастливую лодку.
— Давай я все-таки схожу за сардинами. И я знаю, где можно достать четырех живцов.
— У меня еще целы сегодняшние. Я положил их в ящик с солью.
— Я достану тебе четырех свежих.
— Одного, — возразил старик.
Он и так никогда не терял ни надежды, ни веры в будущее, но теперь они крепли в его сердце, словно с моря подул свежий ветер.
— Двух, — сказал мальчик.
— Ладно, двух, — сдался старик. — А ты их, часом, не стащил?
— Стащил бы, если бы понадобилось. Но я их купил.
— Спасибо, — сказал старик.
Он был слишком простодушен, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства.
— Если течение не переменится, завтра будет хороший день, — сказал старик.
— Ты где будешь ловить?
— Подальше от берега, а вернусь, когда переменится ветер. Выйду до рассвета.
— Надо будет уговорить моего тоже отойти подальше. Если тебе попадется очень большая рыба, мы тебе поможем.
— Твой не любит уходить слишком далеко от берега.
— Да, — сказал мальчик. — Но я уж высмотрю что-нибудь такое, чего он не сможет разглядеть, — ну хотя бы чаек. Тогда его можно будет уговорить отойти подальше за золотой макрелью.
— Неужели у него так плохо с глазами?
— Почти совсем ослеп.
— Странно. Он ведь никогда не ходил за черепахами. От них-то всего больше и слепнешь.
— Но ты столько лет ходил за черепахами к Москитному берегу, а глаза у тебя в порядке.
— Я — не обыкновенный старик.
— А сил у тебя хватит, если попадется очень большая рыба?
— Думаю, что хватит. Тут главное — сноровка.
— Давай отнесем домой снасти. А потом я возьму сеть и схожу за сардинами.
Они вытащили из лодки снасти. Старик нес на плече мачту, а мальчик — деревянный ящик с мотками туго сплетенной коричневой лесы, багор и гарпун с рукояткой. Ящик с наживкой остался на корме вместе с дубинкой, которой глушат крупную рыбу, когда ее вытаскивают на поверхность. Вряд ли кто вздумал бы обокрасть старика, но лучше было отнести парус и тяжелые снасти домой, чтобы они не отсырели от росы. И хотя старик был уверен, что никто из местных жителей не позарится на его добро, он все-таки предпочитал убирать от греха багор, да и гарпун тоже.
Они поднялись по дороге к хижине старика и вошли в дверь, растворенную настежь. Старик прислонил мачту с обернутым вокруг нее парусом к стене, а мальчик положил рядом снасти. Мачта была почти такой же длины, как хижина, выстроенная из листьев королевской пальмы, которую здесь зовут guano. В хижине были кровать, стол и стул и в глинобитном полу — выемка, чтобы стряпать пищу на древесном угле. Коричневые стены, сложенные из спрессованных волокнистых листьев, были украшены цветными олеографиями Сердца господня и Santa Maria del Cobre. Они достались ему от покойной жены. Когда-то на стене висела и раскрашенная фотография самой жены, но потом старик ее спрятал, потому что смотреть на нее было уж очень тоскливо. Теперь фотография лежала на полке в углу, под чистой рубахой. — Что у тебя на ужин? — спросил мальчик.
— Миска желтого риса с рыбой. Хочешь?
— Нет, я поем дома. Развести тебе огонь?
— Не надо. Я сам разведу попозже. А может, буду есть рис так, холодный.
— Можно взять сеть?
— Конечно.
Никакой сети давно не было — мальчик помнил, когда они ее продали. Однако оба каждый день делали вид, будто сеть у старика есть. Не было и миски с желтым рисом и рыбой, и это мальчик знал тоже. — Восемьдесят пять — счастливое число, — сказал старик. — А ну как я завтра поймаю рыбу в тысячу фунтов?
— Я достану сеть и схожу за сардинами. Посиди покуда на пороге, тут солнышко.
— Ладно. У меня есть вчерашняя газета. Почитаю про бейсбол. Мальчик не знал, есть ли у старика на самом деле газета или это тоже выдумка. Но старик и вправду вытащил газету из-под кровати. — Мне ее дал Перико в винной лавке, — объяснил старик. — Я только наловлю сардин и вернусь. Положу и мои и твои вместе на лед, утром поделимся. Когда я вернусь, ты расскажешь мне про бейсбол. — «Янки» не могут проиграть.
— Как бы их не побили кливлендские «Индейцы»!
— Не бойся, сынок. Вспомни о великом Ди Маджио.
— Я боюсь не только «Индейцев», но и «Тигров» из Детройта.
— Ты, чего доброго, скоро будешь бояться и «Краснокожих» из Цинциннати, и чикагских «Белых чулок».
— Почитай газету и расскажи мне, когда я вернусь.
— А что, если нам купить лотерейный билет с цифрой восемьдесят пять? Завтра ведь восемьдесят пятый день.
— Почему не купить? — сказал мальчик. — А может, лучше с цифрой восемьдесят семь? Ведь в прошлый раз было восемьдесят семь дней.
— Два раза ничего не повторяется. А ты сможешь достать билет с цифрой восемьдесят пять?
— Закажу.
— Одинарный. За два доллара пятьдесят. Где бы нам их занять?
— Пустяки! Я всегда могу занять два доллара пятьдесят.
— Я, наверно, тоже мог бы. Только я стараюсь не брать в долг. Сначала просишь в долг, потом просишь милостыню…
— Смотри не простудись, старик. Не забудь, что на дворе сентябрь.
— В сентябре идет крупная рыба. Каждый умеет рыбачить в мае.
— Ну, я пошел за сардинами, — сказал мальчик. Когда мальчик вернулся, солнце уже зашло, а старик спал, сидя на стуле. Мальчик снял с кровати старое солдатское одеяло и прикрыл им спинку стула и плечи старика. Это были удивительные плечи — могучие, несмотря на старость, да и шея была сильная, и теперь, когда старик спал, уронив голову на грудь, морщины были не так заметны. Рубаха его была такая же латаная-перелатаная, как и парус, а заплаты были разных оттенков, потому что неровно выгорели на солнце. Однако лицо у старика было все же очень старое, и теперь, во сне, с закрытыми глазами, оно казалось совсем неживым. Газета лежала у него на коленях, прижатая локтем, чтобы ее не сдуло. Ноги были босы. Мальчик не стал его будить и ушел, а когда он вернулся снова, старик все еще спал.
— Проснись! — позвал его мальчик и положил ему руку на колено. Старик открыл глаза и несколько мгновений возвращался откуда-то издалека. Потом он улыбнулся.
— Что ты принес?
— Ужин. Сейчас мы будем есть.
— Да я не так уж голоден.
— Давай есть. Нельзя ловить рыбу не евши.
— Мне случалось, — сказал старик, поднимаясь и складывая газету; потом он стал складывать одеяло.
— Не снимай одеяла, — сказал мальчик. — Покуда я жив, я не дам тебе ловить рыбу не евши.
— Тогда береги себя и живи как можно дольше, — сказал старик. — А что мы будем есть?
— Черные бобы с рисом, жареные бананы и тушеную говядину.
Мальчик принес еду в металлических судках из ресторанчика на Террасе. Вилки, ножи и ложки он положил в карман; каждый прибор был завернут отдельно в бумажную салфетку.
— Кто тебе все это дал?
— Мартин, хозяин ресторана.
— Надо его поблагодарить.
— Я его поблагодарил, — сказал мальчик, — уж ты не беспокойся.
— Дам ему самую мясистую часть большой рыбы, — сказал старик. — Ведь он помогает нам не первый раз?
— Нет, не первый.
— Тогда одной мясистой части будет мало. Он нам сделал много добра.
— А вот сегодня дал еще и пива.
— Я-то больше всего люблю консервированное пиво.
— Знаю. Но сегодня он дал пиво в бутылках. Бутылки я сдам обратно.
— Ну, спасибо тебе, — сказал старик. — Давай есть?
— Я тебе давно предлагаю поесть, — ласково упрекнул его мальчик. — Все жду, когда ты сядешь за стол, и не открываю судков, чтобы еда не остыла.
— Давай. Мне ведь надо было помыться.
«Где ты мог помыться?» — подумал мальчик. До колонки было два квартала. «Надо припасти ему воды, мыла и хорошее полотенце. Как я раньше об этом не подумал? Ему нужна новая рубашка, зимняя куртка, какая-нибудь обувь и еще одно одеяло».
— Вкусное мясо, — похвалил старик.
— Расскажи мне про бейсбол, — попросил его мальчик.
— В Американской лиге выигрывают «Янки», как я и говорил, — с довольным видом начал старик.
— Да, но сегодня их побили.
— Это ничего. Зато великий Ди Маджио опять в форме.
— Он не один в команде.
— Верно. Но он решает исход игры. Во второй лиге — Бруклинцев и Филадельфийцев — шансы есть только у Бруклинцев. Впрочем, ты помнишь, как бил Дик Сайзлер? Какие у него были удары, когда он играл там, в Старом парке!
— Высокий класс! Он бьет дальше всех.
— Помнишь, он приходил на Террасу? Мне хотелось пригласить его с собой порыбачить, но я постеснялся. Я просил тебя его пригласить, но и ты тоже постеснялся.
— Помню. Глупо, что я струсил. А вдруг бы он согласился? Было бы о чем вспоминать до самой смерти!
— Вот бы взять с собой в море великого Ди Маджио, — сказал старик. — Говорят, отец у него был рыбаком. Кто его знает, может, он и сам когда-то был беден, как мы, и не погнушался бы.
— Отец великого Сайзлера никогда не был бедняком. Он играл в настоящих командах, когда ему было столько лет, сколько мне.
— Когда мне было столько лет, сколько тебе, я плавал юнгой на паруснике к берегам Африки. По вечерам я видел, как на отмели выходят львы.
— Ты мне рассказывал.
— О чем мы будем разговаривать: об Африке или о бейсболе?
— Лучше о бейсболе. Расскажи мне про великого Джона Мак-Гроу.
— Он тоже в прежние времена захаживал к нам на Террасу. Но когда напивался, с ним не было сладу. А в голове у него был не только бейсбол, но и лошади. Вечно таскал в карманах программы бегов и называл имена лошадей по телефону.
— Он был великий тренер, — сказал мальчик. — Отец говорит, что он был самый великий тренер на свете.

ДЕНЬГИ

1

Часы на бирже только что пробили одиннадцать, когда Саккар вошел в ресторан Шампо, в белый с позолотой зал с двумя высокими окнами, выходящими на площадь. Он окинул взглядом ряды столиков, где с озабоченным видом, близко придвинувшись друг к другу, сидели посетители, и, казалось, удивился, не найдя того, кого искал.

Один из официантов, торопливо сновавших по залу, пробегал мимо с полным подносом. Саккар спросил его:

— Что, господин Гюре не приходил?

— Нет еще, сударь.

Тогда, решив ждать, Саккар сел за освободившийся столик в амбразуре окна. Он боялся, что опоздал, и, пока меняли скатерть, стал смотреть на улицу, следя за прохожими. Даже когда ему подали прибор, он не сразу заказал завтрак и еще несколько мгновений не отрывал глаз от площади, залитой веселым светом одного из первых майских дней. В этот час, когда все завтракали, она почти совсем опустела: скамьи под каштанами с нежной молодой зеленью были свободны; на стоянке экипажей, вдоль ограды, от одного ее конца до другого, вытянулся ряд фиакров; и омнибус, идущий от Бастилии, остановился перед конторой у сада, не приняв и не высадив ни одного пассажира. Лучи солнца, падая почти отвесно, заливали светом здание биржи с его колоннадой, двумя статуями, широкой лестницей и обширным пространством за колоннами, где пока стояли только пустые стулья, выстроенные в боевом порядке.

Обернувшись, Саккар увидел за соседним столиком Мазо, биржевого маклера. Он протянул ему руку:

— А, это вы! Здравствуйте!

— Здравствуйте, — отозвался Мазо, рассеянно отвечая на рукопожатие.

Маленький подвижной красивый брюнет, Мазо недавно, в тридцать два года, получил свою должность по наследству от дяди. Казалось, он был всецело поглощен беседой с сидевшим напротив него толстым господином с красным и бритым лицом, знаменитым Амадье, к которому вся биржа преисполнилась уважением после его прославленной аферы с Сельсисскими рудниками. Когда акции упали до пятнадцати франков и на каждого, кто их покупал, смотрели как на безумца, он вложил в это дело все свое состояние, двести тысяч франков; на авось, без всякого расчета или чутья, с упрямством удачливого тупицы. Потом действительно были найдены богатые месторождения руды, курс акций перевалил за тысячу франков, и Амадье выиграл около пятнадцати миллионов; его сумасбродная покупка, за которую в свое время его нужно было бы посадить в сумасшедший дом, теперь создала ему славу одного из самых глубоких финансовых умов. Ему все кланялись, с ним советовались. Впрочем, с тех пор он воздерживался от дел, словно был удовлетворен, царствуя в ореоле своей единственной легендарной аферы. Мазо, должно быть, мечтал заполучить его в клиенты. Саккар, которого Амадье не удостоил даже улыбки, раскланялся с тремя знакомыми дельцами, сидевшими за столиком напротив, — Пильеро, Мозером и Сальмоном:

— Здравствуйте! Как дела?

— Да ничего… Здравствуйте!

С их стороны он тоже почувствовал холодок, почти враждебность. А между тем Пильеро, высокий, очень худой, с резкими жестами, с ястребиным носом на костлявом лице странствующего рыцаря, обычно отличался фамильярностью игрока, который взял себе за правило действовать напропалую: он говорил, что терпит полный крах всякий раз, как начинает размышлять. У него был буйный темперамент игрока на повышение, тогда как Мозер, низенький, с желтым цветом лица, истощенный болезнью печени, напротив, беспрестанно ныл, все время опасаясь какой-нибудь катастрофы. Что касается Сальмона, это был очень красивый мужчина, который в пятьдесят лет не поддавался приближающейся старости, гордился своей роскошной черной как смоль бородой и, считался, необыкновенно ловким малым. Он был очень неразговорчив, отвечал только улыбками; никто не знал, играет он на повышение или на понижение, да и вообще играет ли он; его манера слушать производила на Мозера такое впечатление, что часто, рассказав Сальмону о своих делах и сбитый с толку его молчанием, он бежал изменить какой-нибудь ордер на покупку или на продажу ценных бумаг.

В этой атмосфере всеобщего равнодушия Саккар продолжал осматривать зал беспокойным и вызывающим взглядом. Он издали обменялся поклоном еще только с одним высоким молодым человеком, красавцем Сабатани, левантинцем с великолепными черными глазами и продолговатым смуглым лицом, которое, однако, несколько портил неприятный, вызывающий недоверие рот. Любезность этого молодчика окончательно рассердила Саккара: наверно проворовавшийся на какой-нибудь иностранной бирже, таинственная личность, любимец женщин, Сабатани появился здесь прошлой осенью; Саккар знал, что его уже успели использовать в качестве подставного лица при крахе одного банка; постепенно он завоевывал доверие маклеров и кулисье своей корректностью и неутомимой любезностью даже по отношению к лицам, пользующимся самой дурной репутацией.

Перед Саккаром стоял официант:

— Что прикажете подать, сударь?

— Ах, да! Что-нибудь, ну хоть котлету и спаржи.

Затем он снова окликнул официанта:

— Вы уверены, что господин Гюре не был здесь и не ушел еще до моего прихода?

— О, совершенно уверен!

Вот до чего он дошел после этой катастрофы, когда ему пришлось в октябре еще раз ликвидировать свои дела, продать особняк в парке Монсо и нанять вместо него квартиру, — только такие, как Сабатани, здоровались с ним, головы уже не поворачивались, руки не протягивались к нему, когда он входил в ресторан, где прежде царил. Страстный игрок по натуре, он не обижался на это после своей последней скандальной и злосчастной аферы с земельными участками, в результате которой ему не удалось спасти ничего, кроме собственной шкуры. Но его охватывало страстное желание отыграться, и его бесило отсутствие Гюре, который обещал ему непременно прийти сюда к одиннадцати часам, чтобы рассказать о своем разговоре с его братом Ругоном, в то время всемогущим министром. Больше всего он сердился на брата. Гюре, депутат, послушный воле министра, обязанный ему своим положением, был только посредником. Но неужели всесильный Ругон оставит его на произвол судьбы? Ругон никогда не был хорошим братом. То, что он рассердился после катастрофы и открыто порвал с ним, чтобы самому не быть скомпрометированным, было еще понятно; но за эти полгода разве не мог он оказать ему тайную поддержку? И неужели теперь у него хватит бессердечия отказать в последней помощи, о которой Саккар, не смея обратиться к нему лично, чтобы не вызвать в нем приступа бешенства, просил через третье лицо? Стоит ему сказать одно только слово, и Саккар снова поднимется на ноги и будет попирать этот подлый огромный Париж.

— Какого вина прикажете, сударь? — спросил метрдотель.

— Вашего обычного бордо.

Котлета Саккара остывала, но он не чувствовал голода, поглощенный своими мыслями. Заметив, что по скатерти его стола мелькнула тень, он поднял глаза. Это был Массиас, биржевой агент, толстый краснолицый малый, прежде сильно нуждавшийся. Он проскользнул между столиков с таблицей курсов в руке. Саккар был уязвлен, когда он проскочил мимо него, не остановившись, и предложил таблицу Пильеро и Мозеру. Увлекшись своим спором, те едва бросили на нее рассеянный взгляд, — нет, у них не было никаких поручений, может быть, в другой раз. Массиас, не смея подойти к знаменитому Амадье, который, склонившись над салатом из омаров, вполголоса разговаривал с Мазо, вернулся к Сальмону. Тот взял таблицу, долго ее изучал, затем возвратил, не сказав ни слова. Оживление в зале возрастало. Ежеминутно, хлопая дверьми, входили другие агенты. Многие издали громко переговаривались, биржевая лихорадка разгоралась по мере того, как приближался полдень. И Саккар, взгляд которого постоянно возвращался к окну, заметил, что площадь тоже постепенно оживает, прибывают экипажи и пешеходы, а на ступенях биржи, залитых ярким солнцем, один за другим, как темные пятнышки, уже показываются люди.

— Говорю вам, — сказал Мозер своим скорбным голосом, — что дополнительные выборы двадцатого марта — очень тревожный симптом… Словом, оппозиция уже завоевала весь Париж.

Но Пильеро пожимал плечами. Что могло измениться от того, что на скамьях левых появились Карно и Гарнье-Пажес?

— Вот тоже вопрос о герцогствах(1 - …вопрос о герцогствах… — Имеются в виду принадлежавшие Дании Шлезвиг и Голштиния, за обладание которыми боролись Пруссия и Австрия. В 1864 году в результате войны с Данией Шлезвиг был захвачен Пруссией, а Голштиния перешла под управление Австрии.), — продолжал Мозер, — ведь он чреват осложнениями. Конечно! Напрасно смеетесь! Я не хочу сказать, что мы должны воевать с Пруссией, чтобы помешать ей жиреть за счет Дании; однако была возможность действовать другими путями… Да, да, когда сильные начинают пожирать слабых, нельзя предугадать, чем это может кончиться. Что же касается Мексики…

Пильеро, который в этот день был в самом благодушном настроении, перебил его, громко засмеявшись:

— Ах, дорогой мой, вы нам надоели с вашими страхами насчет Мексики… Мексика будет славной страницей этого царствования…(2 - Мексика будет славной страницей этого царствования… — В 1861 году республиканское правительство Мексики из-за финансовых затруднений прекратило платежи по иностранным займам. Воспользовавшись этим предлогом, Франция, Англия и Испания в конце 1861 года отправили в Мексику вооруженные силы, стремясь укрепить свои позиции перед лицом растущего влияния США. При этом Луи Бонапарт преследовал далеко идущие цели: уничтожить республику и создать в Мексике целиком зависимую от него империю. Вскоре Англия и Испания отозвали свои войска, экспедиционная же армия французов развернула широкие военные действия. Однако эта авантюра затянулась на несколько лет и обошлась Франции очень дорого. Только летом 1863 года французские войска вступили в город Мехико и под угрозой своих штыков заставили собрание нотаблей «согласиться» на провозглашение империи и возложение императорской короны на ставленника Луи Бонапарта — эрцгерцога австрийского Максимилиана. В 1864 году, после инсценированного в Мексике «всенародного плебисцита», туда прибыл новоиспеченный император, который, опираясь на клерикальную партию и французские войска, установил в стране реакционно-террористический режим.) Черт возьми, откуда вы взяли, что империя в опасности? Январский заем в триста миллионов был покрыт больше чем в пятнадцать раз! Потрясающий успех!.. Слушайте, я вам назначаю свидание в шестьдесят седьмом году, да, через три года, когда откроется Всемирная выставка, согласно недавнему решению императора.

— Говорю вам, дела плохи, — безнадежным тоном повторял Мозер.

— Да бросьте вы, все в порядке!

Сальмон по очереди взглядывал на них, улыбаясь со свойственным ему проницательным видом. И Саккар, слышавший их разговор, сопоставлял свои личные затруднения с кризисом, который, казалось, угрожал империи. Судьба еще раз положила его на обе лопатки; неужели этот режим, который его создал, обрушится, как и он, с недосягаемых высот во тьму ничтожества? Ах, как он любил и как защищал империю, чувствуя, что в течение последних двенадцати лет сам он жил полной жизнью, рос, наливался соком, словно дерево, корни которого уходят в подходящую для него почву! Но если брат хочет вырвать его отсюда, если его хотят исключить из числа тех, кто процветает на жирной почве наслаждений, пусть все идет прахом в великом разгроме, которым должны завершиться пиршественные ночи!

Пока он ожидал свою спаржу, шум все возрастал, на него нахлынули воспоминания и унесли его далеко от этого зала. Он заметил свое отражение в зеркале напротив, и оно удивило его. Возраст не запечатлелся на его маленькой фигурке; в пятьдесят лет ему нельзя было дать больше тридцати восьми, и он все еще оставался худощавым и шустрым, как юноша. Его смуглое лицо с впалыми щеками, похожее на лицо марионетки, с острым носом и блестящими глазками теперь даже стало как-то благообразнее, приобрело какое-то очарование, упорно сохраняя живую и подвижную моложавость, а в густой шевелюре еще не было ни одного седого волоса. И он невольно вспомнил свой приезд в Париж сразу после переворота, тот зимний вечер, когда он очутился на парижской мостовой без гроша в кармане, голодный, с бешеным желанием удовлетворить свои вожделения. Ах, эта первая прогулка по парижским улицам, когда, даже не раскрыв чемодана, он почувствовал непреодолимую потребность, как был, в дырявых сапогах и засаленном пальто, броситься в город, чтобы завоевать его! С тех пор он много раз поднимался высоко, через его руки прошел целый поток миллионов, но никогда он не обладал фортуной как рабыней, как собственностью, которой располагаешь по своему желанию, которую держишь под замком, ощутимую, живую. Всегда в его кассах хранились ложные, фиктивные ценности, золото утекало из них в какие-то невидимые дыры. И вот он снова на мостовой, как в те далекие времена, когда только начинал свою карьеру, и все такой же молодой, такой же алчный, терзаемый все той же потребностью наслаждаться и побеждать. Он попробовал всего и не насытился, потому что, казалось ему, у него не было ни случая, ни времени как следует использовать людей и обстоятельства. Сейчас он испытывал особое унижение от того, что чувствовал себя на этой мостовой ничтожнее новичка, которого еще поддерживают иллюзии и надежды. И его охватывало страстное желание начать все сначала и снова все завоевать, подняться на такую высоту, какой он еще не достигал, увидеть, наконец, у своих ног завоеванный город. Довольно обманчивого, показного богатства, теперь ему нужно прочное здание солидного капитала, нужна подлинная власть золота, царящая на туго набитых мешках!

Раздавшийся снова резкий и пронзительный голос Мозера на минуту оторвал Саккара от его размышлений:

— Экспедиция в Мексику стоит четырнадцать миллионов в месяц, это доказал Тьер… И надо быть поистине слепым, чтобы не видеть, что большинство в палате ненадежное. Левых теперь больше тридцати человек. Сам император хорошо понимает, что неограниченная власть становится невозможной, раз он первым заговорил о свободе.

Пильеро не отвечал и только презрительно усмехался.

— Да, я знаю, вам кажется, что рынок устойчив, что дела идут хорошо… Но посмотрим, что будет дальше. Дело в том, что в Париже слишком много разрушили и слишком много настроили! Эти большие работы истощили накопления. Конечно, крупные банки как будто процветают, — но пусть только один из них лопнет, и вы увидите, как все они рухнут один за другим… Не говоря уже о том, что народ волнуется… Эта международная ассоциация трудящихся(3 - Международная ассоциация трудящихся. — Так назывался I Интернационал — Международное товарищество рабочих, созданное в 1864 году Марксом и Энгельсом. В течение восьми лет своего существования организации Международного товарищества рабочих в различных странах стали центром массового рабочего движения.), организованная недавно в целях улучшения жизни рабочих, очень меня пугает. Во Франции всюду недовольство, революционное движение усиливается с каждым днем… Говорю вам, в плод забрался червь. Все полетит к черту.

Но тут все стали громко возражать. У этого проклятого Мозера, должно быть, опять разболелась печень. Между тем, произнося свои речи, он не спускал глаз с соседнего столика, где Мазо и Амадье, среди общего шума, продолжали тихо разговаривать. Мало-помалу весь зал встревожился этой конфиденциальной беседой. Что они поверяли друг другу, о чем шептались? Конечно, Амадье давал ордера, подготовлял какую-то аферу. Вот уже три дня, как распространялись недобрые слухи о работах на Суэцком перешейке. Мозер прищурился и понизил голос:

— Вы знаете, англичане не хотят, чтобы там продолжались работы. Можно ожидать войны.

На этот раз даже Пильеро заколебался — уж очень поразительная была новость.

Известие было невероятно, и оно тотчас же стало переходить от столика к столику, приобретая силу достоверности: Англия послала ультиматум, требуя немедленного прекращения работ. Амадье, очевидно, об этом и говорил с Мазо и, конечно, поручал ему продать все свои акции Суэцкого канала. В воздухе, насыщенном запахом подаваемых блюд, среди непрерывного звона посуды поднялся ропот, надвигалась паника, и волнение усилилось до предела, когда внезапно вошел один из служащих Мазо, маленький Флори, юноша с приятным лицом, наполовину закрытым густой каштановой бородой. С пачкой фишек в руке он быстро пробрался к своему патрону и, передавая их, сказал ему что-то на ухо.

— Хорошо, — кратко ответил Мазо, раскладывая фишки по своему блокноту.

Затем, взглянув на часы, он сказал:

— Скоро двенадцать! Скажите Бертье, чтобы он подождал меня, и будьте сами на месте.

Сходите за телеграммами.

Когда Флори ушел, Мазо возобновил разговор с Амадье и, вынув из кармана чистые фишки, положил их на скатерть возле своей тарелки; каждую минуту кто-нибудь из его клиентов, уходя, наклонялся к нему мимоходом и говорил несколько слов, которые он быстро записывал на одном из кусочков бумаги, продолжая есть. Ложное известие, пришедшее неизвестно откуда, возникшее из ничего, разрасталось, как грозовое облако.

— Вы продаете, не правда ли? — спросил Мозер у Сальмона.

Но последний промолчал и улыбнулся так загадочно, что Мозер оробел, уже сомневаясь в этом ультиматуме Англии и не подозревая, что сам только что выдумал его.

— Что до меня, так я куплю, сколько предложат, — решил Пильеро с хвастливой отвагой игрока, не признающего никакого метода.

Опьяненный атмосферой игры, наполнявшей этот тесный зал и все более накалявшейся к концу завтрака, Саккар решился, наконец, съесть свою спаржу, снова чувствуя раздражение против Гюре, который так и не явился. Вот уже несколько недель, как он, всегда быстро решавший все вопросы, колебался, одолеваемый сомнениями. Он понимал, что нужно коренным образом изменить свое положение. Сперва он мечтал о совсем новой жизни, о высшей административной или политической деятельности. Почему бы Законодательному корпусу не ввести его в Совет министров, как ввели его брата? В биржевой игре ему не нравилась эта постоянная неустойчивость — там можно было так же легко потерять громадные суммы, как и нажить их: никогда ему не приходилось спать спокойно, с уверенностью, что он обладает реальным миллионом и никому ничего не должен. И сейчас, тщательно анализируя самого себя, он сознавал, что, быть может, был слишком горяч для этих денежных битв, где нужно иметь столько хладнокровия. Вероятно поэтому, повидав в своей необычайной жизни так много роскоши и нужды, за десять лет грандиозных спекуляций земельными участками нового Парижа он прогорел и разорился, в то время как другие, более тяжеловесные и медлительные, нажили колоссальные состояния. Да, может быть, он ошибся в своих настоящих способностях, может быть, его активность, страстная вера в свои силы сразу обеспечили бы ему успех в политических схватках? Все будет теперь зависеть от ответа его брата. Если брат оттолкнет его, снова бросит его в пучину ажиотажа, — ну что ж, тем хуже для него и для других, он пойдет тогда на крупнейшую аферу, о которой мечтал уже несколько месяцев, никому еще ничего не сказав, на колоссальное дело, пугавшее его самого; оно было такого размаха, что в случае успеха или провала должно было потрясти весь мир.

Пильеро громко спросил:

— А что, Мазо, исключение Шлоссера уже решено?

— Да, — ответил маклер, — сегодня будет объявление… Что же делать? Это всегда бывает неприятно, но я получил самые тревожные известия и первый опротестовал его векселя.

Приходится время от времени выметать с биржи всякий сор.

— Мне говорили, — сказал Мозер, — что ваши коллеги Якоби и Деларок потеряли на этом деле кругленькие суммы.

Маклер пожал плечами:

— Ничего не поделаешь… За спиной этого Шлоссера действовала, наверное, целая шайка; ему что? Он теперь поедет обирать берлинскую или венскую биржу.

Саккар перевел взгляд на Сабатани, который, как он случайно узнал, был в тайном сообщничестве с Шлоссером: оба вели хорошо известную игру — один на повышение, другой на понижение тех же самых бумаг; тот, кто проигрывал, получал половину доходов другого и исчезал. Но молодой человек спокойно платил по счету за свой изысканный завтрак. Затем, со свойственным ему мягким изяществом уроженца востока с примесью итальянской крови, он подошел пожать руку Мазо, клиентом которого состоял. Наклонившись к нему, он передал какое-то поручение, и Мазо записал его на карточке.

— Он продает свои Суэцкие акции, — пробормотал Мозер.

И, не выдержав, терзаемый подозрениями, громко спросил:

— Ну как, что вы думаете о Суэце?

Гул голосов смолк, головы всех сидевших за соседними столиками повернулись к нему.

Этот вопрос выражал все растущую тревогу. Но спина Амадье, который пригласил Мазо завтракать просто для того, чтобы рекомендовать ему одного из своих племянников, оставалась непроницаемой, так как ее обладателю нечего было сказать; а маклер, удивленный обилием ордеров на продажу акций, только кивал головой, из профессиональной скромности не высказывая своего мнения.

— Суэц — верное дело! — заявил своим певучим голосом Сабатани, который, выходя, обошел столики, чтобы любезно пожать руку Саккару.

И Саккар сохранил на минуту ощущение этого рукопожатия, этой гибкой и мягкой, почти женской руки. Еще не решив, какой путь избрать, как по-новому переустроить жизнь, он считал жуликами всех, кого видел здесь. Ах, если они принудят его к этому, как он прижмет их, как оберет этих трусливых Мозеров, хвастливых Пильеро, пустых, как тыква, Сальмонов и этих Амадье, слывущих гениями только потому, что им повезло! Звон стаканов и тарелок усилился, голоса становились хриплыми, двери хлопали сильнее, все хотели быть там, на бирже, когда акции Суэца полетят вниз. И глядя в окно на площадь, которую бороздили фиакры и наводняли пешеходы, Саккар видел, что залитые солнцем ступени биржи были теперь испещрены, словно насекомыми, непрерывно поднимавшимися мужчинами в строгих черных костюмах, постепенно заполнявшими колоннаду, а за оградой появились неясные фигуры бродивших под каштанами женщин.

Но едва он принялся за свой сыр, чей-то густой бас заставил его поднять голову:

— Простите, дорогой мой, я никак не мог прийти раньше.

Наконец-то! Это был Гюре, нормандец из Кальвадоса, с грубым и широким лицом хитрого крестьянина, разыгрывающего простака. Он сейчас же велел подать себе что-нибудь, хотя бы дежурное блюдо с овощами.

— Ну? — сухо, сдерживаясь, спросил Саккар.

Но тот, как человек осторожный и себе на уме, не торопился. Он принялся за еду и, наклонившись, понизив голос, сказал:

— Ну, я видел великого человека. Да, у него дома, сегодня утром. О, он был очень мил, очень мил по отношению к вам.

Он остановился, выпил полный стакан вина и положил в рот картофелину.

— И что же?

— Так вот, дорогой мой… Он готов сделать для вас все, все, что сможет; он вас очень хорошо устроит, только не во Франции… Например, губернатором в какой-нибудь из самых лучших наших колоний. Там вы будете полным хозяином, настоящим царьком.

Саккар позеленел:

— Да вы что же, смеетесь надо мной? Почему бы тогда не прямо в ссылку? А, он хочет от меня отделаться! Пусть побережется, как бы я и в самом деле не доставил ему неприятностей.

Гюре с полным ртом старался успокоить его:

— Да что вы, мы хотим вам только добра, позвольте нам позаботиться о вас.

— Чтобы я позволил уничтожить себя, не так ли?.. Слушайте! Только что здесь говорили, что империя уже совершила почти все ошибки, какие только можно совершить. Да, война с Италией(4 - …война с Италией… — По отношению к развернувшейся в Италии после революции 1848 года национально-освободительной борьбе за объединение страны и ликвидацию австрийского господства Луи Бонапарт вел двойную игру, используя в своих династических целях внутренние противоречия в Италии. Итальянская буржуазия и либеральное дворянство стремились решить задачи этой борьбы без участия народных масс, добиваясь объединения страны «сверху», под главенством сардинского короля. В 1858 году Луи Бонапарт вошел в сделку с правительством сардинского короля и в следующем 1859 году вмешался в австро-итальянскую войну на стороне Италии. Однако, нанеся Австрии поражение, Наполеон III помешал ее полному разгрому в Италии. Венецианская область осталась в руках Австрии, а Ломбардия была передана Франции, которая передала ее Сардинии. В 1860 году, получив Ниццу и Савойю, Луи Бонапарт согласился на объединение лишь центральной и южной частей Италии вокруг Пьемонта Рим оставался оккупированным французскими войсками под предлогом зашиты светской власти папы.), Мексика, отношения с Пруссией. Честное слово, все это правда! Вы делаете столько глупостей и безумств, что скоро вся Франция поднимется и вышвырнет вас вон. Депутат, послушная креатура министра, сразу встревожился, побледнел, стал озираться вокруг:

— Простите, я не могу согласиться с вами… Ругон — честный человек. Пока он у власти, бояться нечего… Нет, подождите, вы его недооцениваете, уверяю вас.

РАЗБОЙНИКИ

Драма в пяти актах

Quae medicamenta non sanant,

ferrum sanat; quae ferrum

non sanat, ignis sanat.

    Hippokrates(1 - Чего не исцеляют лекарства, исцеляет железо; чего не исцеляет железо, исцеляет огонь. Гиппократ (лат.).)(2 - Гиппократ (IV–III вв. до н. э.) — знаменитый врач в Древней Греции, прозванный «отцом медицины». Под именем «гиппократических» до нас дошло от античных времен много медицинских сочинений различных авторов. Эпиграф к «Разбойникам» взят из так называемых «Афоризмов» Гиппократа. Шиллер (напомним — врач) опускает конец этого изречения: «…а то, чего не излечивает огонь, следует считать неизлечимым».)

In tyrannos!(3 - На тиранов! (лат.))

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Максимилиан, владетельный граф фон Моор.

Карл, Франц — его сыновья.

Амалия фон Эдельрейх.

Шпигельберг, Швейцер, Гримм, Рацман, Шуфтерле, Роллер, Косинский, Шварц — беспутные молодые люди, потом разбойники.

Герман, побочный сын дворянина.

Даниэль, слуга графа фон Моора.

Пастор Мозер.

Патер.

Шайка разбойников.

Второстепенные действующие лица.

Место действия — Германия; время — около двух лет.

АКТ ПЕРВЫЙ

Сцена первая

Франкония(4 - Франкония — одна из областей Германской империи, распадавшаяся в конце XVIII века на шестьдесят девять отдельных государств, в том числе двадцать пять графств. (Один этот пример показывает степень раздробленности тогдашней Германии.)). Зал в замке Мооров.

Франц, старик Моор.

Франц. Здоровы ли вы, отец? Вы так бледны.

Старик Моор. Здоров, мой сын. Ты что-то хотел мне сказать?

Франц. Почта пришла… Письмо из Лейпцига от нашего стряпчего…

Старик Моор(взволнованно). Вести о моем сыне Карле?

Франц. Гм, гм! Вы угадали! Но я опасаюсь… Право, не знаю… Ведь ваше здоровье… Точно ли вы себя хорошо чувствуете, отец?

Старик Моор. Как рыба в воде! Он пишет о моем сыне? Но что ты так забеспокоился обо мне? Второй раз спрашиваешь меня о здоровье.

Франц. Если вы больны, если чувствуете хоть легкое недомогание, увольте… Я дождусь более подходящей минуты. (Вполголоса.) Эта весть не для хилого старца.

Старик Моор. Боже! Боже! Что я услышу?

Франц. Дозвольте мне сперва отойти в сторонку и пролить слезу сострадания о моем заблудшем брате. Я бы должен был вечно молчать о нем — ведь он ваш сын; должен был бы навеки скрыть его позор — ведь он мой брат, Но повиноваться вам — мой первый, печальный долг, А потому не взыщите…

Старик Моор. О Карл, Карл! Если бы ты знал, как своим поведением ты терзаешь отцовское сердце! Одна-единственная добрая весть о тебе прибавила бы мне десять лет жизни, превратила бы меня в юношу… Но — ах! — каждая новая весть еще на шаг приближает меня к могиле!

Франц. О, коли так, несчастный старик, прощайте! Не то мы еще сегодня будем рвать волосы над вашим гробом.

Старик Моор(опускаясь в кресло). Не уходи! Мне осталось сделать лишь один шаг… А Карл… Вольному воля! Грехи отцов взыскуются в третьем и четвертом колене… Пусть добивает!

Франц(вынимает письмо из кармана). Вы знаете нашего стряпчего? О, я бы дал отсечь себе руку за право сказать: он лжец, низкий, черный лжец! Соберитесь же с силами! Простите, что я не даю вам самому прочесть письмо. Всего знать вы еще не должны.

Старик Моор. Всё, всё! Сын, ты избавишь меня от немощной старости.

Франц(читает). «Лейпциг, первого мая. Не будь я связан нерушимым словом сообщать тебе, любезный друг, все, что узнаю о похождениях твоего братца, мое скромное перо не стало бы так терзать тебя. Мне известно по множеству твоих писем, что подобные вести пронзают твое братское сердце. Я уже вижу, как ты льешь горючие слезы из-за этого гнусного, беспутного…»

Старик Моор закрывает лицо руками.

Видите, батюшка, а ведь я читаю еще самое невинное… «…льешь горючие слезы…» Ах, они текли, они лились солеными ручьями по моим щекам! «Я уже вижу, как твой старый, почтенный отец, смертельно бледный…» Боже! Вы и впрямь побледнели, хотя не знаете еще и малой доли!..

Старик Моор. Дальше! Дальше!

Франц. «…смертельно бледный, падает в кресло, кляня день, когда он впервые услышал лепет: «Отец». Всего разузнать мне не удалось, а потому сообщаю лишь то немногое, что мне стало известно. Твой брат, как видно, дошел до предела в своих бесчинствах; мне, во всяком случае, не придумать ничего, что уже не было бы совершено им, но, быть может, его ум окажется изобретательнее моего. Вчера ночью, сделав долгу на сорок тысяч дукатов…» Недурные карманные денежки, отец! «…а до того обесчестив дочь богатого банкира и смертельно ранив на дуэли ее вздыхателя, достойного молодого дворянина, Карл с семью другими товарищами, которых он вовлек в распутную жизнь, принял знаменательное решение — бежать от рук правосудия». Отец! Ради бога, отец! Что с вами?

Старик Моор. Довольно, перестань, сын мой!

Франц. Я пощажу вас. «Ему вдогонку послана беглая грамота… Оскорбленные вопиют об отомщении. Его голова оценена… Имя Мооров…» Нет! Мой злосчастный язык не станет отцеубийцей. (Разрывает письмо.) Не верьте письму, отец! Не верьте ни единому слову!

Старик Моор(горько плачет). Мое имя! Мое честное имя!

Франц(падает ему на грудь). Презренный, трижды презренный Карл! Разве я не предчувствовал этого еще в детстве, когда мы услаждали душу молитвами, а он, как преступник от темницы, отвращал свой взор от божьего храма, таскался за девками, гонял по лугам и горам с уличными мальчишками и всяким сбродом, выклянчивал у вас монеты и бросал их в шапку первого встречного нищего? Разве я не предчувствовал этого, видя, что он охотнее читает жизнеописания Юлия Цезаря(5 - Юлий Цезарь (I в. до н. э.) — римский государственный деятель и полководец, ставший в последние годы своей жизни почти неограниченным диктатором Рима. Был убит заговорщиками-республиканцами, с Брутом и Кассием во главе, желавшими предупредить монархический переворот в тогда еще республиканском Риме. Дело республики было проиграно после поражения Брута и Кассия при Филиппах (в Македонии) в 42 году до н. э.), Александра Великого(6 - Александр Великий (IV в. до н. э.) — сын македонского царя Филиппа, один из величайших полководцев древних времен.) и прочих столь же нечестивых язычников, чем житие кающегося Товия(7 - Товия — имя героя библейской Книги Товита.)? Сотни раз я предсказывал вам, — ибо любовь к брату всегда уживалась во мне с сыновним долгом, — что этот мальчик ввергнет нас в позор и гибель. О, если бы он не носил имени Мооров! Если б в моем сердце было меньше любви к нему! Безбожная любовь, которую я не в силах вырвать из своего сердца! Она еще будет свидетельствовать против меня перед престолом всевышнего.

Старик Моор. О, мои надежды! Мои золотые грезы!..

Франц. Вот именно. Про что же я вам и толкую. Этот пылкий дух, что бродит в мальчике, говаривали вы тогда, делающий его столь чутким ко всему великому и прекрасному, эта искренность, благодаря которой его душа, как в зеркале, отражается в его глазах, эта чувствительность, заставляющая его проливать горючие слезы при виде любого страдания, эта мужественная отвага, подстрекающая его залезать на вершины столетних дубов и вихрем переноситься через рвы, изгороди и стремительные потоки, это детское честолюбие, это непреклонное упорство и прочие блистательные добродетели, расцветающие в сердце вашего любимца, — о, со временем они сделают из него верного друга, примерного гражданина, героя, большого, великого человека! Вот и полюбуйтесь теперь, отец! Пылкий дух развился, окреп — и что за прекрасные плоды принес он! Полюбуйтесь-ка на эту искренность — как она быстро обернулась наглостью, а чувствительность — как она пригодилась для воркования с кокетками, как живо отзывается она на прелести какой-нибудь Фрины(8 - Фрина — древнегреческая танцовщица. Скульптор Пракситель (IV в. до н. э.) взял Фрину образцом для статуи богини красоты Афродиты (у римлян — Венеры).). Полюбуйтесь на этот пламенный дух: за каких-нибудь шесть годков он начисто выжег в нем все масло жизни, и Карл, еще не расставшись с плотью, призраком бродит по земле, а бесстыдники, глазея на него, приговаривают: «C’est l’amour qui a fait ça!»(9 - Это любовь его доконала! (франц.)) Да, полюбуйтесь на этот смелый, предприимчивый ум, как он замышляет и осуществляет планы, перед которыми тускнеют геройские подвиги всех Картушей и Говардов(10 - Картуш — французский вор, бывший своего рода знаменитостью в начале XVIII века. О Говарде (судя по фамилии, англичанине) ничего не известно.). А то ли еще будет, когда великолепные ростки достигнут полной зрелости! Да и можно ли ждать совершенства в столь нежном возрасте? И, быть может, отец, вы еще доживете до радости видеть его во главе войска, что квартирует в священной тиши дремучих лесов и наполовину облегчает усталому путнику тяжесть его ноши! Может быть, вам еще доведется, прежде чем сойти в могилу, совершить паломничество к памятнику, который он воздвигнет себе между небом и землей!(11 - …памятнику, который он воздвигнет себе между небом и землей! — Речь идет о виселице.) Может быть… О отец, отец, отец! Ищите себе другое имя, или все мальчишки и торговцы, видевшие на лейпцигском рынке портрет вашего сынка(12 - …видевшие на лейпцигском рынке портрет вашего сынка… — Портреты преступников, которых не могли поймать, выставлялись на рыночной площади, у позорного столба.), станут указывать на вас пальцами.

Старик Моор. И ты тоже, мой Франц? Ты тоже? О, мои дети! Они разят меня прямо в сердце!

Франц. Видите, и я могу быть остроумным. Но мой юмор — жало скорпиона… И вот этот «сухой, заурядный человек», этот «холодный, деревянный Франц» или — не знаю, на какие там еще милые прозвища вдохновляло вас различие между мною и братом, когда он, сидя на отцовских коленях, теребил вас за щеки, — этот Франц умрет в родном углу, истлеет и будет позабыт, в то время как слава того всемирного гения пронесется от полюса к полюсу! О создатель! (Молитвенно воздевая руки.) Холодный, сухой, деревянный Франц благодарит тебя за то, что он не таков, как тот!

Старик Моор. Прости меня, сын мой! Не гневайся на отца, обманутого в своих надеждах! Господь, что заставил меня лить слезы из-за Карла, осушит их твоей рукой, мой милый Франц!

Франц. Да, отец, я осушу их. Франц готов пожертвовать своей жизнью, чтобы продлить вашу. Ваша жизнь — для меня оракул, которого я вопрошаю перед любым начинанием; зеркало, в котором я все созерцаю. Для меня нет долга, даже самого священного, которого бы я не нарушил, когда дело идет о вашей бесценной жизни. Верите ли вы мне?

Старик Моор. На тебя лягут еще и другие обязанности, сын мой. Господь да благословит тебя за то, чем ты был для меня и чем будешь.

Франц. Скажите, если бы вы того сына не должны были называть сыном, почли бы вы себя счастливым?

Старик Моор. Молчи! О, молчи! Когда повивальная бабка впервые подала мне его, я высоко его поднял и воскликнул: «Разве я не счастливый человек!»

Франц. Так вы сказали, да не так оно вышло. Теперь вы завидуете последнему из ваших крестьян, что он не отец такого сына. Нет, вам не избыть горя, покуда у вас есть этот сын. Оно станет зреть вместе с Карлом. Оно подточит вашу жизнь.

Старик Моор. О, оно уже сделало меня восьмидесятилетним старцем!

Франц. Итак… А что, если вы отречетесь от этого сына?

Старик Моор(вздрагивая). Франц! Франц! Что ты говоришь?

    Глава I

    ЛЕСНОЙ ГНОМ

    1

     В маленькой шведской деревушке Вестменхег жил когда-то мальчик по имени
Нильс. С виду - мальчик как мальчик.
     А сладу с ним не было никакого.
     На уроках он считал ворон и ловил двойки, в лесу разорял птичьи гнезда,
гусей во дворе дразнил, кур  гонял, в коров бросал камни, а  кота  дергал за
хвост, будто хвост - это веревка от дверного колокольчика.
     Так прожил он  до двенадцати лет. И тут случилось с ним  необыкновенное
происшествие.
     Вот как было дело.
     Однажды в  воскресенье отец  с матерью собрались  на ярмарку в соседнее
село. Нильс не мог дождаться, когда они уйдут.
     "Шли бы скорее! -  думал Нильс, поглядывая на  отцовское ружье, которое
висело на стене. - Мальчишки от зависти лопнут, когда увидят меня с ружьем".
     Но отец будто отгадал его мысли.
     - Смотри, из  дому ни на шаг! -  сказал он. - Открывай учебник и берись
за ум. Слышишь?
     -  Слышу, - ответил Нильс,  а про  себя подумал: "Так я и стану тратить
воскресный день на уроки!"
     - Учись, сынок, учись, - сказала мать.
     Она даже сама достала с  полки  учебник, положила  на стол и придвинула
кресло.
     А отец отсчитал десять страниц и строго-настрого приказал:
     - Чтобы к нашему возвращению все назубок знал. Сам проверю.
     Наконец отец с матерью ушли.
     "Им-то хорошо, вон  как  весело  шагают! - тяжело вздохнул Нильс. - А я
точно в мышеловку попался с этими уроками!"
     Ну  что поделаешь!  Нильс  знал,  что  с отцом шутки  плохи.  Он  опять
вздохнул и уселся за  стол. Правда, смотрел он не столько в книгу, сколько в
окно. Ведь это было куда интереснее!
     По календарю был еще  март, но здесь, на  юге Швеции, весна  уже успела
переспорить  зиму. В канавах весело бежала вода.  На деревьях набухли почки.
Буковый  лес расправил спои ветви,  окоченевшие  в зимние  холода, и  теперь
тянулся кверху, как будто хотел достать до голубого весеннего неба.
     А под  самым окном  с  важным видом разгуливали куры, прыгали и дрались
воробьи,  в мутных  лужах  плескались гуси.  Даже коровы, запертые в  хлеву,
почуяли  весну и  мычали  на  все  голоса, словно просили:  "Вы-ыпусти  нас,
вы-ыпусти нас!"
     Нильсу тоже хотелось и петь, и кричать, и шлепать по лужам, и драться с
соседскими мальчишками. Он с досадой отвернулся от окна и уставился в книгу.
Но прочел  он не много. Буквы стали почему-то прыгать перед глазами, строчки
то сливались, то разбегались... Нильс и сам не заметил, как заснул.
     Кто знает, может быть, Нильс так и проспал бы весь день, если б его  не
разбудил какой-то шорох.
     Нильс поднял голову и насторожился.
     В зеркале, которое висело над  столом, отражалась  вся комната. Никого,
кроме  Нильса,  в  комнате  нет...  Все  как будто  на  своем месте,  все  в
порядке...
     И вдруг Нильс чуть не вскрикнул. Кто-то открыл крышку сундука!
     В  сундуке  мать  хранила все  свои  драгоценности.  Там лежали наряды,
которые  она  носила  еще  в молодости, -  широченные  юбки  из  домотканого
крестьянского  сукна,  расшитые   цветным  бисером  лифы;  белые   как  снег
накрахмаленные чепцы, серебряные пряжки и цепочки.
     Мать никому не позволяла открывать без нее сундук, а Нильса  и близко к
нему  не подпускала.  И уж  о том,  что  она могла уйти из дому, не  заперев
сундука, даже говорить нечего! Не бывало такого случая. Да и сегодня - Нильс
отлично  это помнил -  мать два раза возвращалась  с порога, чтобы подергать
замок, - хорошо ли защелкнулся?
     Кто же открыл сундук?
     Может быть,  пока  Нильс  спал, в  дом забрался вор и  теперь  прячется
где-нибудь здесь, за дверью или за шкафом?
     Нильс затаил дыхание и, не мигая, всматривался в зеркало.
     Что  это  за  тень там,  в углу сундука?  Вот она  шевельнулась...  Вот
поползла по краю... Мышь? Нет, на мышь не похоже...
     Нильс прямо глазам не верил. На краю сундука сидел маленький человечек.
Он словно сошел  с воскресной картинки  в календаре. На голове - широкополая
шляпа, черный кафтанчик  украшен  кружевным воротником  и манжетами, чулки у
колен   завязаны   пышными  бантами,   а  на  красных  сафьяновых  башмачках
поблескивают серебряные пряжки.
     "Да ведь это гном! - догадался Нильс. - Самый настоящий гном!"
     Мать часто рассказывала  Нильсу о гномах.  Они живут в лесу. Они  умеют
говорить и  по-человечьи, и  по-птичьи, и  по-звериному.  Они знают  о  всех
кладах, которые хоть сто, хоть тысячу лет назад были зарыты в землю. Захотят
гномы - зимой на снегу цветы зацветут, захотят - летом замерзнут реки.
     Ну, а  бояться гнома нечего. Что  плохого может сделать такое крошечное
существо!
     К тому же гном не  обращал  на Нильса никакого  внимания. Он,  кажется,
ничего   не  видел,  кроме  бархатной  безрукавки,  расшитой  мелким  речным
жемчугом, что лежала в сундуке на самом верху.
     Пока гном любовался затейливым старинным  узором, Нильс уже прикидывал,
какую бы штуку сыграть с удивительным гостем.
     Хорошо бы столкнуть его в сундук и потом захлопнуть крышку. А можно еще
вот что...
     Не поворачивая головы, Нильс оглядел  комнату. В зеркале она  вся  была
перед  ним как на ладони. На полках в строгом порядке  выстроились кофейник,
чайник, миски, кастрюли... У окна - комод, заставленный всякой всячиной... А
вот на стене - рядом с отцовским  ружьем - сачок для ловли мух. Как раз  то,
что нужно!
     Нильс осторожно соскользнул на пол и сдернул сачок с гвоздя.
     Один взмах - и гном забился в сетке, как пойманная стрекоза.
     Его  широкополая  шляпа  сбилась на  сторону,  ноги запутались  в полах
кафтанчика. Он  барахтался  на дне сетки и беспомощно размахивал  руками. Но
чуть только  ему  удавалось немного приподняться, Нильс  встряхивая сачок, и
гном опять срывался вниз.
     - Послушай, Нильс, - взмолился наконец гном, -  отпусти меня па волю! Я
дам тебе за это золотую монету, большую, как пуговица на твоей рубашке.
     Нильс на минуту задумался.
     - Что ж, это,  пожалуй,  неплохо, -  сказал он  и перестал  раскачивать
сачок.
     Цепляясь  за  реденькую ткань,  гном ловко  полез  вверх,  Вот  он  уже
ухватился за железный обруч, и над краем сетки показалась его голова...
     Тут Нильсу  пришло на ум, что он продешевил. Вдобавок  к золотой монете
ведь можно  было потребовать, чтобы гном учил за него уроки. Да мало  ли что
еще можно  придумать!  Гном теперь на все согласится! Когда сидишь  в сачке,
спорить не станешь.
     И Нильс снова встряхнул сетку.
     Но тут вдруг  кто-то отвесил ему  такую затрещину,  что сетка выпала  у
него из рук, а сам он кубарем откатился в угол.

    2

     С минуту Нильс лежал не двигаясь, потом кряхтя и охая, встал.
     Гнома уже и  след  простыл. Сундук был закрыт, а  сачок висел  на своем
месте - рядом с отцовским ружьем.
     "Приснилось мне все это, что ли? - подумал Нильс. - Да нет, правая щека
горит, словно по ней прошлись утюгом. Это гном так меня огрел! Конечно, отец
с матерью не поверят, что  гном  побывал  у нас в гостях.  Скажут - все твои
выдумки,  чтобы уроки не учить. Нет, как ни  верти, а надо опять садиться за
книгу!"
     Нильс сделал два шага и остановился. С комнатой что-то случилось. Стены
их маленького домика  раздвинулись, потолок ушел высоко вверх,  а кресло, на
котором  Нильс всегда сидел, возвышалось над ним неприступной  горой.  Чтобы
взобраться  на  него, Нильсу  пришлось карабкаться по  витой  ножке,  как по
корявому стволу дуба. Книга  по-прежнему лежала на столе, но  она была такая
огромная, что  вверху страницы Нильс не  мог  разглядеть ни одной буквы.  Он
улегся животом на книгу и  пополз от строчки к строчке, от слова к слову. Он
прямо измучился, пока прочел одну фразу.
     -  Да что же это такое? Так ведь и  к завтрашнему дню до конца страницы
не доберешься! - воскликнул Нильс и рукавом отер пот со лба.
     И вдруг он увидел, что из зеркала на него смотрит крошечный человечек -
совсем  такой же,  как тот гном, который попался к нему в сетку. Только одет
по-другому: в кожаных штанах, в  жилетке  и  в  клетчатой рубашке с большими
пуговицами.
     -  Эй  ты, чего тебе здесь  надо? - крикнул  Нильс и погрозил человечку
кулаком.
     Человечек тоже погрозил кулаком Нильсу.
     Нильс подбоченился  и высунул  язык. Человечек тоже подбоченился и тоже
показал Нильсу язык.
     Нильс топнул ногой. И человечек топнул ногой.
     Нильс  прыгал, вертелся волчком,  размахивал  руками, но  человечек  не
отставал от него. Он тоже прыгал, тоже вертелся волчком и размахивал руками.
     Тогда  Нильс  сел  на  книгу  и  горько  заплакал.  Он понял, что  гном
заколдовал  его  и что  маленький  человечек,  который смотрел  на  него  из
зеркала, - это он сам, Нильс Хольгерсон.
     "А может быть, это все-таки сон?" - подумал Нильс.
     Он  крепко зажмурился, потом  - чтобы  совсем проснуться - ущипнул себя
изо всех сил и,  подождав с минуту, снова открыл глаза. Нет, он  не спал.  И
рука, которую он ущипнул, болела по-настоящему.
     Нильс подобрался к самому зеркалу и уткнулся в него носом. Да,  это он,
Нильс. Только был он теперь не больше воробья.
     "Надо найти гнома, - решил Нильс. - Может быть, гном просто пошутил?"
     Нильс сполз по ножке кресла на пол и стал обшаривать все углы. Он залез
под скамью, под шкаф, - сейчас ему это было нетрудно, - залез даже в мышиную
нору, но гнома нигде не было.
     Оставалась еще надежда - гном мог спрятаться во дворе.
     Нильс  выбежал  в сени. Где же его  башмаки?  Они  должны  стоять возле
двери. И  сам Нильс, и его отец с матерью, и все крестьяне в Вестменхеге, да
и  во всех деревнях Швеции, всегда оставляют свои башмаки у  порога. Башмаки
ведь деревянные. В них ходят только по улице, а дома снимают.
     Но  как  он,  такой  маленький,  справится  теперь со своими  большими,
тяжелыми башмачищами?
     И тут Нильс  увидел перед дверью  пару крохотных башмачков.  Сначала он
обрадовался, а потом испугался. Если гном заколдовал даже башмаки, - значит,
он и не собирается снять заклятие с Нильса!
     Нет,  нет,  надо  поскорее  найти  гнома!  Надо просить  его,  умолять!
Никогда, никогда больше Нильс  никого не обидит! Он станет самым  послушным,
самым примерным мальчиком...
     Нильс сунул  ноги в башмачки  и  проскользнул в дверь.  Хорошо, что она
была приоткрыта. Разве смог бы он дотянуться до щеколды и отодвинуть ее!
     У крыльца, на старой дубовой доске, переброшенной с одного края лужи на
другой,  прыгал воробей. Чуть  только воробей увидел Нильса, он запрыгал еще
быстрее и зачирикал во все свое воробьиное  горло. И - удивительное  дело! -
Нильс его прекрасно понимал.
     - Посмотрите-ка на Нильса! - кричал воробей. - Посмотрите-ка на Нильса!
     - Кукареку! - весело заорал петух. - Сбросим-ка его в ре-ку!
     А куры захлопали крыльями и наперебой закудахтали:
     - Так ему и надо!  Так ему и надо! Гуси обступили Нильса со всех сторон
и, вытягивая шеи, шипели ему в ухо:
     - Хорош-ш! Ну уж хорош! Что, боиш-шься теперь? Боишься?
     И они клевали его, щипали, долбили клювами, дергали за руки и за ноги.
     Бедному Нильсу пришлось бы  совсем плохо, если бы в это время на  дворе
не  появился  кот.  Заметив  кота, куры, гуси  и  утки  сейчас  же бросились
врассыпную и  принялись рыться в земле  с таким  видом, будто  их ничего  на
свете не интересует, кроме червяков и прошлогодних зерен.
     А Нильс обрадовался коту, как родному.
     -  Милый котик, -  сказал он, -  ты знаешь все закоулки,  все дыры, все
норки на нашем дворе. Будь добр, скажи, где  мне найти гнома? Он ведь не мог
далеко уйти.
     Кот  ответил  не  сразу.  Он  уселся,  обвил  хвостом  передние  лапы и
посмотрел на мальчика. Это был огромный черный кот,  с большим  белым пятном
на груди.  Его  гладкая  шерстка  так и блестела на  солнце. Вид у кота  был
вполне  добродушный.  Он даже  втянул  свои когти и зажмурил желтые глаза  с
узенькой-преузенькой полоской посредине.
     -  М-р-р, м-р-р! Я,  конечно,  знаю,  где  найти гнома, - заговорил кот
ласковым голосом. - Но еще неизвестно, скажу я тебе или нет...
     -  Котик, котик,  золотой  ротик,  ты должен мне  помочь! Разве  ты  не
видишь, что гном меня заколдовал?
     Кот чуть-чуть  приоткрыл глаза. В них вспыхнул зеленый злой  огонек, но
мурлыкал кот по-прежнему ласково.
     - Это за что же я должен тебе помогать? - сказал он. -  Может  быть, за
то, что ты сунул мне в ухо осу?  Или  за то, что ты подпалил мне шерсть? Или
за то, что ты каждый день дергал меня за хвост? А?
     - А я и сейчас могу дернуть тебя за хвост! - закричал Нильс. И, забыв о
том, что кот раз в двадцать больше, чем он сам, шагнул вперед.
     Что тут стало с котом! Глаза у него засверкали, спина выгнулась, шерсть
поднялась  дыбом,  из мягких  пушистых лап вылезли острые когти. Нильсу даже
показалось, что это какой-то невиданный дикий зверь выскочил из лесной чащи.
И все-таки Нильс не отступил. Он сделал еще шаг... Тогда  кот одним  прыжком
опрокинул Нильса и прижал его к земле передними лапами.
     - Помогите, помогите!  - закричал Нильс изо всех сил. Но голосок у него
был теперь не громче, чем у мышонка. Да и некому было его выручать.
     Нильс понял, что ему пришел конец, и в ужасе закрыл глаза.
     Вдруг кот втянул когти, выпустил Нильса из лап и сказал:
     - Ладно, на первый раз  хватит.  Если бы твоя мать не была такой доброй
хозяйкой и  не поила меня утром и  вечером молоком,  тебе пришлось бы  худо.
Ради нее я оставлю тебя в живых.
     С этими словами  кот повернулся и будто ни в чем не бывало пошел прочь,
тихонько мурлыкая, как полагается доброму домашнему коту.
     А  Нильс встал, стряхнул  с  кожаных штанов грязь  и  поплелся  в конец
двора.  Там  он  вскарабкался  на  выступ  каменной ограды,  уселся,  свесив
крошечные ноги в крошечных башмачках, и задумался.
     Что  же  будет дальше?!  Скоро вернутся отец и мать!  Как они удивятся,
увидев своего сына!  Мать, конечно,  заплачет,  а отец,  может,  скажет: так
Нильсу  и  надо!   Потом  придут   соседи  со  всей  округи,  примутся   его
рассматривать и ахать... А  вдруг его  кто-нибудь украдет, чтобы  показывать
зевакам  на  ярмарке?  Вот  посмеются  над  ним  мальчишки!..  Ах,  какой он
несчастный!  Какой  несчастный! На всем белом  свете, наверное, нет человека
несчастнее, чем он!
     Бедный домик его родителей, прижатый к земле покатой крышей, никогда не
казался ему таким большим и красивым, а их тесный дворик - таким просторным.
     Где-то  над головой Нильса зашумели крылья.  Это с юга на  север летели
дикие  гуси. Они летели высоко в небе, вытянувшись правильным треугольником,
но, увидев своих родичей - домашних гусей, - спустились ниже и закричали:
     -  Летите с нами!  Летите  с нами! Мы летим  на север, в  Лапландию!  В
Лапландию!
     Домашние гуси заволновались, загоготали, захлопали крыльями, как  будто
пробовали,  могут ли  они  взлететь.  Но  старая  гусыня  -  она приходилась
бабушкой доброй половине гусей - бегала вокруг них и кричала:
     -  С  ума  сош-шли!  С  ума  сош-шли!  Не делайте глупостей!  Вы же  не
какие-нибудь бродяги, вы почтенные домашние гуси!
     И, задрав голову, она закричала в небо:
     - Нам и тут хорошо!  Нам и тут хорошо! Дикие гуси спустились еще  ниже,
словно высматривая что-то во дворе, и вдруг - все разом - взмыли в небо.
     - Га-га-га! Га-га-га! -  кричали  они. - Разве это гуси?  Это  какие-то
жалкие курицы! Оставайтесь в вашем курятнике!
     От злости  и обиды  у  домашних  гусей даже  глаза сделались  красными.
Такого оскорбления они еще никогда не слышали.
     Только  белый молодой  гусь, задрав голову кверху, стремительно побежал
по лужам.
     - Подождите меня! Подождите меня! - кричал он  диким гусям. -  Я лечу с
вами! С вами!
     "Да  ведь это  Мартин, лучший  мамин  гусь,  - подумал  Нильс.  -  Чего
доброго, он и в самом деле улетит!"
     - Стой, стой! - закричал Нильс и бросился за Мартином.
     Нильс едва догнал его. Он подпрыгнул и, обхватив руками длинную гусиную
шею,  повис на  ней всем телом.  Но Мартин даже не почувствовал этого, точно
Нильса и не было. Он сильно взмахнул крыльями - раз, другой - и, сам того не
ожидая, полетел.
     Прежде чем Нильс понял, что случилось, они уже были высоко в небе.

Сага о Йёсте Берлинге

Вступление

ПАСТОР

Наконец пастор поднялся на кафедру.
Прихожане посмотрели на него. Да, вот и он. Значит, сегодня проповедь не отменят, как уже бывало не одно воскресенье.
Пастор был молод, высок ростом, строен и поразительно красив. Если бы облачить его в шлем и латы да опоясать мечом, то с него можно было бы ваять из мрамора прекрасную античную статую.
У него были одухотворенные глаза поэта и твердый круглый подбородок полководца; все в нем было красиво, изящно, выразительно, согрето пламенем ума и сердца.
Прихожане в церкви были поражены, увидев его таким. Более привычным для них было видеть, как он выходит нетвердой походкой из трактира в компании веселых собутыльников — таких, как седоусый полковник Бейренкройц и капитан-силач Кристиан Берг.
Он так безудержно пил, что неделями не мог исполнять требы, и прихожанам приходилось жаловаться на него сначала пробсту, а затем самому епископу и всему соборному капитулу. И вот приехал епископ, чтобы учинить суд и расправу. Он сидел на хорах, с золотым крестом на груди, и его окружали школьные пасторы(1) из Карльстада и пасторы из соседних приходов.
Не было никакого сомнения, что поведение пастора перешло границы дозволенного. В те времена, в двадцатые годы девятнадцатого века, люди более снисходительно относились к пьянству, но ведь их пастор из-за водки пренебрегал своими обязанностями, — и вот теперь ему предстояло лишиться должности.
Он стоял на кафедре, ожидая, когда будут допеты последние стихи псалма.
Пока он стоял там, наверху, его охватило странное ощущение, что в церкви находятся одни лишь его враги, на каждой скамье враги. И важные господа на хорах, и крестьяне внизу, и готовящиеся к конфирмации подростки — все были его врагами, только врагами. Враг управлял мехами органа, враг играл на нем. На скамье попечителей церкви тоже сидели враги. Все, все ненавидели его, начиная от грудных младенцев, которых принесли сюда родители, и кончая неповоротливым церковным сторожем, бывшим солдатом, участником битвы под Лейпцигом.
Пастор готов был броситься перед ними на колени и молить о пощаде.
Но мгновение спустя его охватила глухая злоба. Он хорошо помнил, каким он был, когда год назад впервые поднялся на эту кафедру. Тогда он был безупречен; а вот теперь он стоит здесь и видит перед собой епископа с золотым крестом на груди, который приехал судить его.
Пока он делал вступление к своей проповеди, кровь волнами приливала к его лицу: гнев овладел им.
Да, он стал пьяницей; это, конечно, правда. Но кто имеет право судить его за это? Видел ли кто-нибудь пасторский дом, в котором он жил? Еловый лес, темный и мрачный, подступал вплотную к самым окнам. Сырость проникала внутрь через почерневший потолок, расползалась по стенам, образуя плесень. Разве можно было не пить и сохранять мужество, когда дождь и метель врывались в разбитые окна, а невозделанная земля не давала достаточно хлеба, чтобы утолить голод?
Нет, он был именно таким пастором, какого они заслуживали. Ведь все они пили. Почему же он один должен налагать на себя запрет? Муж, похоронивший жену, напивался пьяным на поминках. Отец, окрестивший свое дитя, пьянствовал на крестинах. Прихожане напивались перед тем, как идти в церковь, и, как правило, нетрезвыми возвращались домой. Что же тут удивительного, если у них был пьяница пастор?
Он привык к водке, когда в бурю и непогоду, легко одетый, совершал свои поездки по соседним приходам, проезжая целые мили(2) по замерзшим озерам, куда слетались холодные ветры со всего света, или когда в утлой лодчонке волны швыряли его под проливным дождем на тех же самых озерах; а иногда случалось, что он вынужден был в самую непогоду вылезать из саней и прокладывать путь для своей лошади среди высоких, как дом, сугробов или пробираться пешком по лесным болотам.
Так уныло и мрачно тянулись для него дни. Простой народ и важные господа были заняты земными делами, но по вечерам душа с помощью водки освобождалась от оков. Приходило вдохновение, теплело на сердце, жизнь казалась прекрасной, звучали песни, благоухали розы. Трактир превращался тогда в южный сад, полный цветов; гроздья винограда и оливки свешивались над его головой, мраморные изваяния белели среди темной листвы, мудрецы и поэты расхаживали под пальмами и платанами.
Да, уж он-то, их пастор, прекрасно знал, что без водки в этих краях не прожить; все собравшиеся тоже знали об этом — и все-таки хотели его осудить.
Они хотели сорвать с него одеяние пастора за то, что он приходил пьяным в их храм. О, эти люди! Был ли у них бог, действительно ли они верили, что у них есть иной бог, кроме водки?
Он закончил вступление и склонил голову, чтобы прочесть «Отче наш».
Во время молитвы в церкви царила полная тишина. Вдруг руки пастора судорожно схватились за шнурки мантии: ему показалось, будто все прихожане с епископом во главе пробираются по узкой лесенке к кафедре, чтобы сорвать с него облачение. Он стоял на коленях, не поворачивая головы, но явственно чувствовал, как они устремляются вперед; он видел их всех так ясно: епископа и школьных пасторов, пробстов и попечителей церкви, звонаря и весь приход — длинную вереницу напирающих друг на друга людей. И он живо представил себе, как, сорвав с него облачение, все эти люди станут тесниться и падать кувырком вниз по ступенькам и как стоящие внизу, те, которым не удалось добраться до него и его облачения, ухватятся за полы стоящих впереди и тоже упадут.
Стоя на коленях, он видел все это так отчетливо, что не мог удержаться от улыбки, хотя в то же время холодный пот выступил у него на лбу, — ведь это было ужасно.
Итак, из-за водки ему предстояло стать отщепенцем! Он будет отрешен от должности пастора. Что может быть ужаснее?
Он станет бездомным бродягой, ему придется валяться пьяным в канавах, носить лохмотья и водиться со всяким сбродом.
Он дочитал молитву. Пора было начинать проповедь. Внезапная мысль сковала ему язык: он подумал о том, что в последний раз стоит на кафедре и провозглашает величие бога.
В последний раз! Эта мысль овладела пастором. Он совершенно забыл и о водке и о епископе. Во что бы то ни стало он должен использовать этот случай и показать им всем, как прославляют имя божие. Перед ним больше не было ни слушателей, ни самой церкви, пол ее, словно опустился куда-то вниз, а потолок раздвинулся — и он увидел над собою небо. Он был один, совсем один, его душа устремилась ввысь, в необъятные небесные просторы, голос стал сильным и могучим, — он возвещал величие божие.
Пастор был человек вдохновения. Не заглядывая в написанные листы, он творил, и мысли слетали к нему, словно стая ручных голубей. Ему казалось, что это не он, а кто-то другой говорит; он ощущал всем своим существом какую-то высшую радость: никому не сравниться с ним сейчас в блеске и великолепии, с ним, стоящим на кафедре и возвещающим имя божие.
Пока в нем пылал огонь вдохновения, он говорил, а когда этот огонь погас, когда потолок и пол церкви снова стали на свои места, он преклонил колени, и слезы полились у него из глаз, — ибо он знал: жизнь даровала ему прекрасное мгновение, и оно было уже позади.
После богослужения состоялись ревизия и заседание приходского совета. Епископ спросил, имеют ли прихожане жалобы на своего пастора.
Чувство озлобления и раздражения, овладевшее пастором перед проповедью, уже прошло. Теперь ему было стыдно, и он опустил голову. О, сейчас всплывут всякие отвратительные истории о его попойках!
Но никаких историй никто не рассказывал. Вокруг большого стола в помещении прихода царило молчание.
Пастор поднял глаза; сначала он взглянул на звонаря, — нет, тот молчал; затем — на попечителей церкви, на богатых крестьян и владельцев заводов. Все молчали. Губы у всех были плотно сжаты, и в смущении никто не поднимал глаз от стола.
«Они ждут, чтобы кто-нибудь начал», — подумал пастор.
Один из попечителей церкви откашлялся.
— По-моему, у нас очень хороший пастор, — сказал он.
— Его преподобие сами сейчас слышали, как он читал проповедь, — вставил звонарь.
Епископ напомнил о том, что пастор часто пропускал службы.
— Разве пастор не может заболеть, как и всякий другой человек? — отвечали крестьяне.
Епископ намекнул на их недовольство образом жизни пастора.
Тогда все в один голос стали его защищать. Он, их пастор, так молод, и ничего плохого за ним не замечалось, нет. А если он всегда будет так читать проповеди, как сегодня, они не променяют его и на самого епископа.
Раз не нашлось обвинителей, не могло быть и судей.
Пастор чувствовал, как у него стало легко на сердце и как кровь свободно потекла по жилам. Нет, вокруг него не было больше врагов, он сумел покорить их тогда, когда меньше всего надеялся остаться их пастором!
После ревизии епископ, школьные пасторы, пробсты и наиболее почтенные из прихожан обедали в доме у пастора.
Так как пастор был холост, то хлопоты, связанные с обедом, взяла на себя жена одного из соседей. Она устроила все как нельзя лучше, и пасторский дом больше не казался таким неуютным, как прежде. Раздвижной обеденный стол был накрыт у дома под елями; белоснежная скатерть, голубой и белый фарфор, сверкающие рюмки и сложенные салфетки очень украшали его. По обе стороны крыльца росли две склонившиеся друг к другу березки; пол в сенях был устлан ветками можжевельника, под коньком крыши висел венок из цветов, во всех комнатах тоже стояли цветы; запах плесени был изгнан, а зеленоватые стекла в окнах весело сияли в солнечных лучах.
Пастор радовался всей душой. Ему казалось, что он никогда больше не будет пить.
Да и у всех за обеденным столом было радостно на душе. Радовались те, кто великодушно простил его, радовались и почетные гости — потому что избежали скандала.
Добрый епископ поднял свой стакан и сказал о том, что он отправлялся в эту поездку с тяжелым сердцем, ибо до него дошло много дурных слухов. Он ехал сюда, предполагая встретить Савла, но оказалось, что Савл уже успел превратиться в Павла и трудится больше их всех. Добрый епископ говорил затем о большой одаренности их младшего брата и восхвалял его не для того, чтобы тот возгордился, а для того, чтобы он напряг все свои силы и был строг к самому себе, как и подобает тому, кто несет на своих плечах столь непомерно тяжелую и драгоценную ношу.
На этот раз пастор не брал в рот хмельного, но голова у него шла кругом. Это большое неожиданное счастье ударило ему в голову. Небеса даровали ему жар вдохновения, а люди — свою любовь. Наступил вечер, гости давно разъехались, но разгоряченная кровь с бешеной скоростью бежала по его жилам. Было уже далеко за полночь, а он все еще не спал, ночной воздух струился сквозь открытое окно и охлаждал лихорадку блаженства, то сладостное волнение, которое мешало ему заснуть.
Вдруг он услыхал чей-то голос:
— Ты не спишь, пастор?
Кто-то шел по лужайке, направляясь к его окну. Пастор взглянул и узнал капитана Кристиана Берга, одного из неизменных своих собутыльников. Бродягой без кола и двора был этот капитан Кристиан — великан и силач, огромный, как скала Гурлита, и глупый, как горный тролль.
— Ну конечно не сплю, капитан Кристиан, — отвечал пастор. — Неужели ты думаешь, что в такую ночь можно спать!
Но послушайте только, что потом рассказал ему капитан Кристиан. У этого великана были свои соображения, он понимал, что пастор теперь не осмелится пьянствовать. Теперь его другу никогда не будет покоя, думал капитан Кристиан, потому что эти школьные пасторы, которые узнали сюда дорогу, снова могут прикатить из Карльстада и отрешить его от сана, если он будет пить.
И уж будьте спокойны, капитан Кристиан постарался приложить свою тяжелую руку к этому делу; он устроил так, что школьные пасторы никогда больше не посмеют явиться сюда, — ни они, ни епископ. Теперь уж и пастор и его друзья могут пьянствовать здесь, в пасторском доме, сколько душе угодно.
Послушайте-ка, что за подвиг совершил он, Кристиан Берг, капитан-силач!
Едва епископ и оба школьных пастора уселись в свой экипаж и дверцы за ними захлопнулись, как он, сам Кристиан Берг, вскочил на козлы и проехал с ними милю-другую в эту светлую летнюю ночь.
Кристиан Берг показал их преподобиям, как бренно земное существование. Он заставил лошадей мчаться во весь опор. Пусть знают, что нечего соваться не в свои дела! Что за беда, если порядочный человек и позволит себе немножко выпить!
И вы думаете, он вез их по дорогам или оберегал от толчков? Он ехал по канавам и пням; он мчал лошадей бешеным галопом под откос; он гнал их вскачь вдоль самого берега озера, так что вода пенилась вокруг колес; они едва не застряли в болоте, а на крутых спусках лошади боялись согнуть ноги и скользили. С бледными лицами сидели епископ и школьные пасторы за кожаными занавесками и бормотали молитвы. Более неприятного путешествия никогда еще не приходилось им совершать.
И представьте себе только, какой у них был вид, когда они подкатили к постоялому двору в Риссэтере: живехонькие, но дрожащие, словно дробинки в кожаном мешочке охотника!
— Что это значит, капитан Кристиан? — спросил епископ, когда тот открыл дверь экипажа.
— А то, что пусть епископ сначала подумает, прежде чем ехать в следующий раз с ревизией к Йёсте Берлингу, — отвечал капитан Кристиан. Эту фразу он продумал заранее, чтобы не запинаться.
— Передай в таком случае Йёсте Берлингу, — сказал епископ, — что я больше к нему никогда не приеду, — ни я, никакой другой епископ!
Вот какой подвиг совершил капитан силач Кристиан Берг, и вот о чем рассказал он пастору у открытого окна летней ночью. Он едва успел оставить лошадей на постоялом дворе и тотчас же поспешил к пастору с новостями.
— Ну, теперь ты можешь быть спокоен, сердечный друг мой! — сказал он.
Ах, капитан Кристиан! Школьные пасторы сидели за кожаными занавесками с бледными лицами, но гораздо бледнее был пастор у окна в эту светлую летнюю ночь. Ах, что ты наделал, капитан Кристиан!
Пастор поднял было руку, чтобы поразить страшным ударом грубое, тупое лицо великана, но удержался. Он с шумом захлопнул окно и, стоя посреди комнаты, потрясал в воздухе сжатыми кулаками.
Он, в ком еще не остыл жар вдохновения, он, который возвещал славу имени божьему, стоял и думал, что бог сыграл с ним злую шутку.
Разве епископ не подумает, что капитана Кристиана подослал сам пастор? Разве епископ не будет вправе подумать, что пастор притворялся и лгал весь день? Теперь он со всей строгостью примется за это дело, затеет расследование, отстранит его от должности и лишит сана.
В эту же ночь пастор покинул свой дом. Было бесполезно оставаться и отстаивать свои права. Он был уверен, что его отрешат от сана. Бог сыграл с ним злую шутку. Бог не хотел ему помочь. Так было угодно богу. Лучше уж уйти самому, не дожидаясь, чтобы тебя выгнали.
Это случилось в начале двадцатых годов девятнадцатого века в одном из отдаленных приходов западного Вермланда(3).
Это было первое несчастье, постигшее Йёсту Берлинга, но оно было не последним.
Ибо много трудностей ожидает в жизни молодых коней, которые не знают ни шпор, ни хлыста. При всяком ощущении боли они бросаются вперед по диким тропам, прямо к зияющей пропасти. Как только тропа становится каменистой, а путь тернистым, они тут же опрокидывают воз и мчатся вперед, закусив удила.
II
НИЩИЙ
Холодным декабрьским днем медленно поднимался в гору к Брубю какой-то нищий. Жалкие лохмотья едва прикрывали его тело, а худые башмаки не защищали ног от холодного, мокрого снега.
Лёвен — это длинное узкое озеро в Вермланде, в двух местах перехваченное длинными узкими проливами. На севере оно простирается до лесов Финмаркена(4), а на юге — до озера Венерн. По берегам Лёвена раскинулось несколько приходов, из которых самым большим и самым богатым был приход Бру. Он расположен по берегам озера и с восточной и с западной стороны, но на западном берегу находятся, кроме того, такие большие поместья, как Экебю и Бьёрне, широко известные во всей округе своим богатством и красотой, и городок Брубю, где имеется постоялый двор, здание суда, дом ленсмана(5) и пасторат, а также рыночная площадь.
Брубю лежал на крутом склоне горы. Нищий миновал постоялый двор, расположенный у подножья, и направился к дому пастора.
Впереди него шла девочка, которая тащила в гору санки, нагруженные мешком муки. Нищий догнал девочку и заговорил с ней.
— Такая маленькая лошадка — и такой большой воз! — сказал он.
Девочка обернулась и посмотрела на него. Это был ребенок лет двенадцати, с настороженным угрюмым взглядом и сжатыми губами.
— Дай бог, чтобы лошадь была еще меньше, а воз еще тяжелее, тогда бы муки хватило подольше, — отвечала девочка.
— Так это ты тащишь домой еду для самой себя?
— Слава богу, что так. Хоть я и маленькая, но сама добываю себе пропитание.
Нищий ухватился за санки, чтобы помочь ей.
— Не думай, что тебе что-нибудь перепадет за это, — заметила она.
Нищий рассмеялся.
— Скажи, ты не дочка пастора из Брубю, а?
— Да, я его дочка. Много есть отцов беднее моего, а вот хуже не сыщешь. Хоть и стыдно так говорить о родном отце, но что поделаешь, раз это правда.
— Говорят, он у тебя скупой и злой?
— Да, он и скупой и злой, но дочка его, поговаривают люди, будет еще хуже, если выживет.
— Что ж, люди, я думаю, не ошибаются. Вот хотел бы я знать, где ты раздобыла этот мешок с мукой?
— Тебе-то сказать можно. Зерно я взяла в закромах у отца еще утром, а сейчас была на мельнице.
— Смотри же не попадайся отцу на глаза, когда будешь подъезжать к дому.
— Какой ты недогадливый. Отца нет, он уехал по делам в приход. Понятно?
— Кто-то едет вслед за нами. Я слышу, как снег скрипит под полозьями. Послушай, а вдруг это он?
Девочка насторожилась, внимательно всматриваясь вдаль, и вдруг громко заплакала.
— Это отец, — всхлипывала она. — Он изобьет меня до смерти, изобьет меня до смерти!
— Говорят, хороший совет дорог, а если он еще и ко времени, то дороже золота и серебра, — сказал нищий.
— Послушай, — сказала девочка, — ты можешь помочь мне. Берись за веревку и тащи санки, — вот отец и подумает, что они твои.
— А что я потом стану делать с ними? — спросил нищий, перекидывая веревку через плечо.
— Тащи их, куда хочешь, а когда стемнеет, приходи с ними к нашему дому! Я буду ждать тебя, но смотри не обмани, приходи с мешком и с санками!
— Постараюсь.
— Упаси тебя бог не прийти! — крикнула девочка, пускаясь со всех ног, чтобы попасть домой раньше отца.
Нищий повернул санки и поплелся к постоялому двору.
Бедняга шел по снегу полуразутый, погруженный в свои мысли. Он шел и думал о бескрайних лесах к северу от Лёвена, о бескрайних лесах Финмаркена.
Он шел по приходу Бру вдоль пролива, связывающего Верхний и Нижний Лёвен, он шел там, где царствуют богатство и веселье, где усадьба примыкает к усадьбе, а завод к заводу; и все же путь его был тяжел, всякое помещение казалось тесным, а постель жесткой. Но непреодолимо манил его к себе покой бескрайних вечных лесов.
Здесь на каждом гумне раздавался стук цепов, и казалось, никогда не кончится молотьба. Из лесов непрерывным потоком везли бревна и уголь. Лесными дорогами, по глубоким колеям, проложенным сотнями людей, которые прошли здесь до него, бесконечной вереницей тянулись повозки с рудой. Сани, полные седоков, проносились между усадьбами, и казалось, будто само веселье правило лошадьми, а красота и любовь сопровождали их, стоя сзади на полозьях. О, как манил его, бездомного бродягу, покой бескрайних вечных лесов!
Туда, к прямым, как колонны, деревьям, где снег тяжелыми глыбами покоится на неподвижных ветвях, туда, где усталый ветер лишь тихонько перебирает хвою на вершинах деревьев, туда он пойдет, забираясь все глубже и глубже в чащу, и будет идти до тех пор, пока силы не изменят ему, и тогда он свалится под деревьями и умрет от голода и холода.
О, скорей туда, в лес, к этой огромной, наполненной шелестом листвы могиле над Лёвеном, туда, где он станет добычей тлена, где голоду, холоду, усталости и водке удастся наконец сокрушить его бедное тело, которое так много вынесло.
Он добрался до постоялого двора и решил дождаться здесь вечера. Он вошел и, погруженный в мечты о вечных лесах, уселся в тупом оцепенении на скамейку у двери.
Хозяйке стало жалко беднягу, и она поднесла ему рюмку водки. Потом она дала ему еще рюмку, так как он очень долго упрашивал ее.
Но больше она не захотела поить его даром, и нищий впал в отчаяние. Во что бы то ни стало хотелось ему выпить еще этой крепкой, вкусной водки. Он должен еще раз почувствовать, как от хмеля пляшет сердце в его груди и как пламенеют мысли. О, это вкусное хлебное зелье! Зной июльского солнца, пение птиц и ароматы лета сочетались в прозрачной струе этого напитка. Еще раз, прежде чем сгинуть в ночи и мраке, хочет он насладиться солнцем и счастьем.
Сначала он отдал за вино муку, потом мешок, а потом и санки. За все это он получил столько водки, что напился допьяна и проспал добрую часть дня на скамейке в трактире.
Когда он проснулся, то понял, что ему остается только одно. Раз его жалкое тело полностью захватило власть над его душой, раз он смог пропить то, что доверил ему ребенок, он стал позором для земли, и он должен освободить ее от столь отвратительного бремени. Он должен вернуть своей душе свободу, отдать ее богу.
Лежа на скамейке в трактире, он сам себе прочел приговор: «Йёста Берлинг, отрешенный от должности пастор, обвиняемый в том, что он пропил муку голодного ребенка, приговаривается к смерти. К какой смерти? К смерти в сугробах».
Он взял свою шапку и вышел пошатываясь. Еще не совсем очнувшись ото сна, отуманенный винными парами, он плакал от жалости к самому себе, к своей несчастной, запачканной душе, которой он должен был теперь возвратить свободу.
Он шел недолго, не сворачивая с дороги, и у самой обочины наткнулся на высокий сугроб. Он бросился в него с твердым намерением умереть. Потом он закрыл глаза и попытался уснуть.
Никто не знает, долго ли он так пролежал, но в нем еще теплилась жизнь, когда пробегавшая мимо с фонарем дочь пастора нашла его в сугробе у дороги. Она долго поджидала его возле дома и, не дождавшись, побежала на поиски.
Девочка тотчас же узнала нищего и начала изо всех сил трясти его и кричать, стараясь привести в сознание.
Она хотела узнать, куда он девал ее муку.
Она должна была вернуть его к жизни, хотя бы на несколько мгновений, чтобы он сказал ей, что случилось с ее санками и мешком муки. Отец изобьет ее до смерти, если она потеряет санки. Девочка кусала нищему пальцы, царапала ему лицо и отчаянно кричала.
В это время кто-то показался на дороге.
— Кто там, черт побери, вопит? — спросил чей-то грубый голос.
— Пусть этот бродяга скажет, куда он девал мою муку и санки, — рыдала девочка, продолжая колотить нищего кулаками по груди.
— Ты что это вцепилась в замерзшего человека? Пошла прочь, дикая кошка!
Грузная женщина, своим обликом похожая на мужчину, вышла из саней и подошла к сугробу. Схватив девочку за шиворот, она отбросила ее на дорогу, потом наклонилась, обхватила нищего, подняла его на руки и отнесла в сани.
— Отправляйся вместе со мной, дикая кошка, — крикнула она дочери пастора. — На постоялом дворе мы послушаем, что тебе известно об этом деле!
Через час нищий сидел на стуле около двери в лучшей комнате постоялого двора, а перед ним стояла та властная женщина, которая спасла его от смерти в сугробе.
Именно такой ее и описывали ему сотни раз. Ведь это она разъезжала по лесам и угольным ямам, с перепачканными в саже руками и с глиняной трубкой во рту, одетая в овчинный полушубок и полосатую домотканую юбку, в просмоленных башмаках, с кинжалом за поясом; ее гладко зачесанные седые волосы обрамляли старое, но все еще красивое лицо. Именно такой стояла она сейчас перед ним, и он понял, что судьбе было угодно свести его с известной майоршей из Экебю.
Это была самая влиятельная женщина в Вермланде, ей принадлежало семь заводов, она привыкла повелевать и встречать повиновение; а перед ней сидел всего лишь приговоренный к смерти бедняга, лишенный всего, сознающий, что любой путь для него слишком тяжел, любое жилье слишком тесно. И ее пристальный взгляд приводил Иёсту в ужас.
Молча стояла она и смотрела на это жалкое подобие человека, на красные распухшие руки, на исхудавшее тело, на великолепную голову, которая и теперь еще поражала своей красотой.
— Так ты и есть сумасшедший пастор, которого зовут Йёстой Берлингом? — спросила она.
Нищий сидел неподвижно.
— А я майорша из Экебю.
Нищий вздрогнул. Он сложил руки и устремил на нее взгляд, полный мольбы. Что она станет с ним делать? Может быть, насильно заставит жить? Он трепетал под ее властным взглядом. Ведь он был уже так близок к покою вечных лесов.
А майорша между тем начала борьбу за его жизнь; она сказала, что пасторская дочь получила обратно свои санки и мешок с мукой и что у нее, майорши, есть для него пристанище, как и для многих других бездомных бродяг, в ее кавалерском флигеле в Экебю. Она предложила ему беззаботную жизнь, полную радости и веселья. Но он отвечал, что должен умереть.
Тогда она стукнула кулаком по столу и сказала ему напрямик:
— Ах, вот что, тебе хочется умереть, умереть! Меня это не удивило бы, если бы ты и правда был еще жив. Посмотрите только на это изможденное тело, на эти бессильные руки, на эти потухшие глаза! И он еще воображает, что в нем осталась хоть капля жизни, что ему еще надо умереть! Ты думаешь, что мертвецы всегда лежат неподвижные и окоченевшие в заколоченном гробу? Ты думаешь, я не вижу, что ты уже мертвец, Йёста Берлинг?
Я вижу у тебя вместо головы голый череп, и мне кажется, что из глазниц у тебя выползают черви. Разве ты сам не чувствуешь, что у тебя рот полон земли? Разве ты не слышишь, как гремят твои кости при каждом движении? Ты утопил себя в водке, Йёста Берлинг, ты умер. То, что еще в тебе движется, это лишь кости мертвеца, и ты не волен вдохнуть в них жизнь. Разве можно назвать это жизнью? Это все равно что завидовать мертвым, которые при свете звезд танцуют на своих могилах.
Тебе стыдно, что тебя лишили пасторского сана, не потому ли ты хочешь сейчас умереть? Куда больше было бы чести, если бы ты догадался применить свои дарования и стал бы полезным человеком на божьей земле, вот что я тебе скажу. Почему ты не пришел ко мне раньше? Я бы сразу все уладила. Невелика честь оказаться в гробу на опилках, лишь бы о тебе говорили, что и после смерти твое лицо осталось прекрасным!
Пока она громко изливала свой гнев, нищий сидел спокойно, с едва заметной улыбкой. Опасность миновала, ликовал он. Его ждут вечные леса, и не в ее власти отвратить от них его душу.
Майорша замолчала и несколько раз прошлась по комнате. Затем она села перед очагом и оперлась локтями о колени.
— Тысяча чертей, — сказала она, как бы усмехаясь про себя. — В том, что я говорю сейчас, больше правды, чем можно предположить. Не кажется ли тебе, Йёста Берлинг, что большинство людей в этом мире мертвецы или по крайней мере наполовину мертвецы? Ты думаешь, я сама живу? О нет! Посмотри на меня! Я майорша из Экебю. Я самая влиятельная женщина в Вермланде. Если я поманю одним пальцем, прибежит сам губернатор, если я поманю двумя пальцами, прибежит епископ, а уж если тремя — то и соборный капитул, и ратманы, и заводчики со всего Вермланда сбегутся и запляшут польку на площади в Карльстаде. Но, тысяча чертей, парень, я тебе говорю: я всего-навсего живой труп. И только бог знает, как мало во мне живого.
Наклонясь вперед, нищий слушал ее с напряженным вниманием. Старая майорша сидела, покачиваясь, перед очагом. Она не смотрела на него, пока говорила.
— Неужели, — продолжала она, — если бы я была живым человеком и видела тебя здесь, такого несчастного и жалкого, решившегося на самоубийство, неужели, ты думаешь, я бы не исцелила тебя во мгновение ока? Тогда у меня нашлись бы для тебя и слезы и мольбы; они перевернули бы тебя и освободили бы твою душу. Но что я могу сделать, если я сама мертва?
Слышал ли ты, что когда-то я была красавицей Маргаретой Сельсинг? Это было давно, но и по сей день я плачу о ней так, что мои старые глаза опухают от слез. Почему Маргарета Сельсинг должна была умереть, а Маргарета Самселиус осталась жива? Почему майорша из Экебю должна жить, спрашиваю я тебя, Йёста Берлинг?
А знаешь ли ты, Йёста Берлинг, какой была Маргарета Сельсинг? Она была красивая и нежная, застенчивая и невинная. Это была такая девушка, на могиле которой плачут ангелы.
Она не ведала зла, никто не причинял ей горя, и она была добра ко всем. И к тому же она была красива, по-настоящему красива.
И был прекрасный молодой человек по имени Альтрингер. Бог его знает, каким образом он попал в дремучие леса Эльвдалена, где она жила со своими родителями. Его увидела Маргарета Сельсинг... он был красивый, видный юноша, и они полюбили друг друга.
Но он был беден, и они решили ждать целых пять лет, как поется в песне. Прошло три года, и другой жених посватался к ней. Он был уродлив и мерзок, но ее родители думали, что он богат, и заставили Маргарету Сельсинг угрозами, бранью и обещаниями выйти за него замуж. В тот самый день умерла Маргарета Сельсинг. Маргареты Сельсинг не стало, осталась только майорша Самселиус; и она уже не была ни добра, ни застенчива, она верила только в зло и не видела добра.
Ты, наверное, слышал, что было потом. Мы жили в Шё, близ Лёвена, мой майор и я. Но он не был богат, как думали люди. Мне пришлось пережить немало тяжелых дней. А потом вернулся Альтрингер. Он стал богатым человеком и купил Экебю, неподалеку от Шё. А потом приобрел шесть заводов близ Лёвена. Какой он был энергичный, предприимчивый — одним словом, великолепный человек.
Он много помогал нам; мы ездили в его экипажах, он посылал еду к нам на кухню, вино в наш погреб. Он наполнил мою жизнь развлечениями и пирами. Майор ушел на войну, но что нам было до этого! Сегодня я гостила в Экебю, назавтра Альтрингер приезжал в Шё. О, жизнь на берегах Лёвена была похожа на сплошной праздник.
Между тем об Альтрингере и обо мне пошла худая молва. Если бы в то время была жива Маргарета Сельсинг, ее это очень огорчило бы, но мне было совершенно все равно. Тогда я еще не понимала, что умерла и потому стала такой бесчувственной.
Молва о нас дошла до моих родителей, которые жили среди углежогов в лесах Эльвдалена. Старушка мать долго не раздумывала: она приехала сюда, чтобы поговорить со мной.
Однажды, когда майор был в отъезде, а я сидела за столом с Альтрингером и другими гостями, приехала моя мать. Я увидела, как она входит в зал, но, поверишь ли, Йёста Берлинг, я никак не могла осознать, что это моя родная мать. Я поздоровалась с ней, как с чужой, и пригласила ее отобедать с нами.
Она хотела говорить со мной как со своей дочерью, но я сказала ей, что она ошибается, что мои родители умерли... что оба они умерли в день моей свадьбы.
Вызов был брошен, и мать приняла его. Хоть ей было семьдесят лет, она проехала двадцать миль за три дня. И вот она не церемонясь села за обеденный стол и приняла участие в обеде; она была очень сильным человеком.
Она сказала, что очень печально, если я понесла такую утрату именно в день моей свадьбы.
— Но обиднее всего то, — сказала я, — что мои родители не умерли одним днем раньше, ибо тогда свадьба вообще не состоялась бы.
— Вы, милостивая майорша, недовольны вашим браком? — спросила она тогда.
— О нет, теперь я довольна, — сказала я. — Я всегда буду довольна и буду подчиняться воле моих дорогих родителей.
Она спросила меня, была ли то воля моих родителей, чтобы я покрывала и свое и их имя позором и обманывала своего мужа? Мало чести принесла я своим родителям, став притчей во языцех для всей округи.
— Что посеешь, то и пожнешь, — ответила я ей. Ну и, наконец, посторонняя женщина должна понимать, что я не позволю чужому человеку порочить дочь моих родителей.
Мы продолжали есть — мы вдвоем. Мужчины, молча сидевшие вокруг нас, не решались поднять ни ножа, ни вилки. Старушка осталась у нас на сутки, чтобы отдохнуть, а затем уехала. Но сколько я на нее ни смотрела, мне трудно было поверить, что это моя мать. Я знала, что моя мать умерла. Когда она собралась уезжать, Йёста Берлинг, и я стояла рядом с ней на лестнице, а к крыльцу подъехал возок, она сказала мне:
— Я пробыла здесь сутки, и за все это время ты ни разу не обратилась ко мне как к матери. Я добиралась сюда по ужасным дорогам, проехав двадцать миль за три дня. Я содрогаюсь от стыда за тебя так, как будто меня высекли розгами. Пусть же и от тебя отрекутся так, как ты отреклась от меня, пусть тебя оттолкнут так, как ты меня оттолкнула! Пусть дорога станет твоим домом, куча соломы — твоей постелью, печь углежогов — твоим очагом! Пусть стыд и срам будут тебе наградой! Пусть другие поступают с тобой так, как сейчас это делаю я.
И она сильно ударила меня по щеке. Но я подняла ее на руки, снесла вниз по лестнице и усадила в возок.
— Кто ты такая, что ты проклинаешь меня? — спросила я. — Кто ты такая, что бьешь меня? Ни от кого я такого не потерплю.
И я вернула ей пощечину. Тут же возок тронулся. И тогда, в тот момент, Йёста Берлинг, я поняла, что Маргарета Сельсинг умерла.
Она была добра и невинна, она не знала зла. Ангелы плакали на ее могиле. Если бы она была жива, она б не посмела ударить свою мать.
Нищий, сидевший у двери, слушал, и ее слова на какое-то мгновение заглушили властно влекущий его к себе шум вечных лесов. О, эта страшная женщина! Она хотела сравняться с ним в греховности, она делалась его сестрой по несчастью, — и все для того, чтобы вернуть ему мужество и заставить жить! Чтобы он понял: не только над ним, но и над другими тяготеют проклятье и осуждение. Он поднялся и подошел к майорше.
— Ну, будешь ты жить, Йёста Берлинг? — спросила она голосом, в котором слышались слезы. — Зачем тебе умирать? Ты, видно, был неплохим пастором, но поверь, никогда Йёста Берлинг, которого ты утопил в водке, не был таким кристально чистым, таким невинным, как Маргарета Сельсинг, которую я утопила в ненависти. Ну, ты будешь жить?
Йёста упал на колени перед майоршей.
— Прости меня! — сказал он. — Я не могу.
— Я старая женщина, огрубевшая от горя и забот, — отвечала майорша, — чего ради сижу я здесь и распинаюсь перед каким-то нищим, которого нашла замерзшим где-то на дороге в сугробе. Поделом мне. Уходи и кончай жизнь самоубийством; тогда ты по крайней мере не сможешь рассказать другим о моем безрассудстве.
— Майорша, я не самоубийца, я приговоренный к смерти. Не делай для меня борьбу слишком тяжелой! Я не смею более жить. Мое тело возобладало над моею душой, и потому я должен отпустить ее на волю, вернуть ее богу.
— Ты думаешь — ее там ждут?
— Прощай, майорша, спасибо тебе!
— Прощай, Йёста Берлинг!
Нищий поднялся и, волоча ноги, понуро направился к двери. Эта женщина сделала теперь его путь в бескрайние леса трудным и тяжелым.
Когда он дошел до двери, что-то заставило его обернуться. Он встретил взгляд майорши, неподвижно устремленный ему вслед. Ему никогда не приходилось видеть такой резкой перемены в лице, и он остановился, пораженный, не спуская с нее глаз. Еще совсем недавно такая злобная и грозная, она светилась теперь добротой и нежностью, а глаза ее сияли милосердной, полной сострадания любовью. В его душе, в самой глубине его ожесточенного сердца вдруг что-то надломилось под этим взглядом. Он прислонился лбом к косяку двери, заломил руки и зарыдал так, словно сердце его разрывалось на части.
Майорша швырнула в огонь свою трубку и подбежала к Йёсте. Движения ее вдруг стали мягкими, как у матери.
— Ну полно, мой мальчик!
Она усадила его рядом с собой на скамейке у двери, и он плакал, уткнувшись в ее колени.
— Ты все еще хочешь умереть?
Он сделал движение, собираясь вскочить. Ей пришлось удержать его силой.
— Ведь я же сказала тебе, что ты можешь поступить как угодно. Но если ты останешься жить, я обещаю тебе, что возьму к себе дочь пастора из Брубю и сделаю из нее человека; она еще будет благодарить бога за то, что ты украл у нее муку. Ну, хочешь?

     Дож Венеции.

     Принц Марокканский
                        ) Женихи Порции
     Принц Арагонский

     Антонио, венецианский купец.
     Бассанио, его друг.

     Саланио    |
     Саларино   | друзья Антонио
     Грациано   ) и Бассанио.
     Салерио    |

     Лоренцо, влюбленный в Джессику.
     Шейлок, богатый еврей.
     Тубал, еврей, друг его.
     Ланчелот Гоббо, шут, слуга Шейлока.
     Старый Гоббо, отец Ланчелота.
     Леонардо, слуга Бассанио.

     Бальтазар
                ) слуги Порции.
     Стефано

     Порция, богатая наследница.
     Нерисса, ее прислужница.
     Джессика, дочь Шейлока.

    Венецианские сенаторы, члены суда, тюремщик, слуги Порции и другие.

                Действие происходит частью в Венеции, частью
                 в Бельмонте, поместье Порции на материке.

    АКT I

    СЦЕНА 1

                              Венеция. Улица.
                    Входят Антонио, Саларино и Саланио.

                                  Антонио

                    Не знаю, отчего я так печален.
                    Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.
                    Но где я грусть поймал, нашел иль добыл.
                    Что составляет, что родит ее, -
                    Хотел бы знать!
                    Бессмысленная грусть моя виною,
                    Что самого себя узнать мне трудно.

                                  Саларино

                    Вы духом мечетесь по океану,
                    Где ваши величавые суда,
                    Как богатей и вельможи вод
                    Иль пышная процессия мореная,
                    С презреньем смотрят на торговцев мелких,
                    Что кланяются низко им с почтеньем,
                    Когда они летят на тканых крыльях.

                                  Саланио

                    Поверьте, если б я так рисковал,
                    Почти все чувства были б там мои -
                    С моей надеждой. Я бы постоянно
                    Срывал траву, чтоб знать, откуда ветер,
                    Искал на картах гавани и бухты;
                    Любой предмет, что мог бы неудачу
                    Мне предвещать, меня бы, несомненно,
                    В грусть повергал.

                                  Саларино

                                       Студя мой суп дыханьем,
                    Я в лихорадке бы дрожал от мысли,
                    Что может в море ураган наделать;
                    Не мог бы видеть я часов песочных,
                    Не вспомнивши о мелях и о рифах;
                    Представил бы корабль в песке завязшим,
                    Главу склонившим ниже, чем бока,
                    Чтоб целовать свою могилу! В церкви,
                    Смотря на камни здания святого,
                    Как мог бы я не вспомнить скал опасных,
                    Что, хрупкий мой корабль едва толкнув,
                    Все пряности рассыпали бы в воду
                    И волны облекли б в мои шелка, -
                    Ну, словом, что мое богатство стало
                    Ничем? И мог ли б я об этом думать,
                    Не думая при том, что если б так
                    Случилось, мне пришлось бы загрустить?
                    Не говорите, знаю я: Антонио
                    Грустит, тревожась за свои товары.

                                  Антонио

                    Нет, верьте мне: благодарю судьбу -
                    Мой риск не одному я вверил судну,
                    Не одному и месту; состоянье
                    Мое не мерится текущим годом:
                    Я не грущу из-за моих товаров.

                                  Саларино

                    Тогда вы, значит, влюблены.

                                  Антонио

                                                 Пустое!

                                  Саларино

                    Не влюблены? Так скажем: вы печальны.
                    Затем что вы невеселы, и только!
                    Могли б смеяться вы, твердя: "Я весел,
                    Затем что не грущу!" Двуличный Янус!
                    Клянусь тобой, родит природа странных
                    Людей: одни глазеют и хохочут,
                    Как попугай, услышавший волынку;
                    Другие же на вид, как уксус, кислы,
                    Так что в улыбке зубы не покажут,
                    Клянись сам Нестор, что забавна шутка!

                    Входят Бассанио, Лоренцо и Грациано.

                                  Саланио

                    Вот благородный родич ваш Бассанио;
                    Грациано и Лоренцо с ним. Прощайте!
                    Мы в лучшем обществе оставим вас.

                                  Саларино

                    Остался б я, чтоб вас развеселить,
                    Но вот я вижу тех, кто вам дороже.

                                  Антонио

                    В моих глазах цена вам дорога.
                    Сдается мне, что вас дела зовут
                    И рады вы предлогу удалиться.

                                  Саларино

                    Привет вам, господа.

                                  Бассанио

                    Синьоры, но когда ж мы посмеемся?
                    Когда? Вы что-то стали нелюдимы!

                                  Саларино

                    Досуг ваш мы делить готовы с вами.

                         Саларино и Саланио уходят.

                                  Лоренцо
                                (к Бассанио)

                    Синьор, раз вы Антонио нашли,
                    Мы вас оставим; но прошу - к обеду
                    Не позабыть, где мы должны сойтись.

                                  Бассанио

                    Приду наверно.

                                  Грациано

                    Синьор Антонио, вид у вас плохой;
                    Печетесь слишком вы о благах мира.
                    Кто их трудом чрезмерным покупает
                    Теряет их. Как изменились вы!

                                  Антонио

                    Я мир считаю, чем он есть, Грациано:
                    Мир - сцена, где у всякого есть роль;
                    Моя - грустна.

                                  Грациано

                                    Мне ж дайте роль шута!
                    Пускай от смеха буду весь в морщинах;
                    Пусть лучше печень от вина горит,
                    Чем стынет сердце от тяжелых вздохов.
                    Зачем же человеку с теплой кровью
                    Сидеть подобно мраморному предку?
                    Спать наяву или хворать желтухой
                    От раздраженья? Слушай-ка, Антонио:
                    Тебя люблю я; говорит во мне
                    Любовь. Есть люди, у которых лица
                    Покрыты пленкой, точно гладь болота:
                    Они хранят нарочно неподвижность,
                    Чтоб общая молва им приписала
                    Серьезность, мудрость и глубокий ум.
                    И словно говорят нам: "Я оракул,
                    Когда вещаю, пусть и пес не лает!"
                    О мой Антонио! Знаю я таких,
                    Что мудрыми слывут лишь потому,
                    Что ничего не говорят, - тогда как,
                    Заговорив, они терзали б уши
                    Тем, кто, их слыша, ближних дураками
                    Назвал бы, верно. - Да об этом после.
                    Но не лови ты на приманку грусти
                    Такую славу - жалкую рыбешку! -
                    Пойдем, Лоренцо. -  Ну, пока прощай!
                    А проповедь я кончу, пообедав.

                                  Лоренцо

                    Итак, вас оставляем - до обеда.
                    Придется мне быть мудрецом таким
                    Безмолвным: говорить не даст Грациано!

                                  Грациано

                    Да, поживи со мною года два -
                    Звук голоса ты своего забудешь.

                                  Антонио

                    Ну, для тебя я стану болтуном!

                                  Грациано

                    Отлично: ведь молчанье хорошо
                    В копченых языках да в чистых девах.

                         Грациано и Лоренцо уходят.

                                  Антонио

                    Где смысл в его словах?

                                  Бассанио

     Грациано  говорит  бесконечно  много  пустяков,  больше, чем кто-либо в
Венеции;  его  рассуждения  - это два зерна пшеницы, спрятанные в двух мерах
мякины.  Чтобы  их  найти, надо искать весь день, а найдешь - увидишь, что и
искать не стоило.

                                  Антонио

                     Ну, хорошо. Скажите - кто та дама,
                     К которой дали вы обет поехать
                     На поклоненье? Вы мне обещали.

                                  Бассанио

                     Небезызвестно вам, Антонио,
                     Как сильно я дела свои расстроил,
                     Ведя пышней гораздо образ жизни,
                     Чем позволяла скромность средств моих.
                     Я не ропщу, что должен сократить
                     Роскошный обиход: одна забота -
                     Как с честью выйти из больших долгов,
                     В какие мотовство меня втянуло.
                     Вам должен я, Антонио, больше всех -
                     И деньгами и дружбой. Эта дружба
                     Порукой мне, что смело вам могу
                     Открыть мои намеренья и планы,
                     Как от долгов очиститься совсем.

                                  Антонио

                     Скажите все мне, добрый мой Бассанио;
                     И если ваши планы, как вы сами,
                     Согласны с честью, - уверяю вас,
                     Мой кошелек, я сам, мои все средства -
                     Открыто все, чтоб только вам помочь.

                     "Самой себя мне ты милей трикрат!
                     Царь-цветик полевой, мой несравненно сладкий!
                     По мненью нимф, всех краше ты подряд
                     Краснее да белее голубка у розы в грядке.
                        Тебя природа в муках родила,
                        Боясь, как бы с тобой не умерла.

                     Эй, прелесть, не сошел бы ты с коня,
                     Да к ветке повод бы не подвязал,
                     Седло оставив! Спрыгни, вся твоя
                     Здесь сладких тайн Венерина казна!
                        Сюда садись, где нет шипенья змей,
                        И жарким поцелуем кровь согрей!

                    Не вороти пресыщенного рта,
                    Но полный меда, раскрывай для меда!
                    То бледна, то кровава ласк черта,
                    Сто чмоков мигом и взасос, как в воду!
                       День лета красного умчится часом,
                       Мы вкусно сгубим сутки первым классом!"

                    И хвать ладонь, и жадно лижет пот,
                    Мча рядом с поводом, и запах крепыша,
                    Дрожа, сквозь ноздри тянет, точно пьет,
                    Хрипя: "Мне сладко!" Екнула душа
                       У Зевса аж. Придал он дочке сил.
                       Пал отрок в прах, чтоб возвенчать злой пыл.

                    Одной рукой смиряя скакуна,
                    Касается до цветика другой.
                    Он ал, он бел, свинец, как с бодуна,
                    Пульсирует под потною шлеей,
                       Она красней угля и жарче плит.
                       Он - лед, лишь на щеках сверкает стыд.

                    Нашедши ветку для узды кривую,
                    Мастачит привязь - расторопна страсть.
                    "С конем порядок. Дай-ка обмозгую,
                    Как спутать всадника". Мгновенно - шасть!
                       Толк парня навзничь, как бы вся в испуге.
                       Скок на него! да в чреслах нет натуги...

                    Хотя его в паденье догнала,
                    Оперся он о локоть, и она
                    Да сбоку по щеке! Он: "Как могла?!"
                    Лишь рот открыл - уж там ее слюна.
                       И речь ее, сквозь трудное дыханье:
                       "Чур - не ругаться - придушу губами!"

                    Позорно красен он. Она же плачет...
                    Моля, слезами тушит жар щеки,
                    Ветр с губ летит, златая грива машет,
                    Мокрит юнца, трет локоном сухим -
                       "Оставьте эту гадость, госпожа!" -
                       Но давит на язык язык, дрожа.

                    Так клюв трясется у орлицы жрущей,
                    Рвя яро жир, из плоти кость тряся,
                    С рывками страшных крыл, в прах, в пух, все, вся!
                    Дотла, или до сытости гнетущей,
                       Так лоб, ланиты, бороду сосет,
                       И как покончит - сызнова начнет.

                    Притиснутый, он терпит не любя.
                    Вспотел, и выдыхает ей в лицо.
                    Она ж впивает этот дух в себя,
                    Брызг слюнь, соль пота мнится ей росой.
                       "Ах, пусть бы щеки заросли цветами,
                       Такими орошаемы струями!.."

                    Ну прям как пташка в путах сетевых,
                    Расхристан отрок в бешеных руках.
                    Отпор, позор и стыд в глазах сухих,
                    И лаком гнев ей в яростных очах!
                       Так вешний ливень, реку оросив,
                       Из берегов крутых родит разлив.

                    Мольба из нежных уст ее, мольба!
                    Приникнуть ушком к звону волшебства,
                    Но он угрюм и зол. "При чем слова?"
                    Как стыд, багров, и бледен, как судьба,
                       Как ей румянец нравится лихой,
                       Да и когда он бледненький такой!

                    Есть выбор у него, не у нее,
                    Бессмертная ручается, стеная,
                    Не слезть с него, покуда... В том дает
                    Любую клятву, все припоминая,
                       Что погасить пыланье слезных струй,
                       Что выпутаться даст лишь поцелуй.

                    На обещанье клюнув подбородком,
                    Как на крючок, как из волны в лучи,
                    Как рыба, как нырок, напуган, кроток,
                    Явил он рот, мол, плату получи,
                       Но лишь коснулся женский рот залога.
                       Отдернул вбок закуску недотрога.

                    Росинки в засуху не жаждет путник,
                    Как женщина, чтоб он вернул ей рот,
                    И плюх бы в грязь! Ан чист, ан не распутник...
                    Горят глаза, дымятся... Зуб неймет.
                       "Да что же ты за каменный юнец?
                       Ну дай хоть поцелуйчик, наконец!

                    Прошу о том, зачем ко мне вживую
                    Буйнолюбивый бегал Битвобог,
                    Не гнувший сроду жилистую выю;
                    Тьмы вражьи попирал его сапог,
                       Но стал моим рабом, мне подчинялся,
                       Возьми ж то, для чего он унижался!

                    Он положил свой дрот на мой алтарь,
                    Ужасный щит и оперенный шлем,
                    И в честь мою пажом явился царь,
                    Все антраша сплясал, был мягок, что твой крем,
                       Альков мой выбрал полевым шатром,
                       За крови гром в висках отдал и кровь, и гром.

                    Я посадила гордого царя
                    На цепь из миллиарда алых роз,
                    Сталь сжав рукой, плевком огонь смиря,
                    Рекла: "Нет, не люблю я Вас, герой-с",
                       Так не кичился б властью ты, салага,
                       Над сердцем, презиравшем аж варяга {*}.
                       {* Вариант: Так не кичился б властью ты, ей-богу,
                       Над сердцем, презиравшем аж Сварога!}

                    Ну же, тронь губы мне, рот неземной,
                    Куда не кинь, мой тоже рот хорош,
                    Ведь общий поцелуй-то, мой, но твой.
                    Что в землю ткнулся, что в земле найдешь?
                       В мои глаза взгляни-ка, милый фетиш,
                       Что ж губ не слить, уж раз в глазах так светишь?

                    Стесняешься? Зажмурься, дорогой,
                    И я зажмурюсь. Хочешь в ночь сыграть?
                    Друг, в теле жить нельзя душе одной,
                    Побалуйся, никто не будет знать,
                       Фиалки не расскажут лепестками,
                       Что нашими раздавлены боками!

                    Пусть нет усов покуда над губой,
                    Один апрель! А все же, дай на пробу,
                    Давай их пустим в ход, и Зевс с тобой,
                    Сидеть в себе, как жить под крышкой гроба,
                       Когда цветка волшебного не снять
                       Скорей с куста, он может ведь увять!

                    Будь в чирьях я, или кругом в морщинах,
                    Горбатой, дряхлой, лысой и больной,
                    Корявой и фригидной дурачиной,
                    Визжала б вся в соплях, так фиг со мной!
                       Сказал бы ты: "Мне эта дрянь не пара!"
                       Но выгляжу я ладно и не старо!

                    Что ж дуться? Лоб покуда без морщин,
                    Сер яркий глаз и весело стреляет,
                    И возраст бесконечных именин,
                    Мне сносу нет, плоть с каждым днем свежает,
                       Возьми хоть руку, и в твоей, влажна,
                       Утопнет и расплавится она!

                    Вели, я слух твой пеньем очарую.
                    Иль быстры ножки в воздух оторву,
                    И в злате влас, не всколыхнув траву,
                    Промчусь, следа в песках не прорисую!
                       Любовь есть дух, из пламени отлитый,
                       Следов не оставляют афродиты!

                    В шиповником заросший склон речной
                    Вдруг прыгну и на лепестках прилягу,
                    Два вяхиря возносят образ мой -
                    Так легко то, что на тебя, беднягу,
                       Так давит; пляска игр моих быстра,
                       Как миг границы ночи и утра!

                    Что ж любишь ты? Не самое себя ли?
                    Что ж, друг, любите самого себя.
                    Всю жизнь десницу шуйцей теребя!
                    В безумии, свободе и печали.
                       Знай, к отраженью губы все тянул "
                       Нарцисс, да чмокнул пруд, и потонул...

                    Наденься, бриллиант, сверкай, свеча,
                    Лекарство - пейся! И ласкай, краса!
                    И дух в ноздрю, и шубу на плеча,
                    А сам с усам быть вещь в себе нельзя!
                       Краса родит красу, трава - траву,
                       Рожденный должен мне! И я зову!

                    Не можешь ты, земных вкушая благ,
                    Не дать себя другим на вкус и цвет,
                    Пришел нагим, и мир покинешь наг!
                    Прикройся, и оставь живым свой след!
                       И несмотря на смерть, ты длишься в тех,
                       Кого оставил жить твой легкий грех!"

                    С отвергнутой богини льется пот...
                    Лесная тень на солнце растворилась,
                    Титан в полдневный жар, устав, как черт,
                    Гладь вниз, и в зраке похоть воцарилась:
                       "Вот бы вернуть Адонису свободу,
                       Да подменить красавца мне, уроду!"

                    Адонис, с заторможенной душою
                    Валяется. Неприязнь тяжела,
                    Глаз зло, звенящих под бровей дугою,
                    Как (свет) небес вдруг туча пресекла:
                       "Пошли, - кричит, - тьфу! О любви хорош!
                       Я щеки сжег на солнце! Стоп, не трожь!"

                    "Так юн, а уж настолько хамоват! -
                    Ответом было. - Нет тебе пощады!
                    Сейчас вздохну, так свежий аромат
                    Рта охладит тебе ланиты, чадо,
                       Примолкни в золотых кудрей тени.
                       Как вспыхнут кудри, слез поток - сверкни.

                    Сияют, но не жгутся небеса,
                    Глянь, я теперь меж солнцем и тобой,
                    Меж двух огней, но солнце - лишь оса,
                    Огнем змеиным зрак сочится твой,
                       Ох, кабы я бессмертной не была,
                       Меж жарких твердей вспыхнуть - и дотла!

                    Ты, парень, что? Кремень иль железняк?
                    Не камень ты, ведь капля камень точит.
                    Вообще, сын женщины ты, или как?
                    Как? Женский сын - и женщины не хочет!
                       А если ты похож на мать твою,
                       Кому с ней удалось создать семью?!

                    Да за кого же ты меня считаешь,
                    Что весь дрожишь, как под ножом баран?
                    Несчастный поцелуишко скрываешь
                    В губенках! Ну, хоть слово! Цыц, пацан!
                       Молчи и дай, а я верну обратно,
                       Чмок мне и два тебе, и нам приятно!

                    Тьфу, кукла пучеглазая, утес!
                    Дурацкий идол, черствый истукан!
                    Булыжник, поцелованный взасос,
                    Мужик, какой ты матерью был сран?!
                       Нет, не мужик, от мужика ты фантик!
                       Мужик целует сам; ты, мальчик - сбоку бантик!"

    Лорд                     |
    Кристофер Слай, медник   |
    Трактирщица              |
    Паж                      ) Лица из интродукции.
    Актеры                   |
    Егеря и слуги            |

    Баптиста, богатый дворянин из Падуи.
    Винченцио, старый дворянин из Пизы.
    Люченцио, сын Винченцио, влюбленный в Бьянку.
    Петруччо, дворянин из Вероны, жених Катарины.

    Гремио     |
               ) женихи Бьянки.
    Гортензиo  |

    Транио     |
               ) слуги Люченцио.
    Бьонделло  |

    Грумио     |
               ) слуги Петруччо.
    Кертис     |

    Учитель.

    Катарина   |
               ) дочери Баптисты.
    Бьянка     |

    Вдова.
    Портной, галантерейщик, слуги Баптисты и Петруччо

            Место действия - Падуя и загородный дом Петруччо.

    ИНТРОДУКЦИЯ

    СЦЕНА 1

                  Перед трактиром в пустынной местности.
                        Входят трактирщица и Слай.

                                   Слай

    Вот ей-богу, я тебя отколочу.

                               Трактирщица

    Пару бы колодок тебе, мазурику!

                                   Слай

    Ты  нахалка! Слаи не мазурики. Загляни-ка в хроники. Мы пришли вместе с
Ричардом  Завоевателем.  А  посему,  paucas palabris <коротко говоря (искаж.
исп.).> пусть все идет своим чередом. Sessa <Заткнись! (искаж. франц.)>!

                               Трактирщица

    Так ты не заплатишь мне за разбитые стаканы?

                                   Слай

    Ни гроша. Проходи, Иеронимо, ложись в свою холодную постель, погрейся.

                               Трактирщица

    Я  знаю,  что  мне  делать;  пойду  приведу  стражу из третьего округа.
(Уходит.)

                                   Слай

    Хоть  из  третьего,  хоть  из  пятого  - я им всем отвечу по закону. Я,
голубушка, с места не двинусь. Пускай себе приходят на здоровье. (Ложится на
землю и засыпает.)

           Рога. Возвращается с охоты лорд с егерями и слугами.

                                   Лорд
                                 (егерю)

                     О гончих позаботься хорошенько,
                     Спусти Весельчака, - он еле дышит;
                     А Резвого сосворь вон с тем басистым.
                     Видал, как стойку сделал Серебро
                     В углу загона, хоть уж след простыл?
                     За двадцать фунтов я бы пса не продал!

                               Первый егерь

                     А ведь Звонарь не хуже, ваша светлость;
                     Чуть след утерян, он уж лает сразу,
                     И дважды след сегодня находил.
                     Из ваших псов он лучший - верьте мне,

                                   Лорд

                     Дурак! Да если б Эхо был резвее,
                     Я за него б дал дюжину таких.
                     Ну, накорми собак, следи за ними -
                     Охоту будем завтра продолжать.

                               Первый егерь

                     Все сделаю, милорд.

                                   Лорд
                              (заметив Слая)

                                          А это кто?
                     Мертвец? Иль пьяный? Дышит ли, взгляните.

                               Второй егерь

                     Он дышит. Если б не согрелся элем,
                     На холоде не спал бы мертвым сном.

                                   Лорд

                     О подлый скот! Разлегся, как свинья!
                     Смерть злая, как твое подобье гнусно!
                     Что, если шутку с пьяницей сыграть?
                     Снести его в роскошную постель,
                     Надеть белье тончайшее и перстни,
                     Поставить рядом стол с едою вкусной
                     И слуг кругом, чтоб ждали пробужденья.
                     Узнает этот нищий сам себя?

                               Первый егерь

                     Сейчас он ничего не понимает.

                               Второй егерь

                     Вот будет удивлен, когда проснется!

                                   Лорд

                     Сочтет все волшебством иль сном чудесным.
                     Берите же его. Сыграем шутку!
                     Несите в лучшую из комнат в доме,
                     Развесьте сладострастные картины,
                     Башку ему вонючую промойте
                     Надушенною теплою водою,
                     Зажгите ароматные куренья;
                     Пусть музыка, едва лишь он проснется,
                     Мелодией небесной зазвучит.
                     Заговорит он - будьте наготове:
                     Почтительный поклон ему отвесьте;
                     Скажите: "Что прикажет ваша светлость?"
                     Подайте таз серебряный ему
                     С душистою водою и спросите,
                     Кувшин и полотенце поднося:
                     "Милорд, вам не угодно ль вымыть руки?"
                     Один пусть держит дорогие платья,
                     Осведомляясь, что милорд наденет;
                     Другой о гончих и коне расскажет
                     И о жене, которая вконец
                     Удручена его болезнью странной.
                     Уверьте, что безумье им владело;
                     А назовет себя, скажите - бредит,
                     Что он на самом деле - знатный лорд.
                     Как следует сыграйте, молодцы,
                     И славная получится потеха,
                     Лишь удалось бы меру соблюсти.

                               Первый егерь

                     Милорд, поверьте, мы сыграем ловко,
                     И по усердью нашему сочтет
                     Себя он тем, кем мы его представим.

                                   Лорд

                     В постель его снесите осторожно,
                     А лишь проснется - сразу все за дело!

                        Слая уносят. Звучит труба.

                     Эй ты, поди узнай, кто там трубит.

                              Слуга уходит.

                     Быть может, дворянин какой-нибудь,
                     В пути устав, нуждается в ночлеге.

                           Возвращается слуга.

                     Ну что? Кто там?

                                  Слуга

                                      Актеры, ваша светлость.
                     Хотят вам предложить свои услуги.

                                   Лорд

                     Пускай войдут.

                              Входят актеры.

                                    Друзья, я рад вас видеть.

                                  Актеры

                     Мы, ваша милость, вас благодарим.

                                   Лорд

                     Хотите у меня остановиться?

                                  Актер

                     И услужить вам, если разрешите.

                                   Лорд

                     От всей души. А этого актера
                     Я в роли сына фермера запомнил:
                     Так мило он за леди увивался!
                     Как вас там звали - я забыл, но роль
                     Вам подошла, и вы сыграли славно.

                                  Актер

                     Играл я, верно, Сото, ваша милость.

                                   Лорд

                     Да, да; и ты сыграл великолепно.
                     Ну что ж, вы вовремя ко мне явились:
                     Задумал шутку я одну, и может
                     Искусство ваше пригодиться мне.
                     Посмотрит вашу пьесу некий лорд.
                     Но выдержкой вам надо запастись;
                     Боюсь, чтоб странные его манеры
                     (Он в первый раз увидит представленье)
                     Не вызвали бы хохота у вас, -
                     Не то обидится, предупреждаю;
                     Разгневаться он может за улыбку.

                                  Актер

                     Мы сдержимся, милорд, не беспокойтесь,
                     Будь он забавнейший чудак на свете.

                                   Лорд
                                 (слуге)

                     Ступай, сведи в буфетную актеров,
                     Прими радушно, вкусно угости,
                     Все предоставь им, чем богат мой дом.

                          Слуга и актеры уходят.

                     Сходи-ка за пажом Бартоломью;
                     Скажи, чтоб женское надел он платье,
                     И в спальню к пьянице его сведи,
                     Зови "мадам" и кланяйся. И если
                     Он хочет заслужить мою любовь,
                     Пусть держится с достоинством таким,
                     Какое видел он у знатных леди
                     По отношенью к их мужьям вельможным.
                     Так он вести себя с пьянчужкой должен
                     И нежно говорить с поклоном низким:
                     "Что приказать угодно вам, милорд,
                     Чтобы могла покорная супруга
                     Свой долг исполнить и явить любовь?"
                     В объятье нежном, с поцелуем страстным
                     Пусть голову на грудь ему опустит
                     И слезы льет как будто бы от счастья,
                     Что видит в добром здравии супруга,
                     Который все последние семь лет
                     Считал себя несчастным, грязным нищим.
                     А если мальчик не владеет даром
                     По-женски слезы лить как на заказ,
                     Ему сослужит луковица службу:
                     В платок припрятать, поднести к глазам -
                     И слезы будут капать против воли.
                     Исполни все как можно поскорей
                     И жди моих дальнейших приказаний.

                              Слуга уходит.

                     Способен этот мальчик перенять
                     Манеры, грацию и голос женский.
                     Я жажду услыхать, как назовет он
                     Пьянчужку дорогим свои супругом,
                     Как со смеху давиться будут слуги,
                     Ухаживая за бродягой этим.
                     Пойду взгляну. Присутствие мое
                     Умерит их излишнее веселье,
                     Не то оно границы перейдет.
                                (Уходит.)

    СЦЕНА 2

                          Спальня в доме лорда.
     Входит Слай в сопровождении слуг; одни несут платья, другие таз,
               кувшин и прочие принадлежности. С ними лорд.

                                   Слай
                     Ох, ради бога, дайте кружку зля!

                               Первый слуга

                     А не угодно ль хересу, милорд?

                               Второй слуга

                     Цукатов не хотите ль, ваша светлость?

                               Третий слуга

                     Какое платье ваша честь наденет?

                                   Слай

    Я  -  Кристофер  Слай;  не  зовите  меня ни "вашей милостью", ни "вашей
честью";  хересу я отродясь не пил, а уж если хотите угостить меня цукатами,
так  угощайте  цукатами  из говядины. Незачем вам спрашивать, какое я платье
надену, потому что у меня не больше камзолов, чем спин, не больше чулок, чем
ног,  не  больше  башмаков,  чем  ступней, а иногда ступней даже больше, чем
башмаков, или такие башмаки, что из них пальцы наружу торчат.

     Эскал, герцог Веронский.
     Парис, молодой дворянин, родственник герцога.

     Монтекки  } главы двух
     Капулетти } враждебных домов.

     Старик, родственник Капулетти.
     Ромео, сын Монтекки.
     Меркуцио, родственник герцога и друг Ромео.
     Бенволио, племянник Монтекки и друг Ромео.
     Тибальт, племянник синьоры Капулетти,

     Брат Лоренцо  } францисканские
     Брат Джованни } монахи.

     Бальтазар, слуга Ромео.

     Самсон  }
     Грегори } Слуги Капулетти.

     Пьетро, слуга кормилицы Джульетты.
     Абрам, слуга Монтекки.
     Аптекарь.
     Три музыканта.
     Паж Меркуцио.
     Паж Париса.
     Пристав.
     Синьора Монтекки, жена Монтекки.
     Синьора Капулетти, жена Капулетти
     Джульетта, дочь Капулетти.
     Кормилица Джульетты.

                       Горожане Вероны, родственники
                      обоих домов, мужчины и женщины,
                      маски, стража, часовые и слуги,
                                    Хор.

                     Место действия - Верона и Мантуя.

                                   ПРОЛОГ

                                Входит Хор.

                                    Хор

                    В двух семьях, равных знатностью и славой,
                    В Вероне пышной разгорелся вновь
                    Вражды минувших дней раздор кровавый,
                    Заставил литься мирных граждан кровь.

                    Из чресл враждебных, под звездой злосчастной,
                    Любовников чета произошла.
                    По совершенье их судьбы ужасной
                    Вражда отцов с их смертью умерла.

                    Весь ход любви их, смерти обреченной,
                    И ярый гнев их близких, что угас
                    Лишь после гибели четы влюбленной, -
                    Часа на два займут, быть может, вас.

                    Коль подарите нас своим вниманьем,
                    Изъяны все загладим мы стараньем.
                                 (Уходит.)

                                   АКТ I

                                  СЦЕНА 1

                             Площадь в Вероне.
           Входят Самсон и Грегори, вооруженные мечами и щитами.

                                   Самсон

     Уж поверь моему слову, Грегори, мы бобов разводить не станем.

                                  Грегори

     Конечно, нет, а то мы были бы огородниками.

                                   Самсон

     Я хочу сказать: чуть что - я огород городить не намерен, сразу схвачусь
за меч!

                                  Грегори

     Смотри, хватишься, а уж попал в беду.

                                   Самсон

     Стоит меня затронуть - я сейчас в драку.

                                  Грегори

     Да затронуть-то тебя трудно так, чтобы ты раскачался.

                                   Самсон

     Любая собака из дома Монтекки уже затрагивает меня.

                                  Грегори

     Кто  затронут,  тот трогается с места; смелый - стоит на месте. Значит,
если тебя затронут, ты удерешь?

                                   Самсон

     Нет  уж,  ни от одной собаки из этого дома не побегу! На стену полезу и
возьму верх над любым мужчиной, над любой девкой из дома Монтекки.

                                  Грегори

     Вот и значит, что ты слабый трус: только слабому стена служит защитой.

                                   Самсон

     Верно! Оттого-то женщин, сосуд скудельный, всегда и припирают к стенке.
Так  вот:  всех  мужчин  из  дома Монтекки я сброшу со стены, а всех девок -
припру к стене.

                                  Грегори

     Да ведь ссорятся-то наши хозяева, а мы - только их слуги.

                                   Самсон

     Это  все  равно. Я покажу свое злодейство. Когда справлюсь с мужчинами,
жестоко примусь за девок; всем головы долой!

                                  Грегори

     Головы долой?

                                   Самсон

     Ну да, головы или что другое, понимай сам как знаешь.

                                  Грегори

     Это уж им придется понимать, смотря по тому, что они почувствуют.

                                   Самсон

     Меня-то  они почувствуют, пока я в силах держаться. А я ведь, известно,
не плохой кус мяса!

                                  Грегори

     Хорошо, что ты не рыба, а то был бы ты вяленой треской. Вытаскивай свой
меч: сюда идут двое из дома Монтекки!

                         Входит Абрам и Бальтазар.

                                   Самсон

     Мой меч наготове! Начинай ссору, я - за тобой.

                                  Грегори

     Как, спрячешься за мной - и наутек?

                                   Самсон

     За меня не бойся!

                                  Грегори

     Боюсь, что улепетнешь.

                                   Самсон

     Надо, чтоб закон был на нашей стороне: пусть они начнут ссору.

                                  Грегори

     Я нахмурюсь, проходя мимо них; пусть они это примут, как хотят.

                                   Самсон

     Нет, как посмеют! Я им кукиш покажу. Такого оскорбления они не стерпят.

                                   Абрам

     Это вы нам показываете кукиш, синьор?

                                   Самсон

     Я просто показываю кукиш, синьор.

                                   Абрам

     Вы нам показываете кукиш, синьор?

                                   Самсон
                             (тихо, к Грегори)

     Будет на нашей стороне закон, если я отвечу да?

                                  Грегори

     Нет.

                                   Самсон

     Нет,  синьор! Я не вам показываю кукиш, синьор! Я его просто показываю,
синьор!

                                  Грегори

     Вы желаете завести ссору, синьор?

                                   Абрам

     Ссору, синьор? О нет, синьор!

                                   Самсон

     Но  если  вы  желаете,  синьор, то я к вашим услугам. Я служу такому же
хорошему хозяину, как вы.

                                   Абрам

     Да уж не лучшему!

                                   Самсон

     Так, синьор!

                              Входит Бенволио.

                                  Грегори
                              (тихо, Самсону)

     Скажи - лучшему: сюда идет племянник нашего хозяина.

                                   Самсон

     Нет - лучшему, синьор!

                                   Абрам

     Вы лжете!

                                   Самсон

     Мечи наголо, если вы мужчины! Грегори, вспомни свой хваленый удар.

                                  Дерутся.

                                  Бенволио

                    Стой, дурачье! Мечи в ножны вложите!
                    Не знаете, что делаете вы!
                (Ударом меча вышибает у них из рук оружие.)

                              Входит Тибальт.

                                  Тибальт

                    Как, бьешься ты средь челяди трусливой?
                    Сюда, Бенволио, смерть свою встречай!

                                  Бенволио

                    Я их мирил. Вложи свой меч в ножны
                    Иль в ход его пусти, чтоб их разнять.

                                  Тибальт

                    С мечом в руках - о мире говорить?
                    Мне даже слово это ненавистно.
                    Как ад, как все Монтекки, как ты сам!
                    Трус, начинай!

                                 Сражаются.

           Входят приверженцы обоих домов, которые присоединяются
              к драке; затем горожане и пристава с дубинками.

                               Первый пристав

                    Эй, топоры, дубины, алебарды!
                    Бей их! Бей Капулетти! Бей Монтекки!

            Входит Капулетти в халате, за ним синьора Капулетти.

                                 Капулетти

                    Что здесь за шум? Подать мой длинный меч!

                             Синьора Капулетти

                    Костыль, костыль! К чему тебе твой меч?

                                 Капулетти

                    Меч, говорят! Гляди, старик Монтекки
                    Мне будто назло так мечом и машет.

                    Входят Монтекки и синьора Монтекки.

                                  Монтекки

                    Ты, подлый Капулетти!
                                  (Жене.)
                                          Не держи!

                              Синьора Монтекки

                    Не дам тебе приблизиться к врагу.

                       Входит герцог Эскал со свитой.

                                   Герцог

                    Бунтовщики! Кто нарушает мир?
                    Кто оскверняет меч свой кровью ближних?
                    Не слушают! Эй, эй, вы, люди! Звери!
                    Вы гасите огонь преступной злобы
                    Потоком пурпурным из жил своих.
                    Под страхом пытки, из кровавых рук
                    Оружье бросьте наземь и внимайте,
                    Что герцог ваш разгневанный решил.
                    Три раза уж при мне междоусобья,
                    Нашедшие начало и рожденье
                    В словах, тобою, старый Капулетти,
                    Тобой, Монтекки, брошенных на ветер.
                    Смущали мир на улицах Вероны
                    И заставляли престарелых граждан,
                    Уборы сняв пристойные, хватать
                    Рукою дряхлой дряхлое оружье,
                    Изгрызанное ржавчиною мира,
                    Чтоб унимать грызущую вас злобу.
                    Но, если вы хоть раз еще дерзнете
                    Покой нарушить наших мирных улиц, -
                    Заплатите за это жизнью вы.
                    Теперь же все немедля разойдитесь.
                    За мною, Капулетти... Вы ж, Монтекки,
                    Явитесь днем - узнать решенье наше -
                    К нам в Виллафранку, где вершим мы суд.
                    Итак, под страхом смерти - разойдитесь!

         Все, кроме Монтекки, синьоры Монтекки и Бенволио, уходят.

                                  Монтекки

                    Кто снова начал этот давний спор?
                    Скажи, племянник, был ли ты при этом?

    Сонет 1

От всех творений мы потомства ждем,
Чтоб роза красоты не увядала,
Чтобы, налившись зрелостью, потом
В наследниках себя бы продолжала.
Но ты привязан к собственным глазам,
Собой самим свое питаешь пламя,
И там, где тук, ты голод сделал сам,
Вредя себе своими же делами.
Теперь еще и свеж ты и красив,
Весны веселой вестник безмятежный.
Но сам себя в себе похоронив,
От скупости беднеешь, скряга нежный.
Жалея мир, грабителем не стань
И должную ему отдай ты дань.

    Сонет 2

Когда тебя осадят сорок зим,
На лбу твоем траншей пророют ряд,
Истреплется, метелями гоним,
Твоей весны пленительный наряд.
И если спросят: "Где веселых дней
Сокровища и где твой юный цвет?"
Не говори: "В глуби моих очей" -
Постыден и хвастлив такой ответ.
Насколько больше выиграл бы ты,
Когда б ответил: "Вот ребенок мой,
Наследник всей отцовской красоты,
Он счеты за меня сведет с судьбой".
С ним в старости помолодеешь вновь,
Согреешь остывающую кровь.

    Сонет 3

Скажи лицу, что в зеркале твоем:
Пора ему подобное создать.
Когда себя не повторишь ты в нем,
Обманешь свет, лишишь блаженства мать.
Где лоно невозделанное то,
Что оттолкнуло б дивный этот плуг?
Своей могилой хочешь стать за что,
Любви своей в себе замкнувши круг?
Ты - зеркало для матери, и ей
Ее апрель показываешь ты.
И сам сквозь окна старости своей
Увидишь вновь своей весны черты.
Но если ты живешь самим собой,
Умрешь один - умрет и образ твой.

    Сонет 4

Зачем лишь на себя, прекрасный мот,
Ты красоту расходуешь без счета?
Не в дар, но в долг Природа нам дает,
Но только щедрым все ее щедроты.
Зачем же, скряга дивный, захватил
Ты выданную для раздачи ссуду?
О ростовщик! Твоих не хватит сил,
Чтобы прожить сокровищ этих груду.
Ведя дела всегда с самим собой,
Себя лишаешь верного дохода.
Но о себе ты дашь отчет какой,
Когда уйти велит тебе Природа?
Не пущена тобою в оборот,
Краса твоя без пользы пропадет.

    Сонет 5

Минуты те же, что произвели
Прелестный образ, радующий глаз,
Красу его сметут с лица земли,
Обезобразят все, ожесточась.
И время неустанное ведет
На смену лету дикость злой зимы:
Листва спадает, вместо соков - лед,
Краса в снегу, и всюду царство тьмы.
И если бы не летний свежий дух -
Текучий узник в ясном хрустале -
То вся бы красота исчезла вдруг,
И след ее пропал бы на земле.
Зимой цветок теряет лишь наряд,
Но сохраняет душу - аромат.

    Сонет 6

Так не давай зиме, чтобы она
Твой сок сгубила стужею своею.
Пока краса твоя еще сильна,
Какой-нибудь сосуд наполни ею.
Никто мздоимцем не сочтет тебя,
Коль с радостью тебе лихву отвесят.
Ты будешь счастлив, повторив себя,
И в десять раз - коль их родится десять.
А эти десять снова создадут
Твой дивный лик стократно, бесконочно.
И что же Смерть поделать сможет тут,
Когда в потомстве жить ты будешь вечно?!
Не будь строптивым: прелесть пожалей
И не бери в наследники червей.

    Сонет 7

Ты посмотри: когда, лаская глаз,
Встает светило с ложа своего,
Все на земле поют хвалу в тот час
Священному величию его.
Когда ж оно небесной крутизной
Спешит, как юность зрелая, в зенит,
То каждый взор, пленен его красой,
За золотым путем его следит.
Но в час, когда оно, закончив путь,
Расставшись с днем, свергается в закат,
Никто не хочет на него взглянуть,
И обращен небрежный взор назад.
И ты, когда тебя не сменит сын,
Свой полдень пережив, умрешь один.

    Сонет 8

Ты - музыка, но почему уныло
Ты музыке внимаешь? И зачем
Ты с радостью встречаешь, что не мило,
А радостному ты не рад совсем?
Нс потому ли стройных звуков хоры
Аккордами твой оскорбляют слух,
Что кротко шлют они тебе укоры
За то, что ты один по?шь за двух.
Заметь, как дружно, радостно и звонко
Согласных струн звучит счастливый строй,
Напоминая мать, отца, ребенка,
В единой ноте сливших голос свой.
Тебе поет гармонии поток:
"Уйдешь в ничто, коль будешь одинок".

    Сонет 9

Не из боязни ль горьких слез вдовы
Отшельничество избрано тобою?
Но коль бездетен ты умрешь - увы!
То станет целый мир твоей вдовою.
И будет горько плакать он, что ты
Подобья не оставил никакого,
Тогда как мужа милого черты
В чертах своих детей находят вдовы.
Все то, что расточает в мире мот,
Меняя место, в мир идет обратно,
Но красота бесплодная пройдет
И без толку погибнет безвозвратно.
Не будет у того любви к другим,
Кто надругался над собой самим.

    Сонет 10

Стыдись, стыдись! Уж слишком беззаботно
И на себя глядишь ты и на свет.
Тебя все любят - сам скажу охотно -
Но никого не любишь ты в ответ.
К себе проникнут лютою враждою
Против себя ты козни строишь сам,
И не хранишь, а собственной рукою
Ты разрушаешь свой прекрасный храм.
О, изменись! И изменюсь я тоже.
Неужто злу пристал такой дворец?
Душа красой с лицом пусть будет схожа,
И стань к себе добрее наконец.
Меня любя, создай другого "я",
Чтоб вечно в нем жила краса твоя.

    Сонет 11

Пусть ты поблекнешь и лишишься сил -
В своем потомстве расцветешь пышнее.
Кровь, что в него ты в молодости влил,
Назвать ты можешь в старости своею.
И в этом мудрость, прелесть и расцвет.
Вне этого безумие, дряхленье.
Весь мир исчез бы в шесть десятков лет,
Когда бы твоего держался мненья.
Ненужные для будущих времен,
Пусть погибают грубые уроды,
Но ты судьбой столь щедро награжден,
Что сам не смеешь быть скупей природы.
Ты вырезан Природой как печать
Чтоб в оттисках себя передавать.

    Сонет 12

Когда слежу я мерный ход часов,
И вижу: день проглочен мерзкой тьмой;
Когда гляжу на злую смерть цветов,
На смоль кудрей, сребримых сединой;
Когда я вижу ветви без листвы,
Чья сень спасала в летний зной стада,
Когда сухой щетинистой травы
С прощальных дрог свисает борода, -
Тогда грущу я о твоей красе:
Под гнетом дней ей тоже увядать,
Коль прелести, цветы, красоты все
Уходят в смерть, чтоб смене место дать.
От времени бессильны все щиты,
И лишь в потомстве сохранишься ты.

    Сонет 13

О, если б вечно был ты сам собой!
Но ведь своим недолго будешь ты. . .
Готовься же к кончине, друг родной,
И передай другим свои черты.
Твоей красе, лишь данной напрокат,
Тогда не будет края и конца,
Когда твои потомки воплотят
В себе черты прекрасного лица.
Да кто ж позволит дому рухнуть вдруг,
Его не охранив страдой своей
От ярости нещадных бурных вьюг,
Сурового дыханья зимних дней?!
Ты знал отца. Подумай же о том,
Чтоб кто-то мог тебя назвать отцом.

    Сонет 14

Я не по звездам мыслю и сужу;
Хотя я астрономию и знаю,
Ни счастья, ни беды не предскажу,
Ни засухи, ни язв, ни урожая.
И не могу вести я счет дождям,
Громам, ветрам, сулить счастливый жребий,
Предсказывать удачу королям,
Вычитывая предвещанья в небе.
Все знания мои в твоих глазах,
Из этих звезд я черпаю сужденье,
Что живы Правда с Красотой в веках,
Коль ты им дашь в потомстве продолженье.
Иначе будет час последний твой
Последним часом Правды с Красотой.

    Сонет 15

Когда я постигаю, что живет
Прекрасное не более мгновенья,
Что лишь подмостки пышный этот взлет
И он подвластен дальних звезд внушенью;
Когда я вижу: люди, как цветы,
Растут, цветут, кичася юной силой,
Затем спадают с этой высоты,
И даже память их взята могилой, -
Тогда к тебе свой обращаю взор -
Хоть молод ты, но вижу я воочью,
Как Смерть и Время пишут договор,
Чтоб ясный день твой сделать мрачной ночью.
Но с Временем борясь, моя любовь
Тебе, мой милый, прививает новь.

    Сонет 16

Но почему бы не избрать пути
Тебе иного для борьбы победной
С злым временем? Оружие найти
Вернее и надежней рифмы бедной?
Ведь ты теперь в расцвете красоты
И девственных садов найдешь немало,
Тебе готовых вырастить цветы,
Чтоб их лицо твое бы повторяло.
И то, что кисть иль слабый карандаш
В глазах потомства оживить не в силах,
Грядущим поколеньям передашь
Ты в образах, душой и телом милых.
Себя даря, для будущих времен
Своим искусством будешь сохранен.

    Сонет 17

Поверят ли грядущие века
Моим стихам, наполненным тобою?
Хоть образ твой заметен лишь слегка
Под строк глухих надгробною плитою?
Когда бы прелесть всех твоих красот
Раскрыла пожелтевшая страница,
Сказали бы потомки: "Как он лжет,
Небесными творя земные лица".
И осмеют стихи, как стариков,
Что более болтливы, чем правдивы,
И примут за набор забавных слов,
За старосветской песенки мотивы.
Но доживи твой сын до тех времен, -
Ты б и в стихах и в нем был воплощен.

    Сонет 18

Сравнит ли с летним днем тебя поэт?
Но ты милей, умереннее, кротче.
Уносит буря нежный майский цвет,
И лето долго нам служить не хочет.
То ярок чересчур небесный глаз,
То золото небес покрыто тучей,
И красоту уродует подчас
Течение природы или случай.
Но лета твоего нетленны дни,
Твоя краса не будет быстротечна,
Не скажет Смерть, что ты в ее тени, -
В моих стихах останешься навечно.
Жить будешь ими, а они тобой,
Доколе не померкнет глаз людской.

    Сонет 19

У льва, о Время, когти извлеки,
Оставь земле сжирать детей земли,
У тигра вырви острые клыки,
И феникса в его крови спали!
Печаль и радость, тьму и блеск зари,
Весну и осень, бег ночей и дней, -
Что хочешь, легконогое твори,
Но одного лишь делать ты не смей:
Не смей на лике друга моего
Вырезывать следы твоих шагов;
Пусть красота нетленная его
Пребудет образцом для всех веков!
Но можешь быть жестоким, злой Колдун,
В моих стихах он вечно будет юн.

    Сонет 20

Твой женский лик - Природы дар бесценный
Тебе, царица-царь моих страстей.
Но женские лукавые измены
Не свойственны душе простой твоей.
Твой ясный взгляд, правдивый и невинный,
Глядит в лицо, исполнен прямоты;
К тебе, мужчине, тянутся мужчины;
И души женщин привлекаешь ты.
Задуман был как лучшая из женщин,
Безумною природою затем
Ненужным был придатком ты увенчан,
И от меня ты стал оторван тем.
Но если женщинам ты создан в утешенье,
То мне любовь, а им лишь наслажденье.

    Сонет 21

Нет, я не уподоблюсь музе той,
Которая, не зная меры слова
И вдохновляясь пошлой красотой,
Свою любовь со всем сравнить готова.
Приравнивает к солнцу и луне,
Цветам весенним, ярким самоцветам,
В подземной и подводной глубине,
Ко всем на свете редкостным предметам.
Правдив в любви, правдив и в песне я:
Не как златые светочи в эфире,
Блистает красотой любовь моя,
А как любой рожденный в этом мире.
Кто любит шум, пусть славит горячей,
А я не продаю любви своей.

    Сонет 22

Не верю зеркалам, что я старик,
Пока ты сверстник с юностью живою.
Когда лета избороздят твой лик,
Скажу и я, что смерть придет за мною.
Твоя краса - покров души моей,
Сплетенный навсегда с душой твоею.
Твоя в моей, моя в груди твоей -
Так как же буду я тебя старее?!
И потому побереги себя
Для сердца моего - и я ведь тоже
Твое ношу и берегу любя,
На преданную нянюшку похожий.
И если сердце вдруг умрет мое -
То не смогу я возвратить твое.

    Сонет 23

Как на подмостках жалкий лицедей
Внезапно роль забудет от смущенья,
Как жалкий трус, что в ярости своей
Сам обессилит сердце в исступленье,
Так от смущенья забываю я
Любовный ритуал, для сердца милый,
И замолкает вдруг любовь моя,
Своею же подавленная силой.
Так пусть же книги тут заговорят
Глашатаем немым души кричащей,
Что молит о любви и ждет наград, -
Хотя язык твердил об этом чаще.
Любви безмолвной речи улови:
Глазами слышать - высший ум любви.

    Сонет 24

В художника мой превратился глаз, -
Твой образ в сердце впечатлен правдиво.
Он в раме тела моего сейчас,
Но лучшее, что есть в нем - перспектива.
Сквозь мастера глядишь на образ свой,
Его в глуби ты видишь потаенной -
У сердца моего он в мастерской,
Любимого глазами застекленной.
О, как дружны глаза у нас - смотри:
Мои - художник, а твои - оконца;
Чтоб образ твой увидеть там, внутри,
Сквозь них в меня заглядывает солнце.
Но глаз рисует тело лишь одно -
Увидеть сердце глазу не дано.

Вопрос о воде и земле, Dubia

Данте Алигьери

Вопрос о воде и земле. Dubia

Всех и каждого, кто увидит это писание, Данте Алигьери, флорентиец, ничтожнейший среди подлинно философствующих, приветствует именем Того, кто есть источник истины и свет.

Да будет всем вам ведомо, что, когда я находился в Мантуе, встал некий вопрос, по поводу которого многократно возникал шум, касавшийся больше внешней видимости, чем существа дела, так что вопрос этот оставался нерешенным. Вот почему, будучи с детства воспитываем в неуклонной любви к истине, я не мог потерпеть, чтобы помянутый вопрос оставался необсужденным, и мне приятно было раскрыть в отношении него правду, а равно и опровергнуть контраргументы,-- как из любви к истине, так и из ненависти ко лжи. И дабы недоброжелательство многих, привыкших сочинять неправду в отсутствие людей, которым они завидуют, не изменило бы как-нибудь за моей спиной хорошо сказанное, мне захотелось, кроме того, на этих листах, писанных моею собственной рукой, оставить то решение, которое было мною предложено, и очертить пером форму всей диспутации.

Итак, вопрос стоял о положении и фигуре (т. е. о форме) двух стихий, а именно воды и земли; и здесь под словом "форма" я понимаю ту, которую Философ в "Продикаментах" относит к четвертому виду качества. Притом вопрос был ограничен следующей проблемой как началом всей подлежащей отысканию истины: вода в своей сфере, то есть в своей естественной окружности, оказывается ли где-нибудь выше, чем выступающая из вод суша, обычно называемая обитаемой четвертью земли. И доказывалось, что да, на основании многих доводов, из которых я, опустив кое-какие из-за легковесности, сохранил пять, имевших видимость известной убедительности.

Первый довод был таков: невозможно, чтобы у двух окружностей, неодинаково отстоящих друг от друга, был один и тот же центр; окружность воды и окружность земли неодинаково отстоят друг от друга; следовательно... и т. д. Далее аргументация велась так: если центр земли есть центр вселенной, что подтверждается всеми, а все, что в мире имеет положение иное, находится выше, то делалось заключение, что окружность воды выше, чем окружность земли, ибо окружность охватывает со всех сторон этот центр. Бульшая посылка главного силлогизма выводилась как будто из того, что доказано в геометрии, а меньшая посылка -- из показаний чувств, так как мы видим, что в одном месте окружность земли охватывается окружностью воды, а в другом месте нет.

Более благородному телу приличествует более благородное место; вода -более благородное тело, чем земля; следовательно, воде приличествует более благородное место. И так как место тем благороднее, чем оно выше, из-за большей близости к благороднейшему объемлющему телу, то есть к первому небу, следовательно... и т. д. Я не говорю, что место воды выше места земли, а следовательно, вода выше земли, коль скоро положение места и положение того, что находится в этом месте, друг от друга не отличаются. Бульшая и меньшая посылка главного силлогизма этого довода в качестве очевидных опускались.

Третий довод был следующий: всякое мнение, противоречащее показанию чувств, есть плохое мнение; полагать, что вода не находится выше земли, значит противоречить показанию чувств; следовательно, это есть плохое мнение. О первой посылке утверждалось, что она явствует из слов Комментатора в толковании третьей книги "О душе"; вторая, или меньшая, посылка доказывалась на основании опыта моряков, которые, находясь в море, видят горы ниже себя; и они доказывают, ссылаясь на то, что видят эти горы, поднявшись на мачту, с палубы же корабля не видят, а это, надо полагать, происходит оттого, что земля значительно ниже и не достигает хребта моря.

В-четвертых, аргументировалось так: если бы земля не была ниже воды, она была бы совершенно безводной, разумеется в открытой своей части, о которой вопрос ставится; и тогда не было бы ни источников, ни рек, ни озер; противоположное этому мы наблюдаем; потому истинным является суждение, противоположное тому, из которого этот вывод следовал, то есть вода выше земли. Следствие доказывалось на основании того, что вода естественно перемещается книзу, и так как море есть начало всех вод (что является из слов Философа в его "Метеорах"), то, если бы море не было выше, чем земля, вода не двигалась бы к этой земле, коль скоро при всяком естественном движении воды исходное начало движения должно находиться выше.

Далее аргументировалось в-пятых: вода явно наиболее следует движению Луны, что видно из прилива и отлива моря; поскольку, стало быть, круг Луны эксцентричен, представляется разумным, чтобы вода в своей сфере подражала эксцентричности круга Луны и, следовательно, сама была эксцентричной; и, так как этого не может быть иначе как при условии, что она выше земли (это было показано в первом доводе), следует то же самое, что и раньше.

Таким образом, основываясь на этих доводах и не помышляя о других, они пытаются доказать, что их мнение истинное, то есть мнение тех, кто полагает, будто воды выше открытой, или обитаемой, части земли, хотя о противном свидетельствуют и чувства и разум. Ведь, основываясь на чувствах, мы видим, что по всей земле реки стекают как в южное, так и в северное море, как в море восточное, так и в море западное, чего не было бы, если бы начала рек и протяжение их русл не находилось выше поверхности моря. Что же касается разума, это станет ясным дальше; и будет доказано это многими доводами -при выяснении или решении вопроса о положении и форме двух стихий, как это уже намечено было выше.

Порядок будет таков. Во-первых, будет доказана невозможность того, что воды в какой-нибудь части своей окружности выше, чем выступающая из нее или открытая земля. Во-вторых, будет доказано, что эта выступающая земля повсюду выше, чем вся поверхность моря в целом. В-третьих, будут выдвинуты возражения против доказанного и даны опровержения их. В-четвертых, будет показана финальная и действующая причина этого более высокого положения, или выступания земли из воды. В-пятых, будет дано опровержение аргументов, приведенных нами выше.

Я говорю, следовательно, в отношении первого пункта, что, если бы вода, рассматриваемая в пределах своей окружности, была где-нибудь выше, чем земля, это по необходимости происходило бы одним из двух указываемых далее способов: либо вода была бы эксцентричной, как утверждали первый и пятый доводы, либо вода, будучи концентричной, имела бы какой-нибудь бугор и здесь выступала бы над землею; иных способов нет, что достаточно ново для того, кто вдумается в это. Но ни то ни другое невозможно; следовательно, невозможно и то, из чего или благодаря чему получалось либо то, либо другое. Вывод явствует на основании "места" тоники, называемого locus a sufficienti divisione causae; невозможность консеквента станет явной из того, что будет доказано дальше.

Таким образом, для уяснения последующего нужно сделать два предположения: во-первых, что вода естественно движется книзу; во-вторых, что вода есть от природы текучее тело, не ограничиваемое посредством собственной границы. И если кто-нибудь станет отрицать оба эти принципа или один из них, то к нему предлагаемое дальше решение не относится; ведь с отрицающим принципом какой-либо науки не следует вести спора в пределах этой же самой науки, как явствует из первой книги "Физики"; притом эти принципы найдены посредством чувств и индукции, каковым свойственно такие принципы отыскивать, что явствует из первой книги "Никомаховой этики".

Итак, до опровержения первого члена консеквента, я говорю, что невозможно воде быть эксцентричной. Доказываю я это так. Если бы вода была эксцентричной, получались бы три невозможных следствия. Первое -- что вода была бы способна естественным образом двигаться и кверху и книзу; второе -что вода не двигалась бы книзу по той же линии, что и земля; третье -- что тяжесть предицировалась бы омонимически о той и другой. Все это представляется не только ошибочным, но и невозможным.

Заключение разъясняется так. Пусть небо будет изображено посредством окружности, на которой обозначено три креста, вода -- посредством той, где обозначено два, а земля -- где один; и пусть центром неба и земли будет точка, где стоит А, а центр эксцентричной воды -- точка, где стоит В, как это видно на вычерченном здесь чертеже. Я утверждаю, следовательно, что, если вода находится в А и имеет открытый для нее проход, она естественно будет двигаться к В, ибо всякое тяжелое тело естественно движется к центру своей окружности; и так как движение от А к В есть движение кверху (поскольку А находится абсолютно внизу в отношении всего прочего), вода станет естественно двигаться вверх. И это была та первая невозможность, о которой говорилось выше. Кроме того, пусть в Z находится комок земли и там же -- некоторое количество воды и пусть отсутствует всякая помеха; поскольку, стало быть, по сказанному, все тяжелое движется к центру собственной окружности, земля станет двигаться по прямой линии к А, а вода -- по прямой линии к В; но это должно будет происходить по разным линиям, как явствует из чертежа; сказанное не только невозможно, но этому посмеялся бы Аристотель, если бы услышал. И это было второе, что нужно было разъяснить. Третье же я разъясняю так: тяжелое и легкое суть страдательные состояния простых тел, движущихся прямолинейно; притом легкие тела движутся кверху, а тяжелые -- книзу. Ведь я подразумеваю под тяжелым и легким нечто способное к движению, как полагает это Философ в сочинении "О небе и вселенной". Если, таким образом, вода двигалась бы к В, а земля к А, поскольку обе они тяжелые тела, они двигались бы книзу в разные места, а для этого не может быть одно и то же основание, коль скоро одно положение -абсолютно низкое, а другое -- низкое относительно. И так как различие в отношении целей свидетельствует о различии в том, что ради этих целей существует, ясно, что у воды и у земли будет различное основание подвижности; а так как различие основания вместе с тождеством обозначения создает эквивокацию, что явствует из слов Философа в "Антепредикаментах", то, следовательно, тяжесть омонимически предицируется о воде и земле, и это был третий пункт заключения, который надлежало разъяснить. Таким образом, это становится ясным на основе подлинного доказательства из рода тех, посредством которых я доказал неверность того, что вода не эксцентрична. И это был первый член консеквента главного заключения, который надлежало опровергнуть.

Новая жизнь

Данте Алигьери

Новая жизнь

I

В этом разделе книги моей памяти1, до которого лишь немногое заслуживает быть прочитанным, находится рубрика, гласящая: "Incipit vita nova"2*. Под этой рубрикой я нахожу слова, которые я намерен воспроизвести в этой малой книге, и если не все, то по крайней мере их сущность.

II

Девятый раз после того, как я родился, небо света приближалось к исходной точке в собственном своем круговращении1, когда перед моими очами появилась впервые исполненная славы дама, царящая в моих помыслах, которую многие -- не зная, как ее зовут,-- именовали Беатриче2. В этой жизни она пребывала уже столько времени, что звездное небо передвинулось к восточным пределам на двенадцатую часть одного градуса3. Так предстала она предо мною почти в начале своего девятого года, я уже увидел ее почти в конце моего девятого. Появилась облаченная в благороднейший кроваво-красный цвет, скромный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подобало юному ее возрасту. В это мгновение -- говорю поистине -- дух жизни4, обитающий в самой сокровенной глубине сердца, затрепетал столь сильно, что ужасающе проявлялся в малейшем биении. И, дрожа, он произнес следующие слова: "Ессе deus fortior me, qui veniens dominabitur mihi"**. В это мгновение дух моей души5, обитающий в высокой горнице, куда все духи чувств несут свои впечатления, восхитился и, обратясь главным образом к духам зрения, промолвил следующие слова: "Apparuit iam beatitudo vestra"6***. В это мгновение природный дух7, живущий в той области, где совершается наше питание, зарыдал и, плача, вымолвил следующие слова: "Heu miser, quia frequenter impeditus ero deinceps"8****. Я говорю, что с этого времени Амор9 стал владычествовать над моею душой, которая вскоре вполне ему подчинилась. И тогда он осмелел и такую приобрел власть надо мной благодаря силе моего воображения, что я должен был исполнять все его пожелания. Часто он приказывал мне отправляться на поиски этого юного ангела; и в отроческие годы я уходил, чтобы лицезреть ее. И я видел ее, столь благородную и достойную хвалы во всех ее делах, что, конечно, о ней можно было бы сказать словами поэта Гомера: "Она казалась дочерью не смертного, но Бога"10. И хотя образ ее, пребывавший со мной неизменно, придавал смелости Амору, который господствовал надо мною, все же она отличалась такой благороднейшей добродетелью, что никогда не пожелала, чтобы Амор управлял мною без верного совета разума, в тех случаях, когда совету этому было полезно внимать. И так как рассказ о чувствах и поступках столь юных лет может некоторым показаться баснословным, я удаляюсь от этого предмета, оставив в стороне многое, что можно было извлечь из книги, откуда я заимствовал то, о чем повествую, и обращусь к словам, записанным в моей памяти под более важными главами.

III

Когда миновало столько времени, что исполнилось ровно девять лет после упомянутого явления Благороднейшей1, в последний из этих двух дней случилось, что чудотворная госпожа предстала предо мной облаченная в одежды ослепительно белого цвета2 среди двух дам, старших ее годами. Проходя, она обратила очи в ту сторону, где я пребывал в смущении, и по своей несказанной куртуазности, которая ныне награждена в великом веке3, она столь доброжелательно приветствовала меня, что мне казалось -- я вижу все грани блаженства. Час, когда я услышал ее сладостное приветствие, был точно девятым этого дня. И так как впервые слова ее прозвучали, чтобы достигнуть моих ушей, я преисполнился такой радости, что, как опьяненный, удалился от людей; уединясь в одной из моих комнат, я предался мыслям о куртуазнейшей госпоже. Когда я думал о ней, меня объял сладостный сон, в котором мне явилось чудесное видение4. Мне казалось, что в комнате моей я вижу облако цвета огня5 и в нем различаю обличье некого повелителя, устрашающего взоры тех, кто на него смотрит. Но такой, каким он был, повелитель излучал великую радость, вызывавшую восхищение. Он говорил о многом, но мне понятны были лишь некоторые слова; среди них я разобрал следующие: "Ессe dominus tuus"*. В его объятиях, казалось мне, я видел даму, которая спала нагая, лишь слегка повитая кроваво-красным покрывалом. Взглянув пристально, я в ней узнал госпожу спасительного приветствия, соизволившую приветствовать меня днем. И в одной из рук своих, казалось мне, Амор держал нечто объятое пламенем, и мне казалось, что он произнес следующие слова: "Vide cor tuum"**. Оставаясь недолго, он, казалось мне, разбудил спящую и прилагал все силы свои, дабы она ела то, что пылало в его руке; и она вкушала боязливо. После этого, пробыв недолго со мной, радость Амора претворилась в горькие рыдания; рыдая, он заключил в свои объятия госпожу и с нею -- чудилось мне -- стал возноситься на небо6. Я почувствовал внезапно такую боль, что слабый мой сон прервался и я проснулся. Тогда я начал размышлять о виденном и установил, что час, когда это видение мне предстало, был четвертым часом ночи: отсюда ясно, что он был первым из последних девяти ночных часов7. Я размышлял над тем, чту мне явилось, и наконец решился поведать об этом многим из числа тех, кто были в это время известными слагателями стихов8. И так как я сам испробовал свои силы в искусстве складывать рифмованные строки, я решился сочинить сонет, в котором приветствовал бы всех верных Амору, прося их высказать то, что думают они о моем видении. И я написал им о сне. Тогда я приступил к сонету, начинающемуся: "Влюбленным душам..."9

Влюбленным душам посвящу сказанье,

Дабы достойный получить ответ.

В Аморе, господине их,-- привет! -

4 Всем благородным душам шлю посланье.

На небе звезд не меркнуло сиянье,

И не коснулась ночь предельных мет -

Амор явился. Не забыть мне, нет,

8 Тот страх и трепет, то очарованье!

Мое, ликуя, сердце он держал.

В его объятьях дама почивала,

11 Чуть скрыта легкой тканью покрывал.

И, пробудив, Амор ее питал

Кровавым сердцем, что в ночи пылало,

14 Но, уходя, мой господин рыдал.

Этот сонет делится на две части10: в первой я шлю приветствие, испрашивая ответа, во второй указываю, на что я жду ответа. Вторая часть начинается: "На небе звезд не меркнуло сиянье..."

Мне ответили многие, по-разному уразумевшие мой сонет. Мне ответил и тот, кого я назвал вскоре первым своим другом. Он написал сонет, начинающийся: "Вы видели пределы упованья..."11 Когда он узнал, что я тот, кто послал ему сонет, началась наша дружба. Подлинный смысл этого сна тогда никто не понял, ныне он ясен и самым простым людям.

IV

С тех пор как мне предстало это видение, мой природный дух оказался стеснен в своих проявлениях, так как душа моя была погружена в мысли о Благороднейшей. Таким образом, по прошествии краткого времени я стал слабым и хилым, так что многим моим друзьям было тяжко смотреть на меня, а иные, полные зависти и любопытства, стремились узнать то, что я хотел скрыть ото всех. Но я, заметив недоброжелательность их вопросов, по воле Амора, руководившего мною сообразно с советами разума, отвечал им, что тот, кем я столь измучен,-- Амор. Я говорил об Аморе, так как на лице моем запечатлелось столько его примет, что скрывать мое состояние было невозможно. А когда меня спрашивали: "Из-за кого тебя поражает этот Амор?" -- я смотрел на них, улыбался и ничего не говорил им.

V

Однажды Благороднейшая пребывала в том месте, где раздавались похвалы преславной королеве небес, я же был там, откуда мог лицезреть блаженство моих дней. Между нами по прямой линии, идущей от нее ко мне, сидела некая благородная дама весьма приятной наружности. Она часто смотрела на меня, удивленная взглядами, которые, казалось, устремлялись к ней. Тогда многие заметили ее взоры, и столь привлекла она на себя внимание, что, удаляясь, я слышал, как люди говорили за моей спиной: "Посмотри, как он терзается из-за этой дамы". Они называли ее по имени, и я понял, что говорили они о той, которая находилась посреди линии, исходившей от Благороднейшей Беатриче и кончавшейся моими глазами. Тогда я вполне успокоился, убедившись, что взгляд мой не открыл другим тайны моей в этот день. С тех пор я решил, что эта дама будет моей завесой, скрывающей истину1, и столь в этом преуспел в течение краткого времени, что многие обо мне говорившие полагали, что знают тайну мою. Благодаря этой даме месяцы и годы скрывал я мои помыслы. И чтобы заставить других в это поверить, я написал для нее несколько малых стихотворений2, из которых достойны быть упомянутыми здесь лишь те, которые относятся к Беатриче; поэтому я оставляю их в стороне, за исключением того немногого, что может послужить для прославления Благороднейшей.

VI

Я говорю, что в то время, как эта госпожа служила завесой великой любви, мною завладевшей, я решился упомянуть имя Благороднейшей в окружении имен многих дам, и особенно благородной госпожи, о которой я говорил. И я избрал имена шестидесяти самых красивых дам того города, где моя дама родилась1 по воле Всевышнего, я сочинил послание в форме сирвентезы2, которое я здесь приводить не буду. И я совсем бы не упомянул о нем, если бы в этом послании имя моей дамы не соблаговолило чудесно прозвучать среди других имен на девятом месте.

VII

Дама, благодаря которой я так долго скрывал мою любовь, должна была покинуть упомянутый город1 и отправиться в дальние края. Удрученный тем, что лишаюсь столь прекрасной защиты, я ощутил скорбь, нежданную мною. И, полагая, что, если я не буду говорить об отъезде этой дамы с горестью, люди раньше догадаются о том, чту я скрываю, я решился сочинить "жалобу"2 в форме сонета. Этот сонет я привожу, ибо дама моя была непосредственной причиной многих слов, в нем заключенных, как это очевидно всем, способным его понять. Тогда я произнес следующий сонет, начинающийся: "О вы, идущие..."

О вы, идущие любви путями,

Молю, взгляните сами,

На свете есть ли муки тяжелей?

Задумайтесь над этими словами -

5 Узнаю вместе с вами,

Где ключ во мне к обители скорбей.

Амор-владыка осветил лучами

И одарил дарами

Меня не по заслугам; так я жил.

10 И за моими слышал я плечами:

"Какими он делами

Такую легкость сердца заслужил?"

Я утерял былое дерзновенье,

Что возбудил моей любви тайник.

15 He выразит язык

Мое несчастье и мое томленье.

И я -- как тот, кто головой поник,

Скрывая взора скорбного смущенье,

Вы радости волненье

20 Лишь видите -- я скорбь таить привык.

Сонет заключает в себе две части: в первой я обращаюсь к верным Амору словами пророка Иеремии3: "О vos omnes, qui transitis per viam, attendite er videte, si est dolor sicut dolor meus"*, равным образом я прошу их приклонить ухо к словам моим. Во второй части я рассказываю о том, в какое состояние привел меня Амор, но понимая это состояние иначе, чем явствует из конца сонета; я говорю также о том, чту мною утеряно. Вторая часть сонета начинается: "Амор-владыка..."

VIII

После отъезда этой благородной дамы повелителю ангелов было угодно призвать ко славе своей юную даму благородного облика, которая была всем дорога в упомянутом городе. Я видел, как возлежит ее бездыханное тело, жалостно оплакиваемое многими дамами. Тогда я вспомнил, что видел усопшую в обществе Благороднейшей, и не смог удержаться от слез; пребывая в слезах, я решил сказать несколько слов о ее смерти в воздаяние за то, что я видел ее некогда с моею дамой. Этого предмета я коснулся в последней части слов, мною сложенных, как это ясно тем, кто умеет слышать. Я написал два сонета; первый начинается: "Амор рыдает...", а второй: "О неприятельница состраданья..."

Амор рыдает1, и рыдать должны

Влюбленные. Причину слез узнают:

Здесь дамы к милосердию взывают,

4 И скорбью очи их поражены.

Краса и молодость погребены

Презренной смертью. Все, что восхваляют

На этом свете, пелены скрывают;

8 И сердца тайники обнажены.

Любви владыка даме честь воздал,

И было истинно его явленье.

11 Амор, склонясь над дамой, плакал сам,

Но, взор свой обращая к небесам,

Благой души узрел он вознесенье;

14 И лик усопшей радостью сиял.

Первый сонет делится на три части: в первой я призываю верных Амору и побуждаю их к плачу, ибо сам владыка их рыдает. Я говорю также, что они узнают причину слез, чтобы убедить их выслушать меня; во второй части я повествую об этой причине; в третьей я говорю о чести, которую Амор воздал даме. Вторая часть начинается: "...здесь дамы...", третья: "Любви владыка..."

О неприятельница состраданья,

Мать древняя страданья,

О смерть, неумолимый судия!

В тебе -- вся скорбь земного бытия.

5 Иду, задумчив, я,

Уста устали клясть твои прозванья.

Твои нарушил я очарованья.

Поведаю деянья

Преступные, ничто не утая,

10 Дабы вина открылась всем твоя.

В сердца печаль лия,

Я вновь влюбленных вызову рыданья.

Куртуазии высшее стремленье

И добродетель покидают свет.

15 Беспечность юных лет

Изгнало древней смерти дерзновенье.

Вы видели блаженное успенье.

Но кто она? Что всем скажу в ответ?

Услышит тот ее привет,

20 Кто в грешном мире обретет спасенье.

Сонет разделен2 на четыре части: в первой я называю смерть теми именами, которые она заслужила; во второй, обращаясь к ней, я говорю о причине, заставившей меня ее проклинать; в третьей я ее хулю; в четвертой я обращаюсь к неопределенному лицу, хотя в мыслях моих я знаю, кто это. Вторая начинается: "В тебе -- вся скорбь..."; третья: "Поведаю деянья..."; четвертая: "Услышит тот..."

IX

После смерти юной дамы, по прошествии нескольких дней, случилось, что я должен был покинуть упомянутый город и уехать в тот край, где пребывала благородная дама, бывшая моей защитой. Место, куда я направлялся, не было столь удалено, как то, где она находилась. Это путешествие1 было тягостно для меня, ибо я удалялся от моего блаженства, и вздохи не в силах были рассеять печаль моего сердца, хотя я был не один, а в обществе многих. Тогда в моем воображении появился пресладостный владыка, который управлял мною силою добродетели благороднейшей дамы. Предстал как пилигрим, облаченный в убогие одежды. Он казался мне смущенным и смотрел в землю. Лишь порой взоры его обращались к реке, прекрасной, быстрой, прозрачной2, протекавшей вдоль моего пути. И мне показалось, что Амор звал меня и что он произнес следующие слова: "Я прихожу от дамы, столь долго бывшей твоей защитой. Она вернется не скоро. Поэтому сердце твое, к ней обращенное по моему велению, я взял и понесу его другой даме, которая станет твоей защитой, подобно тому как ею была отсутствующая". И он назвал ее по имени, так что я хорошо понял, кто была она. "Все же, если ты захочешь выразить то, что я поведал,-- продолжал он,-- скажи так, чтобы невозможно было различить кажущуюся твою любовь к одной от подобной же любви к другой". Когда он произнес эти слова, видение мгновенно исчезло, ибо Амор проник в меня с такой силой, что слил свою сущность с моею3. С изменившимся лицом, погруженный в раздумья, я весь день скакал на коне, часто вздыхая. По прошествии дня я сочинил сонет на этот случай, начинающийся: "Позавчера..."

Позавчера я на коне скакал,

Задумавшись, исполненный тревоги.

И мне Амор явился средь дороги,

4 В одеждах легких странника предстал.

Как будто бы господство утерял,

Смиренномудрый, грустный и убогий,

Склонив главу, покинул он чертоги,

8 И, мнилось мне, людей он избегал.

По имени окликнул он меня

И мне сказал: "Тот край я посетил,

11 Где повелел, чтоб сердце пребывало.

Ты обретешь иное покрывало".

И столь с моей свою он сущность слил,